Портал-Credo.Ru Версия для печати
Опубликовано на сайте Портал-Credo.Ru
29-07-2011 12:53
 
Г.С. Померанц. Дороги духа и зигзаги истории. Часть 4. Памяти одинокой тени. К читателям статьи Л.Люкса. Технология власти и власть технологии. С надеждой на воскресение. [религия и культура]

Памяти одинокой тени

Прошло несколько лет, как я веду борьбу за добрую память Ольги Григорьевны Шатуновской, одной из самых замечательных женщин в политической истории России. Кампания против нее началась с сообщения, озвученного одной из ведущих телекомпаний, будто Сталин был непричастен к убийству Кирова. Это открытие приписывалось группе независимых историков, имена которых не назывались. Я воспользовался случаем и во время передачи, посвященной моей жизни, минут двадцать говорил не о себе, а о Шатуновской и об ее расследовании, проведенном от имени комиссии Шверника. В ответ анонимные исследователи объявили, что расследование Шатуновской – "фальсификация века, совершенная в угоду Хрущёву". Это была грубая ложь: Шатуновская презирала Хрущёва за трусость, за то, что он не решился опубликовать труд ее жизни – резюме огромного дела в 64 томах. С тех пор было еще несколько исследований. Исследовались даже брюки Кирова. Но не ставился вопрос, на который Шатуновская ответила: почему руководство ленинградского НКВД дважды отпускало Николаева, задержанного охраной Кирова, и возвращало ему оружие? По чьему приказу действовал Запорожец, назначенный заместителем начальника ленинградского НКВД после XVII съезда?

И ради чего забрасывать грязью женщину, раскрывшую одно из крупнейших в истории преступлений? Ради призрака имперского величия, исчезнувшего, когда его перестали подпитывать кровью? Ради маньяка власти, упивавшегося человеческими страданиями? Ради живого воплощения образа, созданного в романе "1984-й год": "Не насилие для революции, а революция для насилия, для того чтобы наступать сапогом на человеческое лицо?". Я слишком стар, чтобы надеяться перебороть этот соблазн, но не могу молчать.

Какие документы можно было исследовать в 90-е годы? Когда все свидетели умерли? Когда всё, собранное Шатуновской от имени комиссии Шверника, было тщательно просмотрено после свержения Хрущёва и всё компрометирующее было уничтожено или подменено под внимательным наблюдением М.А.Суслова? Журналистское расследование Целмса в 1990 г. установило, что уцелел только список документов, посланных комиссией Шверника в Политбюро, за подписями Шверника и Шатуновской. Самих документов не было. И еще один конец не удалось спрятать в воду: сохранилось частное письмо хирурга Мамушина с признанием, что он нарушил свой долг и солгал, приписав смерть Борисова, охранника Кирова, аварии автомашины. Аварии не было, Борисов был убит ударом тяжелым предметом по голове. Сейчас, наверное, и этих документов нет. И нет образа самой Шатуновской, которую я знал более 20 лет и который стоит перед моими глазами.

Когда мы познакомились с ней, она поразила меня вопросом: "Читали ли вы в "Правде" статью такого-то (фамилию я тут же забыл)? Он пишет, что Бога нет". Я очень удивился. Все друзья Шатуновской, которых я знал, твердо не верили в Бога. Это было своего рода антиверой большевизма. "А откуда вы знаете, что Бог есть?" – спросил я. В ответ Ольга Григорьевна рассказала мне о ночи в ссылке, несколько напомнившей мне то, что я читал у Флоренского. Передать такие переживания трудно, но все же попытаюсь это сделать: вас вырывает из пространства и времени, и вы сознаете, что мир не исчерпывается пространством, временем и материей. Ольга Григорьевна с тех пор не сомневалась, что за словом "Бог" стоит какая-то реальность, но церковной литературы не любила, она казалась ей вульгаризацией тайны. Любила только стихи о Боге. Ей понравились стихи Зинаиды Миркиной, показалось, похоже на Тагора.

– "Гитанджали" я в 16 лет готова была носить на груди, – сказала Ольга Григорьевна.
– Почему же вы не сохранили эту книгу?
– Пришли ходоки из деревни, и я отдала им всю свою библиотеку.
– Зачем в деревне Тагор?
– Что вы, разве я могла так рассуждать? Революция – значит все общее. Все мои друзья погибли на фронтах…

Какова была сила революционного взрыва, что девушки, подобные Оле, становились солдатами революционных партий! Не стану пересказывать подробности ее пути, ее биографию. Об этом – в моей книге "Следствие ведет каторжанка" (М., 2004). Только несколько предложений. Девочка из обеспеченной семьи инженера на бакинских заводах не могла спокойно видеть, как каждый месяц с их большого двора выносили детские гробики. В 15 лет, вместе с сыном Степана Шаумяна, вступила в партию большевиков. Из-за этого она оказалась старой большевичкой, членом партии с дореволюционным стажем (в несколько месяцев). В 1918 г. (ей было тогда 16) – секретарша Степана Шаумяна. В конце того же года приговорена турками к повешению. Новый министр внутренних дел, бывший школьный товарищ Шаумяна, заменяет казнь высылкой. Во Владикавказ приходят белые, Оля остается с друзьями, больными тифом, заболевает сама, полуживой ее вывозят на арбе с коврами в Тифлис, оттуда она возвращается в Баку для подпольной работы. Пробирается через несколько границ и фронтов с письмом к Ленину, – в общем, хватило бы на сериал, причем без всякого вранья.

После взятия Баку Красной Армией ее дважды выпроваживают из родного города за бунтарские выступления против местного руководства (впоследствии на этом материале был построен донос местного сатрапа Багирова, ставленника Берии); на курсах марксизма-ленинизма она попадается на глаза Кагановичу, он зачисляет ее в аппарат МК. Культ, окружавший имя Ленина (а потом Сталина), захватывает ее, подавляет природный ум. Только в 1937 году приходит вопрос: а не фашизм ли это?

Додумывать пришлось уже после ареста: в застенках, на Колыме, в бессрочной ссылке. До конца вопрос о природе сталинизма никогда не решила, так же как другой, связанный с первым: а не был ли Сталин профессиональным провокатором? Мы с ней об этом часто беседовали. Во всяком случае, пропасть между собой и сталинистами она чувствовала всей своей ободранной кожей. Только уступая уговорам друзей по ссылке, послала в Москву короткую записку: "Никита Сергеевич, Вы сами знаете, что я не враг народа. Шатуновская".

Оказалось, что именно такой, какой стала, с зарядом протеста и борьбы за справедливость, она была нужна. Некому было проводить реабилитацию политических заключенных. Сталинисты саботировали. Хрущёв назначает ее членом Комиссии Партийного Контроля.

Первым ее шагом на этой должности был отказ от пакета. Теперь не все знают, что это такое: "черный нал" партийной номенклатуры, не проходивший через бухгалтерию, не облагавшийся налогом, не учитывавшийся при уплате партийных взносов. Кажется, это было придумано как монетаризация закрытых распределителей. Хрущёв, под влиянием Ольги Григорьевны, отменил пакеты. Можно понять, как ее возненавидели.

Вторым шагом была борьба за участие бывших зэков в комиссиях, разъехавшихся по лагерям, разбирать дела на месте. В большей части комиссий зэки были введены.

Третьим шагом была отмена бессрочной ссылки как меры наказания, отсутствовавшей в уголовных кодексах республик. Решение, подготовленное Шатуновской, было принято Политбюро, но Маленков тайно распорядился не придавать ему обратной силы, рассматривать только как указание на будущее. Шатуновская добилась того, что Пегов, родственник партийного идеолога Суслова, фактически руководивший Президиумом Верховного Совета, был снят с работы, решение Политбюро стало государственным законом и вся бессрочная ссылка, без разбора дел, получила паспорта и разъехалась по домам, добиваться реабилитации уже из дому.

Однако главное дело ждало впереди. После XX съезда была создана комиссия для расследований убийства Кирова. Кроме председателя, Шверника, в комиссию входили Генеральный прокурор Руденко, председатель КГБ Шелепин, заведующий одним из отделов ЦК Миронов и член Комиссии Партийного Контроля Шатуновская. Работала она одна, с несколькими выбранными ею помощниками. Полномочия у нее были большие, но с чего начать?

В личном архиве Сталина перед ней стояли ряды несгораемых шкафов. Там можно было рыться годами. В порыве вдохновения она обратилась к заведующему архивом, по слухам – человек Маленкова, и сумела убедить его, выполняя решения XX съезда, выдать ей документы о роли Сталина в декабре 1934 г. На другой день он выдал ей планы ленинградского и московского террористических центров, написанные рукой Сталина. Зиновьева и Каменева он сперва записал в ленинградский центр (т.е. на немедленный расстрел), а потом зачеркнул и перенес в московский (для показательного процесса). Судебная экспертиза подтвердила подлинность сталинского почерка.

Состав ленинградского центра Сталин набрал, зайдя в секретно-политический отдел Ленинградского НКВД. Он взял картотеку зиновьевцев и наобум выбрал оттуда несколько карточек. Это подтвердили сержанты, работавшие тогда в архиве и за прошедшие годы ставшие офицерами. По случаю погребения Кирова весь террористический центр был расстрелян. Я помню, что советская пресса критиковала буржуазную газету "Таймс", назвавшую этот расстрел "языческими похоронами".

Надо было теперь понять, кто толкал руку убийцы Кирова Леонида Николаева. И тут на ловца сам вышел зверь. Опарин, директор завода, знавший Шатуновскую по работе ее в промышленном отделе МК, пришел и рассказал то, что знал от своего друга Пальчаева, прокурора Ленинградской области, присутствовавшего при первом допросе. Николаев, упав на колени, кричал: это они, они меня четыре месяца уламывали, чтобы я это сделал. Они возвращали мне оружие… Сталин ударил его ногой в лицо, и все принялись бить Николаева, пока тот не потерял дар речи.

Пальгов не сомневался, что всех свидетелей расстреляют, и не стал дожидаться, застрелился сам. Но рассказ его уцелел в устах Опарина. Теперь надо было найти еще хоть одного свидетеля свидетельств. После допроса сотен ленинградцев один такой нашелся. Им оказался Дмитриев; ему рассказывал Чудов, второй секретарь ЛК. Чудова расстреляли вместе с женой, а Дмитриева Сталин не учел. Дмитриев и Опарин, не знакомые друг с другом, дали письменные показания.

Но откуда я это знаю? По рассказам Ольги Григорьевны. Родные издали целую книгу таких рассказов, но это не судебные документы. Впрочем, недавно я натолкнулся на третьего свидетеля свидетельства. Встретил на остановке знакомого, Владимира Ильича Илюшенко, стал рассказывать о допросе Николаева – и вдруг Илюшенко, перебив меня, стал продолжать: "и кавказским сапожком в лицо…".

– Откуда вы знаете?
– От отца. Он работал в органах и многое знал. Разумеется, человек, который ему рассказал эту сцену, расстрелян. У Сталина была поразительная память на имена и лица…

Мы провели с В.И.Илюшенко совместную передачу по "Софии", с прямым эфиром, в котором большинство голосов поддерживало нас. Мы предлагаем повторить этот разговор по любой программе телевидения. Если нужно – перед барьером. Пусть зрители столкнутся лицом к лицу с теми, кто верит Шатуновской, и с другими – кто считает ее выжившей из ума старухой или лгуньей. Я общался с ней более двадцати лет и ручаюсь головой, что ясность ума она сохранила до смерти и никогда не путала фактов с домыслами. К примеру, ей очень хотелось, чтобы сотрудничество Сталина с охранкой было доказано, но она решительно отбрасывала домыслы и признавала, огорчаясь, что доказать ей здесь ничего не удалось. А вот убийство Кирова – здесь все было доказано, только документы Суслов истребил. И я не могу ей не верить.

Однако вернемся к Шатуновской. Она присутствовала на XVII партийном съезде с гостевым мандатом и запомнила, что кулуары гудели возмущенными голосами; говорили о голоде, о падеже скота… На трибуну никто не решался с этим выйти. Культ уже сложился. Выступить против Сталина – все равно что похулить Мохаммеда в Мекке. Но почему делегаты не воспользовались тайным голосованием? И вот пошла Шатуновская в архив и посчитала бюллетени. Не хватало 289 штук. Стала наводить справки о членах Счетной комиссии. Их было 60 человек. Почти все расстреляны. Но уцелел член Счетной комиссии Верховых и рассказал все, как было. Фамилия Сталина была вычеркнута 292 раза. Верховых пошел с этой цифрой к Кагановичу; тот, вместе с ним, к Сталину. "А сколько человек вычеркнули Кирова? – Трое. – Напишите и мне три, а остальные бюллетени сожгите". Впоследствии, вступив в антипартийную группировку Маленкова, Кагановича, Молотова с примкнувшим к ним Шепиловым, Каганович был вызван на допрос и подтвердил, что бюллетени сжигал он лично.

Сталин в эту ночь уже знал об импровизированном совещании на квартире Орджоникидзе (присутствовали Киров, Косиор, Шеболдаев и др.). Орджоникидзе предложил голосованием выразить недоверие Сталину и убедить его уступить первое место Кирову, перейдя на достаточно престижный пост председателя Совнаркома. Киров отказался от предложенной ему роли, он не решался взять на себя ответственность за страну перед лицом Гитлера. На другой день Сталин вызвал Кирова к себе (кто-то донес или подслушал). Киров подтвердил все, что было, и объяснил, что недовольство товарищей вызывает стиль руководства Сталина. Простились внешне вежливо, но придя домой, Киров сказал: моя голова лежит на плахе. Это подтвердили родные Кирова и Орджоникидзе, оставленные в живых, чтобы сохранить легенду о великой дружбе.

По-видимому, Сталину удалось убедить своих ближайших соратников, что тайная оппозиция хуже явной и должна быть искоренена так же, как искоренено было сопротивление крестьянства – ликвидацией кулачества на основе сплошной коллективизации. Ликвидации подлежали высшие слои номенклатуры – партийной, советской и военной. Собственное мнение даже после смерти Сталина оставалось криминальным сочетанием слов. Оно должно было уступить место слепому послушанию. Молотов всю жизнь продолжал считать, что Большой террор дал нам победу, уничтожив "пятую колонну". Предполагаемой пятой колонной были и 18 расстрелянных командармов (по-нынешнему генералов армии), 18 из 20. Эти доведенные до паранойи меры безопасности дали Гитлеру надежду за два месяца разгромить обезглавленную армию. Но здесь мы выходим за рамки темы: военными Ольга Григорьевна не занималась, дело Тухачевского, Якира, Уборевича и прочих расследовали другие. Дело это было политически простым и поэтому легко удалось довести его до конца.

Ольга Григорьевна довела до конца только одно дело: массовую реабилитацию поодиночке. Подготовлено было к общей реабилитации дело Бухарина и Рыкова, но это не прошло. Хрущёв плакал, читая составленное Шатуновской резюме, восклицал по телефону: "Что мы наделали! Что мы наделали!" – и не решился пойти против большинства ЦК. Реабилитация Бухарина тянула за собой реабилитацию его идей (за которые в Китае ухватился Дэн Сяопин): мягкий переход к рыночной экономике, без шоковой терапии, с "врастанием кулака в социализм", с отказом от некоторых властных полномочий в пользу частной инициативы. А к этому номенклатура, привыкшая к положению маленького Сталина в каждой области, в каждом районе, даже к 1990 г. не приготовилась.

Шатуновская умела влиять на Хрущёва. Временами она казалась "серым преосвященством" при господине кардинале. Как-то и Фурцева приезжала к ней советоваться (оставив свою машину за несколько кварталов в стороне). Но господина кардинала легко было заводить и толкать то туда, то сюда. К тому же гэбэшники, сидевшие в узлах связи, просто не соединяли Ольгу Григорьевну с Никитой Сергеевичем, ей приходилось пробиваться то через Анастаса Ивановича Микояна, то через Нину Петровну, жену Хрущева, – а в итоге у Шатуновской, за время работы в КПК, накопилось больше инфарктов, чем дел, доведенных до конца. Публикация дела об убийстве Кирова была отложена на 15 лет (Ольга Григорьевна назвала это политическим самоубийством и была права: Суслов не стал ждать пятнадцати лет, Хрущёв был свергнут через два года). Все попытки завести дела о коррупции неизбежно кончались провалом: круговая порука коррупционеров была непробойной.

Выйдя в отставку, Ольга Григорьевна беспомощно наблюдала, как разваливался главный труд ее жизни, дело в 64 томах, и старалась сохранить в памяти исчезнувшие документы. Это был один из последних кругов ада, через который она прошла. Застенок, крики женщин под пыткой (одну из ее подруг вешали за ноги), "холодные, мрачные трюмы" парохода, подбрасываемого бурей в Охотском море, морозы Колымы, встреча в Москве с второй семьей своего мужа, писавшего ей в лагерь нежные письма, второй арест, тяжелый для каждого повторника, бессрочная ссылка – и беспрерывная, повседневная травля со стороны сталинистов, окружавших ее в КПК. И после всего – одиночество квартиры на Кутузовском с постоянным упражнением памяти, мешавшим сосредоточенности на главном для души в последние годы; наконец – болезнь и смерть любимого старшего сына, верного ей в годы ее тюремной и лагерной жизни… И все же на девяностом году жизни хватило сил развязать дискуссию в "АИФ", в "Известиях", в "Литературной газете" и уже накануне смерти написать блестящую по лаконизму статью, в которой собраны все основные факты о провокационном убийстве, с которого начался Большой террор. Каково ей "оттуда" наблюдать попытки заполнить идеологический вакуум призраком "человекоорудия дьявола", как назвал Сталина великий русский поэт Даниил Андреев.

Но всё минется, только правда останется. И если памятник Сталину будет сооружен, то на постаменте его выбьют стихи Мандельштама о "кремлевском горце" или стихи Ахматовой:

В Кремле не можно жить. Преображенец прав.
Там древней ярости еще кишат микробы:
Бориса дикий страх, всех Иоаннов злобы
И самозванца спесь взамен народных прав.

Воспоминания Шатуновской подтверждают эту оценку. Что написано пером, не вырубишь топором. Книга переживет электронное вранье.

5-й Украинский фронт

Почему евреев не было в передовой цепи? Потому что их очень редко направляли в стрелковые роты. Еврей мог стать стрелком скорее в обход райвоенкомата, записавшись в ополчение. Так я и мои друзья записались 16 октября 1941 г., чтобы защищать окраины Москвы. В нашем отделении было три еврея. В группе, стихийно сложившейся в первом бою, уже в феврале 1942-го, был пулеметчик Пурнашкин (мордвин), двое русских и два еврея, оба в очках. Один из них я, другой некто Френкель. И девушку вспоминаю, рядом с которой рыл окоп под Москвой, в ноябре 41-го, тоже еврейка. Общих процентов я не подсчитывал, но думаю, что порядка десяти. Еврейские лица всюду мелькали. То же примерно мне рассказывали о первом, июльском ополчении.

Однако райвоенкомат исходил из того, что на современной войне нельзя использовать образованных людей в качестве рядовых пехотинцев. Интеллигентов посылали в военные школы. А мальчиков со средним образованием, попадавших в маршевые роты, разбирали сперва армейские спецподразделения, армейские артиллеристы, потом – в стрелковых дивизиях – артиллерийский полк и т.п., в полках – опять артиллеристы и минометчики, и, наконец, в батальоне – минометная рота. В стрелковые роты поступали большей частью колхозники, с образованием от семи классов и ниже; или наспех мобилизованные из только что освобожденных областей, где евреи были изъяты зондеркомандами.

В батарее звуковой разведки, которой командовал капитан Солженицын, служили два еврея: это обычный факт. Служили евреи и в стрелявших батареях, я встречал. Там нужно знать тригонометрию. А вот евреев в стрелковой цепи, в обыкновенной, не ополченской 258-й стрелковой дивизии, за два года службы там – не встречал. Слышал о еврее – командире стрелковой роты, но познакомиться с ним не успел. Зато, по своей службе газетчика, успел подружиться с двумя евреями – командирами батальонов, с некоторыми ПНШ (офицерами штаба полков); и, наконец, 258-я стрелковая дивизия стала 96-й гвардейской под командой полковника Левина.

Теперь вспомните, что по числу награжденных евреи стоят на четвертом месте, обойдя казанских татар и башкир (по моему убеждению, – лучших наших пехотинцев). По Героям Советского Союза евреи на шестом месте (после татар и башкир), но представление на Героя лично подписывал Сталин, а он евреев не любил. Во всяком случае, и по Героям место евреев по числу награжденных выше, чем по числу призванных. Я только из немецких источников узнал, что по числу призванных место евреев седьмое. А более точные данные появились совсем недавно. Русские исследователи стараются не наталкивать читателя на расчет: а сколько же выходит награжденных на 100 тысяч призванных. Расчет показывает то, что без объяснения нелепо: по числу награжденных на 100 тысяч призванных евреи обходят чуть ли не всех. Почему? Евреи воевали не лучше всех, а примерно так же, как русские, украинцы (лучше других в пехоте, как я уже говорил, были татары и башкиры). Но статистику раздувает высокий уровень образованности. Евреи – народ диаспоры. Среди них более двух тысяч лет не было малограмотных крестьян. И все эти две тысячи лет люди работали головой больше, чем руками. После упразднения процентной нормы очень многие устремились в институты, университеты. И когда началась война, евреи служили офицерами чаще, чем солдатами. А офицеры получают ордена гораздо чаще, чем солдаты. Оставаясь формально рядовым (хотя исполнял должность журналиста), я получил только скромную медаль "За боевые заслуги"; а получив звание младшего лейтенанта – орден "Красной звезды" и "Отечественной войны II степени" (хотя не стал ни умнее, ни добросовестнее, ни храбрее).

Бедолага-пехотинец, искалеченный войной, мог ворчать, что не встречал евреев в передовой цепи; молва охотно это подхватывала. Но здесь не было никакой еврейской хитрости. Действовал общий порядок комплектования.

Остается объяснить, откуда взялся 5-й Украинский фронт и как он воевал. Люди моего возраста все помнят шутку, что 5-й Украинский фронт взял Ташкент. Но только летом 1944 г. передо мной раскрылась тайна, как это вышло. Я служил тогда недолгое время комсоргом 3-го батальона 291-го гв.с.п. И наш батальон неожиданно получил пополнение – восемь или девять евреев. Трое – с высшим образованием (двое варшавян и один из Кишинева). Я поговорил с ними и узнал, что все они – беженцы из областей, присоединенных в 1939–1940 гг., или даже из Польши. Все приняли советское гражданство (тех, кто отказался это сделать, отправили в лагеря; оттуда потом выходцы из Польши попали в армию Андерса). Однако если бы наша армия в 1945 г. оставалась где-то на Днепре, то присоединения 1939–1940 гг. могли быть аннулированы. Поэтому беженцев трактовали как полуиностранцев, посылали на трудовой фронт, но в армию не брали. И множество беженцев скопилось в Ташкенте: во-первых, тепло; во-вторых, подальше от Гитлера.

Положение изменилось в 1943 г. После капитуляции Паулюса и победы на Курской дуге Сталину море стало по колена, и он распорядился беженцев призвать и отправить рядовыми в стрелковые роты. Невзирая ни на какие дипломы.

Вскоре рота лейтенанта Сидорова, куда попали беженцы, отличилась в бою. За исключением одного, беженцы держались прекрасно. Нелицеприятный Сидоров шестерых евреев представил к медали "За отвагу". Я как литератор оформлял наградные дела; замполит, старший лейтенант Скворцов, только подписывал. На этот раз – не подписал: "Недавние советские граждане, пусть еще повоюют". Как могли повоевать четверо раненых и эвакуированных, оставалось неясно. Самому Сидорову я написал красивое представление, кажется, на "Красное знамя", но он махнул рукой: с 1941 г. в черном списке, вышел из окружения без знаков различия. С тех пор – лейтенантом, командиром стрелковой роты, без продвижения и без орденов. К своей судьбе он относился с великим терпением, солдаты в него верили – и не подвели в бою… После второго боя Сидоров снова представил к медали "За отвагу" двух евреев, оставшихся в строю. На этот раз Скворцов подписал.

Через несколько дней одному из оставшихся отшибло миной левую руку по локоть. Последний, старшина Эйдельман, агроном из Молдавии, был назначен командиром хозяйственного взвода вместо прежнего, украинца, в состоянии шока выстрелившего себе в руку и без огласки пониженного в должности (гуманное решение комбат скрепил парой оплеух). И опять в стрелковой цепи не оказалось ни одного еврея.

Я не знаю, как служил контингент 5-го Украинского в других батальонах; но если не хуже, чем у нас, то надо с почетом внести этот фронт в летописи Отечественной войны.

Дополнение

Я понимаю возмущение Солженицына неожиданной, не разрешенной им публикацией рукописи 1965–1968 гг. под названием "Евреи в СССР и в будущей России". Пиратское издание Сидорченко выставило то, что можно понять как эскиз книги "200 лет вместе", но написанный сгоряча, вызвавший встречную волну сопротивления у самого Александра Исаевича и поэтому отставленный. Сидорченко грубо нарушил авторское право. Но я не понимаю, почему Александр Исаевич попытался объявить текст как бы не существующим и не допускающим обсуждения. Что написано пером, не вырубишь топором. Скандальную исповедь Ставрогина, изъятую из "Бесов" по требованию Каткова, сегодня прочел каждый русский интеллигент. И даже личное письмо Пушкина Вульфу, оскорбительное для памяти А.П.Керн, широко известно. Филология – беспощадная наука. Она не считается с запретами.

Тем не менее, я готов уважать волю автора и не комментировать текст публикации. Там нет ничего хитрого, будущие филологи сами разберутся. Но тут есть некоторые деликатные проблемы. Если Солженицын – хозяин своего текста, то и я хозяин отрывка из моего письма, которое он цитирует. И я свидетельствую, что это действительно обрывок моей мысли. Что он взят из моего письма 1967 г., с которым автор полемизирует в своем обычном стиле. Что Солженицын вряд ли показывал многим письмо в целом. Там было место, которое он всегда обходит: мое предложение разобраться в собственном подсознании и освободиться от комплекса застарелой обиды, от следов психологической травмы, пережитой не вымышленным Олегом Рождественским, а самим Саней Солженицыным в Ростове, в 1930 г. И я уже писал, что черновики письма были изъяты при обыске и никак, помимо Солженицына, мои письма и письма моей жены не могли попасть в руки Сидорченко.

И я также вправе заявить, что обрывок моей мысли вне контекста выглядит по меньшей мере странно, и пояснить, о чем шел разговор: как писатель может избежать опасности оскорбить одних и растравить ненависть других. Шаламов нашел выход в изображении отрицательных героев без национальных примет. Булгаков придумал другой прием. Он рисует дураков и мерзавцев парами, подчеркивая эту парность сходством начальных букв фамилий: Шариков – Швондер, Берлиоз – Бездомный. Я советовал Солженицыну учесть опыт Булгакова. К сожалению, Солженицын, переходя от прототипа к художественному изображению, меняет национальность только в одну сторону и так же поступает в подборе фактов.

Приведу примеры. Лев Копелев, товарищ Солженицына по шарашке, рассказывал мне, что отчаянный парень, раскрывший, кто стучит, был еврей. Солженицын дает ему русский псевдоним. Валерий Каджая разглядел другой подобный пример. Солженицын, несколько раз говоря о руководителе известного лагерного восстания, в 3-м томе "Архипелага", ни разу не называет его фамилии; видимо, она для него неприятно звучала. Третий случай заметил я сам. Было такое позорное письмо, подписанное в 1953 г. несколькими известными евреями. Солженицын в книге "200 лет вместе" перечисляет фамилии подписавших; германский исследователь Люкс – фамилии отказавшихся подписать. Каждый нашел то, что искал (может быть, подсознательно).

Вторая проблема, требующая обсуждения, – всенародные пристрастия, выступающие во многих сочинениях Солженицына: в "Круге первом", в "Архипелаге", в "200 лет вместе", т.е. не только в рукописи 1965–1968 гг. Солженицын неоднократно ссылается на общее мнение. Мой фронтовой опыт позволяет раскрыть, как возникает очевидность предубеждений.

К читателям статьи Л. Люкса

Специалисты уже знакомы с книгой Нольте, оправдывавшего преступления Гитлера. С рядом аргументов Леонида Люкса, полемизировавшего с Нольте (в упоминавшейся мною книге "Исторические очерки о России, Германии и Западе"), я глубоко согласен. Некоторые высказывания Нольте чудовищны. Например, убивать сотни тысяч людей на том основании, что несколько человек могли примкнуть к партизанам, – это не военная необходимость. Англичане в войне с бурами, встав перед сходной проблемой, загнали все бурское население в лагеря, но никого не расстреливали. Военная опасность евреев Киева для немцев была величиной, близкой к нулю. Евреи, заключенные в трудовой лагерь, редко могли бы бежать. Бабий Яр был наполнен трупами по другой причине: партизаны (точнее говоря – советские агенты, оставленные в подполье) взорвали несколько гостиниц. Встал острый вопрос о жилье, и найдено было простое решение: расстрелять все еврейское население Киева. Квартиры освободились. Если это необходимость, то необходимо было поджечь Рим: Нерону очень хотелось увидеть горящий город и декламировать стихи о пожаре Трои.

Нельзя считать оборонительным действием и общую антисемитскую политику Гитлера. Евреев истребляли, от случая к случаю, около 2,5 тысяч лет, но это никогда не диктовалось военно-стратегическими соображениями. Нольте рисует Гитлера как новатора; между тем, он продолжал древнюю традицию. От кого оборонялись эллины Александрии, вырезав, при Тиберии кесаре, 50 тысяч евреев? Против кого оборонялись казаки Богдана Хмельницкого, вырезав 400 тысяч евреев? Против кого оборонялись Гонта с Железняком, вырезав еврейское население Умани, а поляков отпустив? Восстание было против польской власти; почему же прежде всего и с квалифицированной жестокостью резали евреев? Почему при всех народных движениях в Индонезии и Малайе режут китайцев, "евреев Юго-Восточной Азии"? Почему существует турецкая поговорка: "если увидишь змею и армянина, убей сперва армянина, потом змею"? Потому что любая этническая группа, став группой диаспоры, приобретает черты, непривычные для "народа земли", обрастает подозрениями в черной магии, колдовстве, убийстве младенцев и становится козлом отпущения при любых несчастьях. Причем, если есть две группы диаспоры, то роль козла отпущения достается одной из них, к другой относятся терпимо. Турки традиционно терпимы к евреям, у персов другие предпочтения.

Речь идет не о вражеском населении (вражеское население интернируют, а не отправляют в Освенцим), а о древнем и не умирающем диаспорофобстве. Одно время считалось, что отравляли колодцы и молились гениталиям христиане, и чернь кричала: христиан – львам!

В эти века евреев оставили в покое. Потом чернь нацепила крестики, и те же обвинения обрушились на евреев. В конце концов, просто привычка сложилась. Царя убил поляк Гриневецкий, но по России прокатилась волна еврейских погромов. Это иррационально – и стало нормой истории.

Я в любом государстве буду менее защищен, чем коренной житель, что бы и сколько бы ни говорилось о равенстве прав. Я принимаю эту незащищенность. Я вижу в ней Божье задание бороться за то, чтобы был защищен каждый. Есть другой полюс диаспоры, человек, готовый кого угодно продать, лишь бы выжить (в Евангелии этот тип запечатлен в Иуде); но ни в древности, ни ныне диаспора не сводилась к Иуде. Поддержка, которую евреи оказывали левым партиям, связана с этическим запалом Библии, – слишком прямолинейно понятым. Еврей, мысливший глубже, М.О.Гершензон, придумал "Вехи", предупреждение против революции; среди семи авторов "Вех" – три еврея. Но то, что они евреи, не помнят, они словно не евреи, а просто веховцы. Помнилось в 20-е годы другое: "Чай Высоцкого, сахар Бродского, Россия Троцкого". Потом того Высоцкого и того Бродского забыли, помнят других – поэтов.

Вернемся, однако, к Нольте, частица правды у него есть.

Опыт России был учтен Муссолини. Воюя с коммунистами, он называл себя учеником Ленина. Муссолини заимствовал суть: партию вождя, за которым слепо идет взбаламученное панургово стадо; идеологию же он сменил, как перчатки. Гитлер опирался на опыт Муссолини, т.е. на тот же ленинский опыт, только не сознавался в этом. Хотя его представители изучали (в период "заклятой дружбы") советские лагеря. Тоталитарные движения то пугают друг другом, то учатся друг у друга. Гитлер заимствовал красное знамя. Весь поздний сталинизм – подражание Гитлеру: ссылка целых народов, готовившееся истребление евреев. Гитлер использовал Гёте, Сталин тут же стал опираться на Пушкина (в 1937 г.!), на Льва Толстого. Все эти трюки похожи на истинную близость к Гёте и Пушкину, как проституция на любовь. Чем дальше от идеологии, чем ближе к практике, тем менее важно, что большевизм извращал Просвещение, а Гитлер – Романтизм, что Бен Ладен извращает Коран. Почва тоталитаризма – не в особенностях той или иной идеологии (можно обосновать тоталитаризм и экологической напряженностью, и мы, вероятно, увидим это). Тоталитаризм растет, как поганый гриб, из растерянности масс, потерявших доверие к рационалистическим партиям и программам XIX в. и поверивших в Вождя, который знает, как надо (А.Галич). Гитлер был задиристее, Сталин – хитрее и лицемернее, но эти различия – в рамках несокрушимого единства.

Лев Толстой верно заметил, что средства в истории важнее целей и политиков следует судить не по лозунгам. Так же как армии, разорявшие Германию в Тридцатилетнюю войну, мы судим не по догматам, а по зверствам. Но в профессоре Нольте говорит обыватель, которому своя рубашка ближе к цели. Ему обидно, что русские не раскаялись и живут себе как ни в чем не бывало. На самом деле, живут русские очень скверно и отчасти именно потому, что не покаялись, не очистились от скверны. А этос покаяния перешел в этос немецкого хозяйственного чуда, смывший чувство национальной обиды пафосом творческого труда. Нольте, вопреки христианской этике, гасящей обиды, осторожно возвращается к тем же чувствам национальной обиды, которые отравили Германию 20-х годов. Надеюсь, это не вызовет таких же последствий, но аргументация Нольте – из арсенала демагогии, чуждой науке. Доходит до того, что он подводит национал-социализм под антиглобализм (хотя с тем же успехом тысячелетнее царство северной расы можно было бы подвести под глобализм, а еще лучше – не смешивать с проблемами, возникшими на десятки лет позже). Демагогический трюк вызывает аплодисменты там, где сильны антиглобалистские настроения – в левых кругах Франции и Италии. Зато попытка пригласить Нольте в Оксфорд была сорвана из-за протеста профессоров и студентов.

Вот то, что мне прежде всего хотелось сказать, рекомендуя читателю превосходную статью Люкса. Из сказанного ясно, в чем я с ним несколько расхожусь. Меня связывает с Люксом общий нравственный дух: несогласие с массовыми убийствами во имя какого бы то ни было светлого будущего. Мне не кажется решающим различия между Сталиным, Гитлером, Пол Потом. У всех у них одна программа: окончательное решение всех вопросов, одна тактика: ничем не ограниченное насилие, и пусть им общим памятником будет – выгребная яма истории. Запах ее никому не смыть.

Технология власти и власть технологии

Когда технология власти становится основой политики, это несчастье для эпохи и для страны, где оно случилось. Сломаны правовые рамки, в которых власть действует, потеряны духовные ориентиры. Власть обнаглела и потеряла чувство своих границ. На время она кажется всемогущей, иногда гремят военные победы; но они оказываются пирровыми. Истощаются силы страны, истощается терпенье слуг на всех уровнях. И после смерти деспота глухое недовольство вырывается в смуте. Так было после смерти Цинь Шихуанди, Ивана Грозного, Иосифа Сталина. Сподвижники деспота сами разваливают порядок, при котором они встали возле трона, и падают в разрытую ими яму.

Любая сила, импульс, принцип, идея, вырвавшаяся из связки с другими силами культуры, разрушает ее целостность. Всякий принцип истинен, пока он знает свою меру. Выйдя за пределы, отпущенные ему историей, он становится разрушительным. Бывают эпохи, когда и диктатура необходима, когда альтернативой ее становится внешняя угроза или силы анархии. Но только римляне создали систему, в которой диктатор каждые полгода должен был отчитываться перед сенатом и сенат решал – продлить его полномочия или нет; а народный трибун мог наложить свое вето на любое решение сената, невыгодное плебеям.

В Новое время механизм входа в диктатуру и выхода из диктатуры нигде не был создан. Европа XIX века не была готова к чрезвычайным положениям, не ожидала их, и диктатуру создавала масса, взбаламученная непонятными и невыносимыми поворотами жизни, увидевшая в талантливом демагоге своего вождя и спасителя. Механизма контроля над диктатором масса никогда не могла создать, и диктатура довольно быстро вырождалась в деспотизм. Ленин видел гарантию от вырождения во внутрипартийной демократии. На страже ее, по идее, стоял центральный комитет, состоявший из большевиков с дореволюционным стажем, помнивших свое социал-демократическое прошлое. Но уже сложилась новая привычка, к партии вождя, который во всем и всегда прав. И Сталин сумел использовать эту привычку в свою пользу. Как он это сделал, хорошо описал Авторханов в своей книге "Технология власти". Самый термин "технология власти" стал после нее популярным.

Власть идеи, сорвавшейся с цепи, вырвавшейся из царства идей, неправильно называть идеократией. Идея становится в ней прикрытием бешенства власти, безумного движения от насилия к насилию до падения в бездну. Эта опасность дремлет во всякой захваченности идеей, задолго до того, как она станет властью.

Когда я пишу, я стараюсь держать ум в сердце. Иначе инерция мысли уносит куда-то в духовную яму. И страх духовной пустоты, страх отрыва от глубокого сердца – это страх Божий. Это знак: бросай работу, остановись, высвободи ум от захваченности, дай ему внутренний простор, полет над страстями.

До какой-то степени это относится и к политическому действию. У старых большевиков оставался кусок сердца, связанный со словом социализм, они понимали путь к социализму по-разному, но при слове "социализм", у всех вздрагивало сердце. Слово социализм связано было для них с идеями справедливости, добра и т.п. Но постепенно сердце каменело. Его заполнило другое: борьба за первое место в аппарате, наслаждение властвовать. В Сталине этот процесс завершился. Бог в нем умер. Ибо Бог – это любовь, действующая любовью, а дьявол – власть ради власти. Сталин стал медиумом демонических сил истории, и Даниил Андреев прав: вдохновение Сталина, его энергия – от этой одержимости. Стремление к победе идеи само по себе не безгрешно: оно ставит идею выше любви. У Сталина идейность переродилась в эротику власти.

Сейчас уже совершенно ясно, что политическая стратегия Бухарина была верной: "врастание кулака в социализм", лозунг "обогащайтесь!", а не разорение крестьян; союз с социал-демократами, а не грызня с ними, облегчившая Гитлеру путь к власти. Этот путь мог дать расцвет экономики не хуже, чем в Китае. Он мог дать выход от диктатуры к духовной свободе, как постепенно двигалась к свободе диктатура Гэнро в Японии, после реставрации Мэйдзи. Но Сталину нужно было другое: сознательно или бессознательно, он обострял ситуацию, делал репрессии видимо необходимыми, а потом ломал сопротивление, уничтожая целые классы, целые народы, заставляя людей, подвластных ему, цепенеть от ужаса. Дать крестьянам "твердые задания" по хлебозаготовкам, а потом раскулачить "твердозаданцев", не сдававших хлеб даром. Обезглавить армию репрессиями накануне войны, а потом проложить путь к победе через горы трупов.

С каждой победой росла пирамида из черепов. Каждые несколько лет – новая волна террора. Никто не был от него застрахован. Министр (и не один), член (или кандидат в члены) Политбюро мог назавтра оказаться в застенке. Система судорожно работала, выполняя и перевыполняя планы (по крайней мере, на бумаге), и готова была завоевать весь мир. Но у нее был один недостаток: она превращала все обстоятельства в чрезвычайные, еще более чрезвычайные, совершенно чрезвычайные – и человеческая природа не выдерживала стресса. Был такой анекдот, ходивший среди троцкистов: "Можно ли построить социализм в одной стране?". Гилель ответил: "Можно", но Раше (средневековый комментатор древнего мудреца) добавил: "только жить в этой стране нельзя будет".

Никакой исторически достижимой цели у Сталина не было. Лозунг, в котором называлась видимая цель, поражал своей нелепостью: "Движение к коммунизму через усиление классовой борьбы". Тут не нужна никакая пародия. Готовый язык Оруэлла: "мир – это война", "свобода – это рабство". "Усиливая репрессии, двигаемся к ассоциации, в которой свободное развитие всех будет условием свободного развития каждого".

Однако коммунизм – не единственный абсурд, к которому ведет идея, вырвавшаяся из связки культуры. Власть капитала видимо ограничена. Она не сажает своих врагов задом на ножку табуретки, не защемляет мошонку дверями. У нее более цивилизованная технология. Достаточно контроля над телевидением и даже не над всеми передачами, а над известным процентом передач. Достаточно культа научно технического прогресса. Ум, привыкший создавать системы из атомарных фактов, вытащенный на поверхность логики, теряет глубину, теряет способность строить внутреннее пространство личности, независимое от рекламы и пропаганды, выстраивать царство внутри нас, перекликающееся с бесконечным простором вне нас.

Личность становится щепкой в разливе неудержимой реки, в неудержимом расширении техногенного мира, готового пожрать мир, созданный Богом. Победа Запада в холодной войне оказалась такой же пирровой, как победы Сталина. Процесс отчуждения человека от его собственной сущности захватывает миллиардера не меньше, чем клерка, и даже художник не достигает полной свободы.

Карл Маркс и Герберт Маркузе ошибались в своих альтернативах капитализму. Бесконечное развитие человеческих способностей как самоцель – идея, основанная на оценке человеческой природы на уровне просветителей XVIII в. Уже Дидро, с его "Племянником Рамо", в это не верил. Достоевский, в "Записках из подполья", не оставляет камня на камне от иллюзии "прекрасного и высокого". Без открытия чего-то высшего в собственной глубине, без готовности служить этому высшему человеческая свобода развязывает дьявола. Этого ни Маркс, ни Маркузе не понимали. Но Маркс в критике капитализма, Маркузе в критике посткапитализма были правы. Потеря смысла жизни, более высокого, чем сама жизнь с ее минутными удовольствиями, сказалась в потере воли оставить на земле потомство. Рождаемость неудержимо падает. На европейские и европеизированные страны легла печать смерти. Победители в споре передового Запада с отсталым Востоком оказались в таком же тупике, как Россия, которая по-прежнему страдает и от капитализма, и от недостаточного развития капитализма.

Все безудержное ведет к смерти. Сталинские победы – благодаря безудержному насилию, победа свободного Запада – благодаря безудержной свободе научно-технического прогресса, обогнавшего души людей. Однажды в горах проводники из племени шерпа остановились. В ответ на вопрос туриста они ответили: "Мы слишком быстро шли. Наши души не поспевают за нами". Одна система исчерпала себя из-за соблазна взбесившейся идейности, другая – из-за полного отказа от руководящей идеи, из-за потери контакта с собственной глубиной, из-за смены традиционных святынь рыночными ценностями. Человек, отпавший от Бога, отпадает и от воли к жизни.

С надеждой на воскресение

Мы много лет спорим с моим другом, Александром Мелиховым. Мелихов – математик и писатель. Как математик, он признает только строго доказанные истины. Как писатель, он знает, что этими истинами нельзя жить; вдохновляет жить только то, что трогает сердце, а совсем не то, что доказано и признано наукой. И оглядываясь кругом, Мелихов еще и еще раз убеждается, что нас вдохновляют "фантомы". На сегодняшний день это почти верно: живем в мире фантомов, созданных телевидением. Все массовые идеологии хочется назвать "вдохновляющим враньем" (как выразился герой одного из романов Мелихова). И остается только выбор между сравнительно безобидными фантомами и фантомами скверными, ведущими к массовым убийствам.

В рамках психологии масс это не только почти верно, это совсем верно; но личность прорывается сквозь статистику, и истинность шире математики, шире науки. Точность возможна только в логически корректных операциях с банальными предметами мысли. Если же мыслить о Гамлете, в душе которого было окошко в бесконечность, то за четыреста лет не удалось определить, в чем его обаяние, и споры будут длиться век за веком. За три тысячи лет не удалось доказать, что Гомер – хороший поэт. И было уже сказано, что Венера Милосская несомненнее принципов 1789 года.

Мелихов прав в своих отрицаниях. Достоверность факта не делает его ценностью. То, что "сухие ноги лучше мокрых" (это опять фраза из романа Мелихова), – верно, но очень скучно, а со скуки и удавиться можно. Все, чем живет сердце, спорно для ума. А то, в чем убеждает ум, иногда наталкивается на вето сердца.

Я согласен с Василием Гроссманом, что величайшие злодеяния совершались во имя добра. Я согласен с Мелиховым, что скучный прагматизм не вдохновляет на Освенцим, на Колыму. И все-таки он скучен. Выход из царства полуистин – в глубь сердца, там, где наше маленькое сердце сливается с сердцем вселенной (прошу простить за метафору, не имеющую смысла для ума), там, в глубине, раскрывается высшее, которому радостно служить – как мать ребенку, художник искусству и т.п.

В разуме Бог умирает. Если верить – значит говорить о Боге в третьем лице, то я не верю в Бога, говорил Мартин Бубер. Но он верил своему сердцу, рвавшемуся к Богу. Мелихов сердцу не доверяет, он указывает на тысячи случаев, когда сердце ошибается, обманывает. Я эти случаи тоже знаю, я называю их наплывами. Наплывы захватывают, – но не достигают той глубины, где время тонет в вечности. Наплывы отличаются от моды (на каблуки-шпильки, на голые пупки и т.п.), наплывы поэтичны, они оставляют след в сердце и в искусстве, но из царства времени они не вырываются, время их создает и время их поглощает. Наплыв влюбленности слеп, он не познает Другого, а воображает его (под влиянием гормонов, лозунгов и т.п.), и в какой-то миг
человек вдруг сознает, что король гол. Наплывы бывают массовыми, как мода. В 1941 г. все новобранцы влюблялись в первую попавшуюся девушку. Я это испытал и помню, как тень смерти придавала иллюзии видимость вечной глубины. В наши дни миллионы людей стали надевать крестики и хвататься за эти крестики в бездне духовной пустоты. Какое-то меньшинство доходит до зрячей любви, до вглядывания в душу любимого, до возникновения чего-то вроде молекулы, где оба атома рождаются заново и создают неразрывное целое. И тогда случается чудо – выход из царства суеты, из царства греха, восстановление контакта с собственной глубиной, где грех сгорает, где суеты больше нет. Для них просто нет места в полноте чувства. Дело не в том, кого человек любит, Машу или Марию Деву, а как он любит. Статистика эти редкие случаи пропускает, но Антоний Сурожский прав: "Каждый грех есть прежде всего потеря контакта с собственной глубиной". И этот контакт может быть восстановлен, пусть – пунктиром, пусть – редким пунктиром, а не сплошной линией…

Чувство целостности бытия у ребенка быстро теряется и восстановить его трудно, но я прошел этот путь – к пунктиру сердечного знания – и убежден, что это возможно для всех, не раз достигалось в прошлом и много раз высказывалось в стихах и в прозе. Фантом и прагматика оба остаются на поверхности, где все разорвано и то, что достоверно, не вдохновляет, а то, что вдохновляет, – ложь. Но на глубине разорванности нет. На глубине – выход из царства лжи и мнимой свободы выбора одной лжи вместо другой. Мы не сознаем этого, потому что суета постоянно вытягивает нас на поверхность, вырывает из глубины.

Телевизор приучил нас обращать главное внимание на то, что фотогенично, что поражает. Взрыв бомбы фотогеничнее, чем игла наркомана. Но главная наша беда – не угроза извне, а внутренняя пустота, потеря чувства высшего, господство ложной идеи, что всё, вдохновлявшее в прошлом, – ложь и мудрость заключается в том, чтобы жить в свое удовольствие. Ну, а что за удовольствие – возиться с пеленками? Обзор писем женщин вышел в одной из норвежских газет под заголовком: "Дети крадут счастье".

Опасность и страх – разные вещи. Я уже писал и говорил с телеэкрана, что страх, возникший из-за актов террора, намного больше реальной опасности. На войне мы жили, окруженные взрывами, и обращали на них внимание только тогда, когда они требовали немедленного действия, а если не требовали, то относились к размытой угрозе совершенно беспечно. Это Мелихов у меня подхватил и по-своему пересказал, прибавив к беспечности еще одно слово: бесшабашность. Бесшабашность, конечно, случалась, но я ее никогда не хвалил. Когда опасность сгущается, ее нельзя игнорировать. Нужен полет над страхом при совершенной ясности мысли, трезво (подчеркиваю: трезво) оценивающей обстановку и принимающей трезвые, хотя иногда рискованные решения. И сейчас нужно совершенно ясное осознание опасности, которая грозит всей нашей цивилизации, совершенно не трогая отдельных людей и не вызывая чувства тревоги. По крайней мере, в нашей стране, погруженной в свои местные заморочки, она никого не тревожит.

Первым сигналом о новом вызове истории, дошедшим до меня, была книга Патрика Бьюкенена "Смерть Запада", медленная смерть от перевеса смертности над рождаемостью. Книга вышла в 2002 г., я ее прочел в 2004-м. Анализ причин у Бьюкенена слаб и меры, которые он предлагает, наивны; это уменьшило впечатление, но вскоре мне дали прочесть статью Сэмюэла Хантигнтона "Уникальность – не универсальность". Это крутой поворот от глобализации к замкнутости культурных кругов. Бывший проповедник борьбы цивилизаций перестал верить в победу Америки и думает только о том, как выжить, как сохранить ценности Запада. У Хантингтона остались в уме пережитки холодной войны, на которых я не буду останавливаться, но его тревоге я поверил.

Ученые ждали рокового кризиса от исчерпанности природных ресурсов, от разрушения естественной среды. А сегодня ресурсов еще хватает и естественная среда не до конца испоганена, но первыми стали исчезать люди, по крайней мере в постхристианском мире. Лидирует почему-то Испания (1,1 ребенка на супружескую пару), цифра порядка 1,3 и в богатой Америке, и в бедной России. Смертельной оказалась мудрость прагматиков: не думать ни о каком светлом будущем, не рваться к звездам, а просто жить в свое удовольствие. Ну вот и пожили. Как теперь остановить инерцию наслаждений? Мелихов назвал современный секс мастурбацией вдвоем и всю нашу цивилизацию мастурбационной. Героин, лесбийская любовь не дают потомства. Зря шахиды себя взрывают. Содом истребляет себя сам.

В тупике, в пространстве без дорог иногда приходит второе дыхание. Тупик на плоскости истории – знак поворота вглубь. Все прежние знаки мы пропускали без внимания. Убедит ли нас демография? Убедит ли нас опасность не нам лично, а нашим ценностям, которые исчезнут вместе с нашими неродившимися внуками? Сумеем ли мы откликнуться на вызов судьбы? Возникает ли в гниющем обществе творческое меньшинство, способное рождать новые, живые слова, способное увлечь с плоскости, ставшей наклонной, увлечь в глубину, к вечно живым истокам духа? Тогда у нас появится другое искусство, другая семья и другие матери. Пока их нет. Есть одиночки. Есть небольшие кучки творческого меньшинства, но в масштабах страны его нет. И у власти нет понимания, как ему помочь и нужно ли оно вообще.

Часть 1. Часть 2. Часть 3. Часть 4. Часть 5. Часть 6. Часть 7. Часть 8. Часть 9. Часть 10. Часть 11. Часть 12. Часть 13. Часть 14. Часть 15. Часть 16. Часть 17.

Продолжение следует

Источник: Померанц Г.С. Дороги духа и зигзаги истории. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2008. - 384 с. - (Российские Пропилеи)


© Портал-Credo.Ru, 2002-2021. При полном или частичном использовании материалов ссылка на portal-credo.ru обязательна.
Пишите нам: [email protected]