Портал-Credo.Ru Версия для печати
Опубликовано на сайте Портал-Credo.Ru
10-03-2011 11:56
 
Г.С. Померанц. Дороги духа и зигзаги истории. Часть 3. Из созерцания. Перекличка созерцания и творчества. Со смотровой площадки. Ось волчка. [религия и культура]

Часть 1. Часть 2. Часть 3. Часть 4. Часть 5. Часть 6. Часть 7. Часть 8

Перекличка созерцания и творчества

Томас Мертон писал, что научить созерцанию так же невозможно, как научить человека быть ангелом. По-видимому, созерцанием он называл нераздельность человеческого сердца с сердцем бытия, с Богом. Для этого действительно очень многое нужно. Но видеть дерево и быть счастливым сравнительно просто, настолько просто, что князь Мышкин даже не предполагал возможность другого. И хотя это не для каждого просто, но в иные моменты действительно просто. Упадет луч солнца даже не на дерево, а на тюремные нары, – и вдруг сердце откликнется. Или глаза, в которых раскрылось сердце, встретились с такими же полными сердцем глазами, живыми или нарисованными на доске, как в рублевском Спасе. Сперва смотришь – икона. Люди глядят и проходят. А ты сидишь и вдруг чувствуешь в глазах Спаса огонь, с которым Рублев писал икону, и длишь эту перекличку полчаса, час, а сердце все раскрывается, раскрывается, и огонь сливается с огнем. Так можно вглядываться и в икону, созданную не человеческой рукой, в иконную красоту трех бухт – Коктебельской, Мертвой и Тихой – сидя на Волошинской скамье. Или просто глядя на высокие деревья, о которых писал Тагор: "Тише, сердце! Эти большие деревья – молитвы".

Созерцать может и слепой; об этом писал Лиссеран, ослепший в детстве, и находил в созерцании внутреннего света силу, покорявшую зрячих. В оккупированной Франции он создал тайную организацию, и когда ее раскрыли, гестаповцам не пришло в голову, что руководитель – слепой; били других, они выдержали. Вместе со всеми Лиссеран попал в лагерь, и там его часто приглашали в соседние бараки для психологической помощи зрячим, пришедшим в отчаянье.

В небольших группах людей, захваченных разговором, иногда один или двое созерцают дух диалога, парящий над отдельными репликами. Чаще всего это бывает, если есть ведущий, тамада, который не боится первым раскрыться духу целого, и если двое-трое подхватывают, то раскрываются и другие, которые сами бы не разгорелись, как каменный уголь без растопки. И когда такой разговор длится час-полтора, вы прикасаетесь к глубине, полной тишины и покоя.

Созерцать – значит не просто глядеть на дерево, на икону, на мужчину, женщину или ребенка. Это значит вглядываться сквозь внешнее в глубину, в глубинное, проступающее во внешнем. Одно из Евангелий сохранило слова: Царство Божие внутри нас и вне нас. Князь Мышкин созерцает действительность сквозь Царство Божие внутри своего сердца и видит Царство Божие в дереве, в Настасье Филипповне, в Аглае. Только дерево его не подводит, не дает волю демоническим страстям, а собеседницы поворачиваются к нему то ангельским, то демоническим ликом и сводят его с ума. "Дьявол с Богом сражается, и поле битвы – человеческое сердце", – писал Достоевский, и в другом месте, устами Мити Карамазова: "Широк, слишком широк человек; я бы сузил". Вступая на это поле битвы, созерцатель, открытый тишине, открытый голосу тишины и не защищенный от криков, не притупивший слух в грохоте, кажется болезненно ранимым и действительно очень раним. Он истощает свои силы и может совсем погибнуть, если порою не уходит в отрешенность, в тишину, из которой чужие страсти его вырывают.

Этот круговорот истощения и восполнения нарисован в Троице Рублева. Ангел, сидящий одесную отрешенного света (для зрителя левый), готов броситься к людям, одержимым бесами страстей, изгонять бесов и исцелять одержимых. Истощение его остается вне поля иконы, но правый ангел (правый для нас) уже истощен, уже почти умерщвлен и приникает к среднему, оставшемуся в отрешенном покое, чтобы набраться сил. Можно видеть в этом три состояния одного человека (все три ангела похожи друг на друга чертами ликов и различаются только состояниями, в которых находятся, и окраской одежд: слева от зрителя – в теплых тонах, справа – в холодных).

Троица Рублева – не только символ триединства Бога, но и образ круговорота состояний, из которых складывается жизнь созерцателя. Этот круговорот не зависит от подробностей догматики, и скульптура Трикайи из древней японской столицы (VIII в.) поразительно напомнила мне Троицу Рублева. В психологическом плане они близки. Недаром Томас Мертон, после бесед с Д.Т.Судзуки, писал о своеобразной близости католического монаха и дзэнского старца "в противоположность нашим соотечественникам, ведущим агрессивно несозерцательный образ жизни".

Наша цивилизация так закружилась в вихре научных открытий, соблазнов и взрывов, что центробежные силы грозят разорвать ее на части. Только пауза созерцания позволяет сознавать опасность и удерживать в вертикальном состоянии ось волчка, которая все больше и больше скашивается к плоскости. Наступило время учить первым шагам созерцания, первым тактам ритма в чередовании творчества с 100 созерцанием, учить, начиная со школы, постепенно создавая навыки восстановления контакта с собственной глубиной – вплоть до того уровня, где сердце человека сливается с сердцем Вселенной и любовь стирает следы столкновений и ссор.

Это кое-где делается. Меня захватила книжка "Опыт педагогики творчества" (1), выпущенная студией "Солнечный сад". Тираж ее – 200 экз. – так мал, что стоит привести несколько строчек. В предисловии Ш.А.Амонашвили, академик РАН, пишет: "Авторы книги, И.А.Киршин и Е.И.Мышкин, нашли друг друга в творческом единении и увлекли за собой студентов Калининградского государственного университета и Института русистики (г. Лодзь, Польша). Так возникли удивительные театральные постановки. Но в самих ли постановках дело? Молодые люди, объединившись вокруг театрального проекта, по сути своей занялись не только постановкой спектакля, но прежде всего поисками смысла жизни через творчество. И как они это делали?

Авторы расскажут вам о коллективно выработанных принципах и формах творческой деятельности ("свечки", капустники, ролевые монологи, Горения и т.д.). Но вся эта разнообразная творческая жизнь строилась на началах высшего духовного понимания сердца…" (с. 3). Как это выходит, яснее из раздела "Горения": "Темой может быть
что угодно: книга, историческая личность, любое явление мировой культуры. Задача – не сообщить информацию, а передать свои чувства. Это не простая задача. Она требует общих условий. Прежде всего, участников не должно быть много (лучше 5–10 человек). Во-вторых, у каждого должно быть желание участвовать в Горении. Для этого
 необходим сердечный, духовный контакт между участниками Горения. Поэтому перед Горением важно подготовить свое Сердце. От этого зависит все…

Самое важное для "горящего" – сосредоточиться на своем Сердце, на искренних ощущениях. Тогда отбор фактов будет точен. "Горящий" не захлебнется в море второстепенной информации, если будет ведом Сердцем. Оно подскажет, что надо выделить, что – отодвинуть.

Подготовка воспринимающих заключается в том, чтобы отбросить все посторонние дела и мысли и предельно сосредоточиться на сопереживании "горящему". В таком открытии Сердца – лучшая помощь. Нужно уметь настроить сердце заранее…" (с. 22–23). Я впервые столкнулся с чем-то вроде горения на конференциях в Швейцарии, в "час общин", когда ведущему, Хайнцу Кригу, удавалось хорошо провести занятие, и попытался создать что-то подобное в Москве: выбирал такие темы, чтобы затронуть более глубокие слои сознания и совести, и сердца раскрывались. Но ведущим непременно должен был быть я или З.А.Миркина. Слушатели решались на развернутые выступления, но роль ведущего их пугала. Зато она совершенно неожиданно удалась Ане Островской, одной из моих слушательниц, превратившей во что-то вроде горений семейные памятные дни, сперва поминки, а потом и дни своего рождения. Мы с Зинаидой Александровной поддерживали импровизацию, и разгорались все. Видимо, во всем мире сложилась потребность выйти из замкнутости эго, взглянуть вглубь себя и вглубь своего собеседника, перейти к настоящему общению, открытого сердца с открытым сердцем.

И в начинаниях "Солнечного сада" я увидел организованное театрально-педагогическое движение, к которому мне, как одиночке, хочется примкнуть.

Импульсы, ведущие к развертыванию движения – во всей постхристианской цивилизации, – в потере контакта со своей собственной глубиной, в чувстве затерянности и заброшенности, в одиночестве щепки, попавшей в пороги истории. Попытку создать разговор, в котором раскрываются души, можно найти еще в романтике XIX в., в России – у Евгения Боратынского. Наверное, так было и в других странах. И сегодня "театрально-педагогический проект" сразу связал Калининград и Лодзь. Хочется закончить словами из приглашения ребят 2–3-х классов в школу искусств "Солнечный сад": "Зачем сочинять? Чтобы найти слова, которые светятся. Что это за слова такие? Это слова, которые приносят радость и счастье людям. Как их найти? Это тайна, давай искать ее вместе".

Со смотровой площадки

Я поднялся на смотровую площадку над Куршской косой и снова почувствовал свою нераздельность с ширью. Плеснуло чувством внутренней бесконечности, откликнувшейся бесконечности зримой. Прежде это было с вершины холмов над Коктебельской бухтой и над озером Рица, в Сосновке. Высота давала мне крылья, и красота простора рождала внутренний простор.

Пока бескрайность охватывается взором, она прекрасна. Хочется откликаться ей и расправляться в отклике и парить в небе. Прекрасное – это та часть ужасного, которую мы можем вместить, писал Рильке. Но за зримой частью бескрайности, за бескрайностью неба и моря – темная бескрайность, ужас бездны, в которой мы тонем,
темная ночь космического пространства с редкими точками звезд. Впервые этот ужас почувствовал Паскаль и попытался противопоставить ему гордость разума: "Человек слаб, как тростник, порыв ветра может сломать его, но этот тростник мыслит, и если даже вся вселенная обрушится на него, она не может отнять этого преимущества". Что то подобное приходило и мне в голову еще в юности: человек превосходит солнца и туманности своим внутренним богатством, его бытие полнее бытия грубой материи, сколько бы ее ни скопилось. Но это ни меня, ни Паскаля не могло вполне удовлетворить. Нам хотелось, как подпольному человеку Достоевского, чтобы дважды два стало пять, чтобы мы, маленькие люди, и даже один человек, встав на незримые весы, уравновесил другую чашу, на которой вся бесконечность пространства, времени и материи. Страх смерти сравнительно легко преодолеть, полететь над таким
страхом может любой обстрелянный солдат. Пушкин это знал: "Все, все, что гибелью грозит, / Для сердца смертного таит / Неизъяснимы наслажденья…". Но что делать, если все, что мне дорого, тонет в холодной бесконечности, вся земля с ее пирамидами и зиккуратами. Все "вечности жерлом пожрется / И общей не уйдет судьбы". Державин).

Я попытался доказать, что Ньютонова модель Вселенной с ее бесконечными пространством и временем – призрак, научная модель, годная для научных целей, но ничтожно узкая сравнительно с полнотой, вмещенной в наше большое Я. И если это Я есть, то бесконечности нет, призрак дурной бесконечности тает. После трех месяцев медитации пришел проблеск внутренней бесконечности, уравновешивающей внешнюю, и на волне этого опьяняющего чувства пришли две мысли, казавшиеся мне очень важными, но на самом деле давно известные. Паскаль достиг большего, почувствовав в своем сердце огонь, в котором власть материи сгорала, и зашил свидетельство об этом в подкладке камзола. А я очень поздно понял, что суть не в словах, а в волне, принесшей их, в зарнице "того", внутренне беспредельного, бессмертного атмана, залива бессмертного океана в нашем хрупком смертном сознании.

Именно это чувство внутренней бесконечности помогло мне преодолеть фронтовой страх. Я уже много раз писал, как лежал на земле и дрожал от страха, придумывал аргументы против страха – и ничего мне не помогало. А вспомнил, что бесконечность меня не испугала, – и сразу всё прошло.

С этих пор я легко прошел все фронтовые годы. Опасность только возбуждала меня. Иногда я даже пьянел от нее и лез на рожон. Можно ли это объяснить действием адреналина? Почему адреналин не помогал капитану Цукерману? Ему приходилось подавлять страх усилием воли. Я пытался пересказать Цукерману веселую легкость, с которой жил под огнем, но она не передавалась словами. И парторгу батальона, сержанту, назначенному из слесарей ремонтной мастерской, ничего не помогало. Он даже скрыть не мог своего страха, на него жалко было смотреть. Видимо, адреналин давал свое опьянение только тогда, когда психика открывала ему дорогу, когда душа как-то принимала опасность, риск как условие игры, как часть радости жизни, как своего рода гору, на которую надо влезть, чтобы почувствовать простор. Этот опыт сказался во мне и после войны – в той области, где я чувствовал свою силу, в царстве слова. В драку на улице я не лез ни в юности, ни в зрелые годы: знал, что руки у меня слабые. А чувство силы рождало охоту рискнуть на схватку.

Привыканием к адреналину можно объяснить другое: бесшабашность после боя, на исходе боя, довольно полную аналогию бесшабашности после выпитого вина, сперва возбуждающего мозг, а потом затуманивающего. После войны Григоренко застал двух своих офицеров, стреляющих друг в друга, чтобы еще раз пережить победу над страхом. Почувствовать внутренний простор без свиста пуль они не умели.

Я думаю, что адреналин действует и среди животных. Но у людей решает другое. Во всяком случае, у таких людей, как Паскаль, Тютчев, Толстой, Достоевский. У Тютчева есть стихотворения, проникнутые отчаяньем, подобным отчаянью подпольного человека перед "стеной" и даже без подпольного бунта против "стены" научных доказательств. Но есть и другие стихи, где видно, что "бездна", "ночь" и пугает, и влечет.

…Настала ночь.
Пришла, и с мира рокового
Ткань благодатную покрова
Сорвав, отбрасывает прочь.
И бездна нам обнажена
С своими страхами и мглами,
И нет преград меж ней и нами.
Вот отчего нам ночь страшна.

Последняя строка упрощает дело. Описание ночи перекрывает первую половину стихотворения – о красоте дня. Тютчев любит ночь. Это особенно видно в другом стихотворении, "О чем ты воешь, ветр ночной":

…О, страшных песен сих не пой
Про древний хаос, про родимый.
Как жадно мир души ночной
Внимает повести любимой.
Дыханье рвется из груди
И с беспредельным жаждет слиться…

Я подчеркиваю решающие строки. Душа поэта, подобно девушке в объятиях любимого, и страшится близости, и рвется к ней – но останавливается на пороге. И мне, надышавшись Тютчевым, захотелось тогда, в 1938 году, перейти через порог, погрузиться в ужас бездны – и пройти сквозь ужас, доглядеться до конца, до света, который непременно будет за краем бездны, за дурной бесконечностью, созданной отвлеченной мыслью. Когда родилось чувство внутренней бесконечности, дурная бесконечность исчезла. Хотя я только через много лет смог назвать, что именно во мне родилось. И я понимаю, что без чувства внутренней бесконечности слова сами по себе бессильны, даже прекрасные слова Кришны Арджуне: "Если бы я перестал действовать, исчезли бы все миры, и потому – сражайся, бхарата!" Эти слова убеждают только того, кто чувствует свою слитность с Кришной, нераздельность Бога и человека. Тот, в ком есть это чувство, способен преодолеть страх и без магических слов, без стресса, созданного риском. Чувство внутреннего всемогущества приходит к нему от созерцания моря, гор, деревьев. Но вот вопрос: всегда ли это созерцание доходит до божественной глубины? Не перехватывает ли его по пути дьявол?

Рудольф Штейнер делил грешников на два сорта: аримаников и люцифериков. Ариманики просто не верят в свои силы, не верят в собственную глубину. Они ищут чужого руководства, вяло примыкают к добру и легко мирятся со злом. Хата у них всегда с краю. А там хоть трава не расти, они бунтовать не будут. Люциферики активны, увлекаются новыми идеями и своей способностью "бежать впереди прогресса". Их захватывают примеры величия в природе и в искусстве. Маркс любил "титанов Возрождения", Ленин – Бетховена. Сталин вызывал ночью Гилельса – играть бетховенские сонаты. В Сосновке, где кольцо гор просто тянет душу в небо, он велел построить беседку и приезжал в пять утра слушать соловьев. Что его тянуло? Что в нем откликалось горам? Чувство первенства, желание первенствовать и убирать с дороги всех, кто оспаривал первое место. Люциферик не может удовлетвориться вторым местом и оставить первое место свободным для Бога. Его захватывает собственное величие. И здесь его ловит дьявол и делает исполнителем своей воли. Люциферик и в Бетховене, и на Сосновке насыщается энергией дьявола, энергией первенства, ставшей энергией разрушения. Этот соблазн дремлет во многих душах, где спор еще не решен, где дьявол борется с Богом и соблазняет нас утвердить свою бесспорную, несравненную правоту. И пока чувство правоты сильнее Любви, дьявол побеждает. И святые, боровшиеся с ересями, не замечали, что отпадают от Бога.

Ось волчка

Как писал Козьма Прутков, первый шаг младенца – это первый шаг его к смерти. К сожалению, это так и есть. Человек прощается с детством, с юностью, со зрелостью – и, наконец, с жизнью. Так и цивилизации. Двигаясь вперед, развиваясь, они все всё труднее связывают разбежавшиеся силы в одно целое – и рушатся. Или, на краю гибели, восстанавливают центростремительную волю. При этом с корабля цивилизации выбрасывается, как балласт, многое из того, чем она прежде гордилась. А потом вылавливают из забвения и склеивают, возрождают древность.

Мудрецы это понимали, особенно в Индии и в Китае. Веды долгое время запрещалось записывать. Текст беззащитен, его можно толковать на сто ладов и в том числе – криво толковать. Вместе с философией рождается софистика. Но рукописная книга – еще редкость, она не достает до народа. Катастрофой духовной иерархии был печатный
станок. Он принес Библию в каждую семью и сделал каждого сапожника богословом. Следующим шагом просвещения, вырвавшегося на поверхность и потерявшего глубину, была газета. Марина Цветаева отказывается от родства с "читателем, газетных тонн глотателем, доильцем сплетен. Двадцатого столетья он, а я – до всякого столетья".

Но еще дальше от мудрости, в которую надо долго вникать, еще дальше от чувства целого телевидение. Его можно повернуть вглубь и приблизить к непосредственной встрече с истиной, минуя книгу, глядя в глаза мудрецу. Я помню рождественскую передачу Антония Сурожского, помню Великого инквизитора Достоевского, гениально
пересказанного Михаилом Ульяновым. Но эти прорывы совершены людьми, воспитанными до голубого экрана, – на книге, святой или классической, сохранившей неявную связь с той же святыней, сохранившей опору на внутреннее пространство, о котором мы еще будем говорить. У этих людей есть интуиция, сразу отбрасывающая пошлость. Само телевидение таких людей не создает, так же как рынок не создает добропорядочности в рыночных сделках. Инерция СМИ толкает к поверхностности и бесчестности.

Чтобы не стать марионеткой, которую дергают пиары, человек должен с юности бороться за свое внутреннее пространство. Я не могу дать никаких общих правил такой борьбы. Только поделиться своим личным опытом. Но об этом я уже писал в "Записках гадкого утенка". В конце концов, я нашел в лесу, в море, в приморских холмах царствие вне нас, которое перекликалось с царствием внутри нас и помогало его искать. Другие находят помощь в храме. Но вот вопрос, почему чувство высоты связано с гордостью, а на полдороге в глубину расположилась "глубинная психология" с ее исследованием неосознанных порывов. В поисках решения мы читали мистиков Запада и Востока, не придавая большого значения различиям символов, впитывая, по мере сил, их опыт, расширяющий наш собственный опыт подлинной глубины. Это нельзя рассказать мимоходом. Этому вопросу посвящена следующая статья. Цивилизация – еще более сложная система, чем энергосеть, которая то и дело рвется.
Цивилизация (одинокая, как Тибет, или целый субглобальный мир) – это культура, хранящая на своих скрижалях святое предание и открытую систему знаний о предметном мире. То и другое уравновешивает друг друга – постоянное расширение научного опыта и постоянное же стремление к святой цельности. Сегодня равновесие потеряно. Науки так быстро разбегаются, что в мелькании нового почти потерялось святое и вечное, потерялась ось, на которой держатся спицы колеса Дхармы и резко увеличилась опасность развала культуры. Правда, народы и в прошлом не слишком понимали Предания, хранившие опыт отдачи себя Глубине, но смутно сознавали здесь Тайну и покорялись ей. Как мы покоряемся любви. Сохранялась радость служения высшему. Сегодня она исчезла, уступив место эгоистическим поискам наслаждений. Сердце, способное на полноту любви, стало редкостью.

Исчезают ступени к божественной любви, хранящей мир от разрушения. Стержень волчка распадается, и куски летят во все стороны. Это общая проблема, не только России. Но Россия, у которой вода подходит к горлу, либо первая погибнет, либо (это с ней бывало в прошлом) совершит что-то непредсказуемое, как победа над Смутой, как победа под Москвой в 1941 г. Маловероятно. Но надежда умирает последней.

--------------

1 Опыт педагогики творчества. Калининград: Издательство университета, 2005. – Далее страницы указываются в тексте.

 Продолжение следует

Источник: Померанц Г.С. Дороги духа и зигзаги истории. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2008. - 384 с. - (Российские Пропилеи)


© Портал-Credo.Ru, 2002-2020. При полном или частичном использовании материалов ссылка на portal-credo.ru обязательна.
Пишите нам: [email protected]