Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

"Дело" митрополита Вениамина. Гл. 6


 "Дело" митрополита Вениамина

Глава шестая
Речи общественного обвинения

29 июня председатель, объявив судебное разбирательство дела оконченным, предоставляет слово общественному обвинению.

Встает обвинитель Красиков.

Свою речь он начинает с оглашения статей 119 и 62, оговорившись, что эти статьи, конечно, хорошо известны как трибуналу, так и всем участникам процесса. Но данное дело имеет громадное значение, и часть публики, заинтересованная им, вероятно, не успела еще ознакомиться с новым уголовным уложением, и это обстоятельство побуждает его огласить статьи.

Огласив статьи, обвинитель заявляет, что они применены к подсудимым первой группы вполне правильно.

Центр тяжести данного дела лежит в натиске международной буржуазии. Процесс ни в коем случае нельзя рассматривать как преследование религии. Он направлен против той церковной организации, которая использует религию и религиозные предрассудки в целях контрреволюции и ниспровержения советского строя. С религиозными предрассудками мы боремся образованием, книгой, техникой. Нельзя карать человека за его религиозные убеждения, но с использованием этих убеждений для вредных целей можно и должно. В особенности если это использование направлено в плоскость политическую.

Когда революция разрушила старую систему, она должна была разрушить часть той организации, которая всегда шла рука об руку с монархами. Обвинитель вскрывает сущность противоречия между господством рабочего класса и старой церковью и говорит: декретом об отделении церкви от государства правительство разрушило связь между собой и церковью; оно экспроприировало у церкви собственность. С этого момента начинается борьба старого церковного аппарата, юридически разрушенного, но фактически существующего, с властью. В Октябрьскую революцию был создан патриархат. Патриархат по существу своему — монарх в церковной организации. Он заступил место Николая II. Аппарат строгой бюрократической иерархии, пронизывающей церковь сверху донизу и крепко спаивающей отдельные ее звенья железной дисциплиной, сохранился. Все интересы и симпатии этого аппарата остались прежними. И этим объясняется та ненависть, которою проникнута эта иерархическая организация к существующему советскому строю. Когда против этого строя ополчилась новая и старая буржуазия, церковь оказывала ей всемерную поддержку. В истории российской контрреволюции церковь сыграла огромную роль. Достаточно вспомнить интервенцию и внутренние гражданские войны.

Если взять отзывы главы русской церкви на все важнейшие акты советского правительства, то будет ясно видно это постоянное желание вставлять палки в колеса Советской власти. Вспомните воззвания патриарха по поводу военного коммунизма, его отношение к Брестскому миру и т. д.

Но советское правительство с честью вышло из многочисленных испытаний, и когда церковь почувствовала, что оно окрепло,— ситуация изменилась. Церковь изменила свою прямолинейную борьбу с властью, стала прибегать к лозунгам, в которых будто бы нет ничего политического.

Но тем определеннее раздается голос зарубежного духовенства. Церковный собор, созванный в январе под председательством Антония, митрополита Киевского и Галицкого, говорит, что если на конференции или еще где-нибудь признают большевиков, то в других государствах то же будет, что и в России. Непризнание большевиков, холод, голод и эпидемии ослабят их власть. Это — голос зарубежного духовенства. Но российское духовенство здесь этого сказать не может, почему и прибегло к языку канонов. Прикрываясь канонами, оно, в сущности, творит то же самое, что и духовенство зарубежное. Здесь — полная согласованность действий с мировой контрреволюцией, белогвардейской кликой, единство действий всего церковного аппарата. Иначе и быть не могло. Ведь церковь сверху донизу построена на иерархическом принципе. Свободная церковь только еще нарождается, а в старой церкви нарождается противоречие интересов белого и черного духовенства. Положение белого духовенства тяжело: оно согласно идти с массой верующих, а черное духовенство грозит грехом, смертью, анафемой. Оно — между двух огней. С одной стороны — народ, с другой — иерархия. Самая иерархическая система неизбежно должна была вызвать столкновение с трудовой массой.

Когда в Петрограде на почве изъятия ценностей произошел раскол между частью белого и черного духовенства, то по отношению к первым были применены обычные средства их изоляции от массы: анафематствование, отлучение от церкви. Это, конечно, уже политическая борьба. Теперь раскол усиливается. По заявлению священника Красницкого, за новой церковью идет 21 губерния, которая готова ниспровергнуть гнет черного духовенства.

Обвинитель заканчивает свою речь выводом: хотя церковь теперь и открещивается от политики, но она никогда не оставляла политической борьбы, а эта борьба — борьба контрреволюции с революцией.

Подвергнув большому сомнению лояльность митрополита Вениамина, о которой он заявлял на суде, обвинитель говорит: поскольку борьба велась в плоскости политической и поскольку в этой борьбе участвовала тесно сплоченная иерархическая организация, постольку на нее нужно смотреть как на организацию контрреволюционную, стремящуюся к ниспровержению Советской власти.

Выступает второй обвинитель — Смирнов.

Его горячая речь полна резких выпадов по адресу духовенства. Часть речи направлена скорее против духовенства в целом, чем против его представителей на скамье подсудимых, и это дало повод защите упрекнуть обвинителя в огульных и голословных обвинениях.

Речь неоднократно прерывалась, в наиболее сильных и темпераментных местах, аплодисментами; председатель заявлял:

- Прошу соблюдать тишину.

-  Три недели тому назад,— начал свою речь обвинитель,— мы приступили к анализу настоящего тяжелого дела. Мы старались выявить физиономию каждого подсудимого, установить его психологию, его политические  взгляды  и убеждения.  И  несмотря  на  все усилия, работа оказалась малопродуктивной. Ибо слишком трудно проанализировать тот букет, который цветет на скамье подсудимых. Слишком умело и тонко они умеют завертывать в непроницаемую скорлупу то ядро, которое хотят скрыть. И это понятно. Ведь здесь так много лиц с высшим образованием. Тяжких трудов стоило вызвать на поверхность их историческую работу и общественную деятельность.  Наша обязанность — всесторонне осветить каждую индивидуальность в отдельности, ибо мы, марксисты, привыкли отыскивать в каждых явлениях социальные причины.

Кто побудил совершить тягчайшие преступления этих, кажущихся такими тихими, скромными, беззащитными?

Они говорят здесь, что все они за изъятие, все за Советскую власть. Ложь! Вспомните кровавые страницы 1919—1920 гг., когда также раздавался набатный звон и под звуки набата эти смиренные отцы призывали к диким насилиям.

Мы не обвиняем церковь, не идем против религии и веры, но постоянно будем изобличать тех предателей и изменников, которые используют все это в своих гнусных целях.

Обвинитель остановился на непосредственной контрреволюционной деятельности главы духовенства патриарха Тихона, на его отношении к изъятию и восстановил в памяти события, разыгравшиеся на территории советской республики — в Смоленске, Звенигороде, Москве.

Святые отцы говорят, что каноны против изъятия. А для церкви глухонемых каноны ничего не говорили, когда там для изъятия проникли в запечатанное помещение, ночной порой, а старый священник светил свечкой, в то время как остальные тащили ценности.

Что же, в конечном счете Христос сказал разве, чтобы церковь давала голодным умирать с голода? Лицемеры, лжецы! Каноны не препятствуют изъятию, а препятствовали вы. Только что вышел декрет об изъятии ценностей, как, по свидетельству протоиерея Введенского, профессор Новицкий отправляется к патриарху Тихону за инструкциями, и начинается планомерная работа по организации противодействия изъятию. Дело было поставлено очень тонко, очень осторожно, и по внешности как будто бы нет здесь никакой организации, которая бы действовала с преступными целями. Но когда посмотришь повнимательнее на вашу подпольную работу, то увидишь здесь настоящую белогвардейскую организацию, возглавляемую этими изменниками и предателями.

Мы знаем, что вас будут здесь всячески обелять, стараться представить невинными агнцами. Но ведь это так понятно. Ваши защитники также лица с высшими юридическими образованиями. Большинство тех, кто будет вас защищать, мало знают жизнь кипящего котла рабочего.

Останавливаясь на деятельности подсудимых первой группы, обвинитель называет их главным штабом церковно-политического фронта. Он говорит о страшном бедствии — голоде и о тех мерах, которые принимались с целью усилить это бедствие и подорвать Советскую власть. В числе этих мер было организованное противодействие изъятию церковных ценностей, под руководством так называемых активных членов Правления Союза православных приходов. Это они привели сюда, на скамью подсудимых, представителей темной массы населения, а сами безмужественно, трусливо прячутся за их спину.

Поддерживая против них обвинение, Смирнов в конце своей речи говорит:

- Товарищи судьи! Вспомните, чья воля и для какой цели послала вас на этот революционный пост. Вспомните, что революционное правосудие требует от всех неуклонного исполнения долга перед рабочим классом. Вы, конечно, найдете в себе достаточно силы для прощения тех обманутых и несознательных, которых обманом заставили делать злое дело. Но вы должны и найдете в себе силу для сурового возмездия над настоящими виновниками этих преступлений.

Речь покрывается аплодисментами.

Свою речь обвинитель Драницын начинает со ссылки на английского писателя Уэллса, сказавшего, что голод в Поволжье есть продукт политики Антанты. Эта политика проводится планомерно везде и всюду теми, кто стоит за буржуазию, кто готов исполнять все ее планы, кто предал для нее интересы трудящихся. И немудрено, что эта политика проводилась князьями отживающей церкви, для которой интересы буржуазии всегда были дороже всего. Воззвание патриарха Тихона есть продукт политики лжи и обмана.

Когда я ознакомился с посланием митрополита Вениамина в Помгол, то ощутил в себе гнев Савонаролы, обличавшего духовенство в эксплуатации темноты и невежества своей паствы.

Противодействие изъятию ценностей основывают на церковных канонах. Но это шаткое основание, уничтожить которое не составляет больших затруднений. Обвинитель приводит ряд доводов, из которых, как следствие, вытекает, что изъятие не только не противоречит канонам, наоборот, опирается на них. Канонических оснований и не было, а противодействие имело свою политическую подкладку — интересы контрреволюции. Этому способствовало также отмирание социальных инстинктов, сделавшее духовенство слепым и глухим к стонам и мукам голодающих. Духовенство не использовало тех возможностей, которые открывались перед ним, и вместо проповеди любви и милосердия вступило на путь открытой борьбы и контрреволюции.

В данном деле, быть может, юридических фактов мало. Но это и понятно. Мы являемся свидетелями величайшей борьбы и усилий, и, быть может, в этой борьбе не все бывает отмечено. Обвинитель также подчеркивает, что власть не является гонительницей религии. Обычно, для того, чтобы показать, что власть проводит гонения на церковь, ссылаются на закрытие домовых церквей. Но это не есть антирелигиозный акт. Мы знаем, что еще в 1718 г. было издано распоряжение о закрытии домовых церквей. Мы знаем, что то же самое было сделано монастырским приказом. Домовые церкви нашего времени являлись по существу салонами, в которых говорилось на французском языке, были местом свидания знати, и Советская власть должна была их закрыть, предоставив всем желающим молиться в приходских храмах.

Остановившись подробно на данных обвинительного акта и судебного следствия в отношении ряда обвиняемых в отдельности, Драницын заканчивает свою речь:

- Я исполнил свой общественный долг перед трибуналом; трибунал должен исполнить свой долг, применив к подсудимым те статьи, которые им предъявлены обвинительным актом.

Последний обвинитель — Крастин. Он говорит:

- На мою долю выпала, быть может, самая тяжелая, самая ответственная задача — обвинить то "духовное воинство", которое, повинуясь распоряжению своих духовных водителей, производило буйство, избивало милицию, граждан, членов комиссии по изъятию церковных ценностей. Из кого состояла эта толпа? Из подростков, женщин  всех видов и типов, торговцев, людей без определенных занятий и частично из интеллигенции.

Здесь говорили и будут говорить, что арестовывали без разбора. Но это неверно. Фильтрация была, и довольно тщательная. На одном Сенном базаре из огромной толпы участников беспорядков было арестовано лишь 90 человек. А из них — лишь несколько попали на скамью подсудимых. Арестовывали действительно виновных, агитаторов, участников избиений, и после арестов среди них все-таки производили фильтрацию. Когда я ознакомился с представителями этого воинства, я успокоился: им не грозит суровое наказание, среди них нет инициаторов беспорядков. Меня поразил лишь тот факт, что из 50 человек подсудимых около половины — молодежь. Как она сюда попала? Неужели это та молодежь, которая беззаветно сражалась на фронте, стремилась к знанию, просвещению, наполняла аудитории и горячо аплодировала строкам "Сакья Муни", когда великий Бог склонял свою венчанную голову во прах, чтобы голодные нищие могли снять с нее драгоценности? Как такая молодежь могла пожалеть камни, которые украшали иконы? Неужели она согласилась поддерживать того богача, который сидит в Лондоне, Париже, Нью-Йорке и боится, что с его стола попадут крохи в руки голодного Лазаря — русского голодающего? Объяснение этому нужно искать в том, что представители такой молодежи вышли из обиженных слоев русской революции, веками воспитанных в религиозных предрассудках, ищущих и теперь в ней счастья и успокоения. Но эта религия, или вернее церковность, имеет свою дисциплину, худшую, чем в старой царской армии. Она делает их глухими и слепыми. Это она заставила их не видеть, что на Волге люди умирают в страшных муках голода. Для них был бы лишь идол во всем его неприкосновенном великолепии. Ярким примером служит Киселев, попавший в монастырскую обстановку, весь пропитавшийся ладаном, который теперь с улыбкой озирается и спрашивает: "Какой я герой?" Жалко человека, непонимающего своей жалкой роли. Это великолепный экземпляр для всех вербовщиков в ряды духовного воинства.
Умирает старая феодальная церковь, нарождается новая буржуазная, в которой я тоже ничего хорошего не вижу. С ней, быть может, придется больше бороться, потому что во главе ее становятся люди, искушенные в борьбе.

Старая же церковь — отвратительна. В нее стекало все, что есть темного; она всегда готова была вступить в бой со всем, что идет вперед, что движется, и изъятием она воспользовалась только как предлогом. Как только дан был предлог закопошиться — церковь закопошилась. Она, конечно, была твердо убеждена, что канонических препятствий нет. И тем не менее в основание своих подвохов выставляет каноны, и группа представителей старой церковности вызвала на борьбу те скрытые силы, которые у нее имелись в запасе, и неизвестно, чем бы это все кончилось, если бы не случился прорыв фронта внутри самой церкви, не произошел в ее среде раскол. "Духовное воинство" — это жалкая толпа, которая при малейшем нажиме постыдно ретировалась, среди нее нет ни одного яркого, мужественного представителя. В ней нет выдающихся лиц. Это — рядовые, их начальство — не крупнее командира взвода.

Переходя к обвинению отдельных лиц, задержанных в толпе, обвинитель иронизирует над теми "случайностями", которые привели их на скамью подсудимых. Каждый из подсудимых случайно шел, случайно попал в толпу, случайно был арестован. В частности, останавливается на арестованных у Путиловской церкви. Это — рабочий район, и можно было бы подумать, что на защиту ценностей встали рабочие. Но стоит только приглядеться повнимательнее к подсудимым, то станет ясным, что они ничего общего с рабочими не имеют.

Обвинитель поддерживает обвинение против всех подсудимых, кроме четверых: свящ. Бобровский, в сущности, попал в священники по недоразумению; Закржевская — говорит глупости, это просто сплетница; Савельева — тип женщины, которая по свадьбам бегает; Соустов — тоже едва ли на что-нибудь способен.

Отказаться от обвинения этих лиц обвинителя заставляет не сознание полной их невиновности, а их безвредность.

- Я не прошу ни твердого, ни мягкого приговора, есть вам, товарищи судьи, подскажет вынести приговор справедливый.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования