Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

"Дело" митрополита Вениамина. Гл.2


"Дело" митрополита Вениамина

Глава вторая.
Зал судебных заседаний.— Трибунал.— Обвинение.— Главные и второстепенные персонажи.— Публика.— Кулуары.— Толпа у дверей суда.— Столкновения и аресты

Заседания Революционного Трибунала происходи­ли в большом зале филармонии. На эстраде — стол с красным сукном, внизу, по бокам эстрады,— два стола для стенографисток и для печати. Рядом — двое часовых под ружьем. Против, посредине зала,— не­большой столик, тоже под красным сукном, к которому вызываются подсудимые и свидетели. Сзади него — двое часовых. Слева — стол обвинения, справа — стол защиты, сзади которого, возвышаясь ярусами,— не­сколько рядов скамей для обвиняемых. Вся остальная часть зала, ложи, балкон отведены для публики.

Слева от стола трибунала, на эстраде же,— стол коменданта. Неизменно перед началом заседаний ко­мендант предлагает снять головные уборы. А затем возглашает обычное:

Трибунал идет. Прошу встать!

Все встают.

Из средних дверей быстрым, твердым и спокойным шагом выходил председатель трибунала, молодой, лет 30—35, блондин в синем костюме, за ним — члены три­бунала, тоже не старше 35 лет, и женщина-секретарь. Выждав несколько минут, в течение которых публи­ка усаживалась на своих местах, председатель тихим, ровным голосом объявлял открытие или продолжение заседания трибунала.

Невозмутимое спокойствие, граничащее с равноду­шием ко всему происходящему,— характерная внеш­няя черта председателя, определяющая атмосферу всего судебного заседания, носящего деловой харак­тер, с длительной кропотливой работой. Этот характер заседаний, конечно, разочаровал многих и весьма мно­гих из тех, кто желал видеть в процессе сенсационное зрелище, и весьма не гармонировал с шумной, крикли­вой, экспансивной толпой, часами стоящей у дверей филармонии.

Невозмутимое спокойствие не покидало председа­теля во все время процесса и даже приговор был произнесен им обычным тихим и спокойным голосом. И лишь роковое слово "расстрелять" было произнесено с нажимом, раздельно...

Начинает допрос обвиняемых сам председатель, допрашивает долго, упорно, не повышая и не понижая голоса. Даже когда подсудимый, в силу акустических условий, не слышит вопроса и просит его повторить, Яковченко, выждав мгновение, повторяет вопрос в той же форме и тем же тоном. В том случае, если ответ на заданный им вопрос, видимо, его не удовлетворяет, он ставит его вновь, лишь слегка изменяя редакцию. Если и на этот раз ответ его не удовлетворяет, он временно отставляет вопрос, задает ряд других с тем, чтобы через некоторое время вернуться к первому.

Это иногда создает впечатление, что председатель спрашивает о старом по забывчивости, и подсудимый с некоторым недоумением говорит:

— Я уже отвечал Революционному Трибуналу...

Но Яковченко с такой же настойчивостью и упорс­твом спрашивает снова и снова, без видимых призна­ков утомления, тогда как длительность допроса одного и того же лица, нередко в течение целого заседания, видимо, сильно утомляла подсудимых.

Окончив допрос, Яковченко передавал подсудимого своим членам, а затем сторонам и в дальнейшее су­дебное следствие не вмешивался и только иногда заявлял подсудимому:

— Когда говорите, обращайтесь лицом к Револю­ционному Трибуналу.

Остальные члены трибунала вели допрос также в спокойном, ровном тоне. Их участие в допросе подсу­димых первой категории было довольно значительным, но затем они допрашивали мало или совсем не допра­шивали.

Общий тон спокойствия среди членов трибунала тем сильнее подчеркивался темпераментностью не­сдерживаемой горячностью и нервностью представите­ля общественного обвинения Смирнова, хотя и он иногда с утрированным спокойствием "ловил" обвиня­емых в противоречиях с показаниями на предваритель­ном следствии. Часто ведет допрос в тоне нескрывае­мой иронии, особенно когда допрашиваемый с "вы­сшим образованием":

— Ведь вы, кажется, человек грамотный, к тому же с высшим образованием, должны были читать, что подписываете.

"Высшее образование" в устах этого представителя общественного обвинения звучит как обстоятельство, усугубляющее вину подсудимого, и он в своей обвини­тельной речи, в которой чувствовался страстный митинговый оратор, дал этому обстоятельству соответствующее объяснение.

Иногда иронизирует и другой общественный обвинитель – Драницын. При допросах лиц духовного звания он часто вызывает их на вопросы канонического свойства. Вообще канонам на процессе уделялось большое внимание, а также вопросам морали и вопросам старого уголовного права, и подсудимые – профессор уголовного права Новицкий и бывший присяжный поверенный Ковшаров иногда ставились в положение экспертов.

Остальные два общественных обвинителя – Красиков и Крастин – вели допрос в спокойном тоне.

За несколько минут до выхода трибунала конвой выводил подсудимых. Этот "вывод" носил несколько торжественный характер и вызывал в публике молчаливое, но сильное движение; все поднимались со своих мест. Некоторые указывали на это обстоятельство как на своего рода демонстрацию, но это едва ли было так: ведь билеты выдавались с большим выбором, и масса, способная на демонстрацию, толпилась у входных дверей суда. Скорей всего, это было движение любопытства, желания лучше рассмотреть подсудимых, и это движение невольно передавалось всем. Но в его молчаливости чувствовалась взаимно заражающая торжественность. Конечно, среди публики были и та­кие, которые считали своим долгом встать перед митро­политом, но вставали почти все.

Подсудимые, отделенные от публики конвоем, мед­ленно шли к своим скамьям, жадно отыскивая взгля­дом своих родственников, близких. Митрополит шел к своему месту тихо, спокойно, опираясь на свой посох. Он — в белом клобуке, на котором блестит маленький крестик, и в темной мантии. Неизменно спокойный, скупой на движения, он занимал свое обычное место –– на левом краю скамьи четвертого ряда. Рядом с ним — секретарь Правления православных приходов Н. А. Елачич, за ним — присяжный поверенный Ковшаров, дальше профессор Новицкий... С первого дня, с первого "выхода" подсудимые, заняв места, уже не меняли их. За три недели они, видимо, привыкли к ним, считали их уже "своими" и садились на них, не созда­вая путаницы, толчеи, выжидая друг друга... Как уже было отмечено, скамьи подсудимых возвышались яру­сами с правой стороны зала; слева — такие же скамьи для части публики. И если бы не конвой, трудно было бы сказать, на какой стороне подсудимые, так как в обоих случаях — была группа людей, по первому впечатлению случайно оказавшихся соседями, с тою только разницей, что случайное соседство слева — на одно, два заседания, справа же на целых три неде­ли; даже двух-трехмесячное сидение в тюрьмах, види­мо, мало объединило подсудимых, наложив на лица всех только один общий отпечаток — тот землисто-бледный цвет лица, который всегда бывает в результа­те тюремного заключения.

По роду и характеру предъявляемых обвинений подсудимые распределяются на группы и категории, но места они занимают вне зависимости от этих группиро­вок. Обвинение сохранило один общий, объединяющий всех подсудимых признак –– противодействие изъятию ценностей, и благодаря этому рядом со священнической рясой и монашеским клобуком, рядом с профессу­рой и студенчеством — женщины с базара, лица ярко уголовного типа, на которых зиждется успех каждого погрома, кем бы и где бы он ни производился, лица неопределенных профессий, лица без всяких профессий и лица самых разнообразных профессий — музыкант, артист, чистильщик сапог, рабочий и пр. и пр.

Так же разнообразна их заинтересованность в этом деле, что видно даже из того, что трибунал, пригово­ривший десять человек к высшей мере наказания, двадцать двух оправдал, признав вину их недоказан­ной; ряд лиц были приговорены к легким наказаниям, которые с избытком покрывались предварительным заключением... Среди обвиняемых несколько человек преклонного возраста, группа подростков 18—19 лет, ряд лиц с физическими недостатками: один глухой, другой заика, третий эпилептик; одного суд не оправ­дал, а "освободил от наказания в силу его физического недоразвития, отразившегося на душевных способно­стях"; защитник одного из подсудимых сделал заявле­ние, что его подзащитный тяжело болен, но про характер болезни, "щадя своего доверителя", умолчал. Из числа женщин некоторые производят впечатление кликуш. Про одну обвинитель сказал: "Ее дело по свадьбам бегать".

В то время как все первые персонажи с неослабным напряжением следили за процессом на всем его протя­жении, персонажи второстепенные относились к нему различно: одни сохранили внимание в течение всех трех недель; другие — быстро утратили к нему интерес и, видимо, скучали: когда объявлялся короткий пере­рыв и их не выводили из зала, они вступали в пререка­ния с начальником конвоя; когда же выводили — поспешно покидали свои места и торопились выйти из зала. "В тюрьме веселей" –– донеслась однажды глум­ливая фраза из этой группы, утомившейся длинной судебной процедурой, однообразием допросов, той ти­шиной, которая царила в зале заседания.

Из среды публики многих также, видимо, утомила длительность процесса, интерес к нему слабел. Первые дни зал был переполнен, места на стульях брались с бою и занимались задолго до заседаний. А затем ряды публики редели. И только родственники и близ­кие подсудимых упорно, каждое заседание, были на своих местах. К моменту прения сторон наплыв публи­ки снова увеличился. Интересно отметить, что предста­вителей духовенства среди публики было всего не­сколько человек - не больше десятка. Было несколько лиц со знакомым по прежним процессам дореволюци­онного времени отпечатком — "судебных дам" и за­всегдатаев судебных разбирательств.

Многие чувствовали себя "как дома": приходили с завтраками, просматривали во время "неинтересных моментов" газеты, а одна почтенного возраста дама, занимавшая в первом ряду место, вязала чулки и, вероятно, связала не одну пару...

Во время перерывов родственники подсудимых толпились около конвоя с "передачами" — мешочка­ми, кулечками, свертками, стаканами чая, со всем тем, что так радостно волнует, как весть "с воли", как тро­гательный знак внимания близких, что так мило, дорого и знакомо всем, побывавшим в тюрьмах...

Кулуары шумны и оживленны и опять-таки по характеру своему напоминают кулуары прежних, доре­волюционных процессов; не мелькают разве только фраки защитников, не видно чинов судебного ведом­ства с их своеобразным отпечатком на лицах, с особой "судейской выдержкой".

Публика обсуждает различные моменты судебного разбирательства, но как-то осторожно, опасливо, раз­биваясь на группы, нередко с видом заговорщиков. Интересно отметить, что приговор был предсказан более или менее верно. К мотивам преступления — противодействию изъятию ценностей — большинство раздававшихся голосов относилось с осуждением.

Пусть даже не было организованного противодей­ствия, пусть даже самое противодействие остается под сомнением, но высшая церковность виновата перед церковью, перед духом христианства в том, что не использовала те возможности, которые открывались перед ней в связи с оказанием помощи голодающим. Не проявив в этом деле своей достаточной инициативы, она не встретила должным образом ту инициативу, которая была ей дана со стороны.

Эти мысли высказывались вслух. Что думали мол­чаливые одиночки, о чем они говорили, тихо скло­нившись друг к другу, - история может только строить догадки.

Иначе вела себя толпа у дверей филармонии в пер­вые дни процесса. В ее глазах подсудимые - мучени­ки, герои идеи православия и христианства.

Ядро этой толпы - ревнители церковности, верующие, фанатики, большинство которых женщины. Они свободно делятся друг с другом мыслями, впечатлениями; на совершающееся смотрят как на чудовищное преступление, как на открытое гонение и поругание церкви, как на неизбежный при всех подобных случаях признак приближения "последних времен". Лишенные доступа в зал заседаний, они чутко ловит обрывки сведений, которые приходят оттуда, жадно хватают и передают друг другу слухи, и эти слухи создают целые инциденты, на самом деле в здании cyда никогда не бывшие. Слышатся, конечно, нападки на Советскую власть, и даже не на Советскую власть, а просто "на них" Они - это, конечно, большевики, коммунисты.

К ядру "ревнителей" присоединяются толпы любо­пытных, просто прохожих. И в первые дни процесса эти толпы достигли внушительных размеров, особенно по­сле нападения на протоиерея Введенского, весть о котором быстро разнеслась но городу.

Еще до нападения имя протоиерея Введенского вызывало раздражение. Его почему-то считали чуть ли не главным виновником процесса, изменником, пере­бежчиком, предателем своих близких. Характерно, что нападки на Введенского особенно ожесточенными бы­ли со стороны тех. кто еще недавно, по их собственному признанию, числился в рядах его поклонников и по­клонниц. Их особенно раздражало то, что Введенский, в их представлении, обманул их доверие и веру в него как пастыря, следующего по заветам Христа...

Неудивительно, что появление Введенского среди этой толпы было встречено криками, упреками, угроза­ми, бранью. Какая-то женщина схватила с мостовой камень и с силой ударила им по голове протоиерея, причинив ему серьезные повреждения. Это лишило его возможности участвовать в процессе.

Женщину арестовали.

На другой день после этого настроение толпы было особенно возбужденное. Попытки курсантов к ее рассе­янию не дали результатов, и вскоре произошло нечто вроде религиозной демонстрации, которая окончилась оцеплением района караулом и массовыми арестами. Толпу арестованных под усиленным конвоем отвели в тюрьму, что на Шпалерной улице, и там была произ­ведена поверка документов. Среди арестованных ока­залось несколько лиц, предъявивших партийные биле­ты (РКП), и иностранных подданных. Их, как и боль­шинство из толпы, попавших в оцепление случайно и имеющих удостоверения личности, отпустили тотчас после поверки документов. Лица, у которых докумен­тов не оказалось, были временно задержаны.

После этого организованно действующая охрана препятствовала скоплению публики на Михайловской площади, а к моменту вывода подсудимых квартал до Невского оцеплялся конной стражей, и движение по нему прекращалось.

Отдельные группы тем не менее ждали этого мо­мента часами, разместившись в сквере и на прилегаю­щих к филармонии улицах.

Арестованных выводили из боковых дверей и уса­живали на грузовики-автомобили –– человек по 20 сра­зу. Затем автомобиль в сопровождении конной стражи полным ходом мчался по направлению к тюрьме.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования