Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Мониторинг СМИАрхив публикаций ]
 Распечатать

"НОВЫЕ ИЗВЕСТИЯ": Михаил Мень:
"Отец оказался не жертвой, а победителем"


 Завтра – пятнадцатая годовщина трагической кончины протоиерея Александра Меня. Топор убийцы обрушился со спины, когда отец Александр солнечным воскресным утром направлялся привычным маршрутом: из дома на станции "Семхоз" в Сретенский храм в поселке Новая Деревня. Преступление, взятое тогда под личный контроль президентом Горбачевым, до сих пор не раскрыто. Но есть и другая, более значительная тайна: каким образом отцу Александру удалось стать духовным отцом для миллионов людей, которые ни разу с ним не встречались. И еще: мы практически ничего не знаем о частной жизни великого проповедника и миссионера. Впервые для прессы поделился с "НИ" воспоминаниями об отце Михаил МЕНЬ – правозащитник, заместитель мэра Москвы в столичном правительстве.

– За 15 лет об отце Александре написано множество мемуарных очерков и целых книг. И все эти годы вы (как, впрочем, и ваши мать и сестра), похоже, дистанцируетесь от слаженного хора мемуаристов. Боитесь внести диссонанс?


– Честно признаюсь, что у меня давно лежат в столе наброски воспоминаний. Но сделал я это не для публикации, а просто чтобы сохранить еще свежие ощущения от общения с отцом. Когда-нибудь я к этим записям вернусь. Несмотря на то что среди изданных мемуаров есть очень удачные, остаются такие вещи, которых об отце не знает никто, кроме нас.

– Есть такое расхожее – с легкой руки, по-моему, митрополита Антония Сурожского – выражение: "Священник – это распятый человек". Я видел отца Александра Меня и однажды очень близко с ним общался – и, несмотря на страшные обстоятельства его ухода из жизни и несмотря на то, что всю эту жизнь он ходил под дамокловым мечом – он пас прихожан, а его "пасли" гэбэшники – до сих пор не могу согласиться с тем, что он – распятый, что он – жертва. Скорее – победитель.

– Да. Вы не поверите, но я ни разу не видел его в плохом настроении. Отец настолько был человеком жизнерадостным (и это было основано на глубоком христианском понимании мира), что даже в начале 80-х, когда происходили и обыски, и вызовы на Лубянку для допросов – он об этих событиях, о которых можно было тогда только с содроганием рассказывать, чтобы оградить семью, успокоить мать, говорил в шутливом тоне. И действительно, было ощущение, что он и из этих серьезных неприятностей, и из каких-то других ситуаций выходил победителем... Но самое главное – то, что люди, которые мечтали заставить отца замолчать, не добились своей цели. Сегодня книги отца, которые в 70-х печатались за рубежом под псевдонимом, изданы общим тиражом 7 миллионов, один только "Сын человеческий" вышел в России тиражом больше 2 миллионов и переведен на 14 языков. Что это, если не бесспорная победа отца.

– Вы – один из сопредседателей Фонда имени Александра Меня. Что бы вы поставили в заслугу Фонду за все эти годы?

– Наверное, все-таки издание книг. Он писал для людей, у которых полностью была оборвана нить связи с христианской цивилизацией, стараясь рассказать им обыденным языком о Боге и Церкви. Потенциальных читателей у отца и сегодня много. И отец с ними продолжает говорить. Второе, что можно поставить в заслугу Фонду, – снято несколько фильмов об отце, собраны практически все видеозаписи его лекций и проповедей. Ну и конечно же увековечение памяти отца двумя храмами. В Семхозе, на месте, где была пролита его кровь, построен храм-часовня Усекновения главы Иоанна Предтечи (хоронили отца как раз в день этого скорбного праздника) – это очень символично. Другой храм, там же, в Семхозе, назван в честь преподобного Сергия Радонежского, к которому отец с большим благоговением относился. При этом храме есть воскресная школа и музей отца, в этот паломнический центр приезжают не только из Москвы и не только из России. Название храма опять же символично: тропа, по которой шел отец в последний свой путь, пересекается с тропой, по которой, как говорят нам историки, юный Прохор – будущий преподобный Сергий– ходил от Радонежа до горы Маковец, где потом была построена Троице-Сергиева лавра. Вот как удивительно соединяются звенья одной цепи.

– К разговору о звеньях цепи: вы помните момент, когда впервые почувствовали, что ваш отец – не такой, как другие папы?

– Очень хорошо помню. Мы как-то вдвоем ехали в поезде из Коктебеля, где отец очень любил отдыхать. Мама с моей старшей сестрой остались там еще на несколько дней, а отца ждали дела. Нашим попутчиком оказался молодой человек, по виду – из научной интеллигенции. Я лежал на верхней полке и наблюдал, как они с отцом вели дискуссию, начавшуюся почти сразу же после отправления поезда. Тема дискуссии была вполне в духе начала 70-х годов: для чего мы пришли в этот мир. Молодой человек был явно поражен эрудицией отца и нестандартностью мышления и предположил: "Вы, наверное, ученый". – "В какой-то мере да. Но все-таки не совсем". – "А, вы писатель!" Отец улыбнулся: "В какой-то мере да". Юноша растерялся: "Вы психолог или психиатр?" – "И здесь, – рассмеялся отец, – вы тоже отчасти правы". Вконец запутанный, попутчик воскликнул: "Признайтесь, кто же вы. Я просто никогда не встречал человека с таким мировоззрением". Отец сказал: "Я православный священник". Отец это сказал очень естественно, однако собеседник был шокирован, лег на свою полку и долго лежал лицом к стене. В его сознании, по-видимому, разговор с отцом никак не сочетался с официальным образом дремучего попа, неспособного связать двух слов. А потом, уже засыпая, я увидел, как он повернулся к отцу, и они шепотом стали опять говорить и проговорили, по-моему, всю ночь...

– Должно быть, вы тогда испытали большую гордость за отца. А какие-то неприятности, пока вы учились в школе и в институте, были у вас?

– О, сколько угодно! В возрасте десяти лет, услышав по телевидению объявление о конкурсе на главную роль в фильме "Денискины рассказы", я пристал к отцу и матери, чтобы меня отвезли в Останкино. Родители очень смеялись над моей настойчивостью, но все-таки решили во мне такое стремление поддержать. И вдруг я выигрываю конкурс – из двух тысяч ребят. И здесь родителям уже стало не до смеха. Когда маму стали поздравлять с тем, что Миша будет играть главную роль, она сказала: "Да не будет он ее играть". Когда она объяснила, в чем дело, режиссер заметался в истерике. И потом была длинная история согласований моей кандидатуры в компетентных органах.

– И никто из прихожан отца Александра не помогал? К нему ведь и Андрей Смирнов ездил, и другие звезды кино...

– Да что вы, там невозможно было помочь. Я же говорю: согласование шло напрямую с компетентными органами, а там отцовских прихожан не было. Они потом стали появляться, прося отца подпольно покрестить их детей. (Смеется.) В конце концов "добро" на то, чтобы меня снимать, режиссеру дали. И Дениску я сыграл. Но был ошарашен. В десять лет, когда начинаешь понимать, что ты чего-то уже стоишь сам по себе, вдруг узнать, что у тебя что-то не то в анкете – хотя какая в десять лет может быть анкета... Вторым таким знаковым моментом было то, что, когда я после двух курсов института пошел служить в армию (кстати, отец это мое решение одобрил), несмотря на "незаконченное высшее" и спортивные достижения, меня отправили в стройбат. Я не мог понять, в чем дело, пока один из офицеров не объяснил, что всех детей священнослужителей отправляют в стройбат.

– Отец Александр никогда не говорил с вами о том, чтобы вы пошли по его стопам?

– У нас было много разговоров на эту тему. Но отец ведь сам рукополагался после того, как получил высшее образование и стал немного разбираться в жизни. Вот и мне говорил: "По этому пути никогда не поздно пойти, если ты почувствуешь призвание, реальную потребность". Наверное, он хотел этого. Но для него все-таки главное было то, чтобы его дети состоялись и были полезны другим людям, пусть на скромном, но своем месте.

– От всех его духовных чад, с которыми мне приходилось и приходится общаться, я ни разу не слышал слова "батюшка". И даже словосочетания "отец Александр". Всегда – "отец"...

– Да, есть такое.

– Вы с сестрой не испытывали ревности к чужим людям, для которых ваш отец тоже отец – к тем, с кем он проводит гораздо больше времени, чем с вами?

– Интересный вопрос. Наверное, в раннем детстве этот момент был. Но когда мы стали постарше, стало очевидно: так надо. С другой стороны, отец был настолько собранный человек, что у него, поверьте, хватало времени и на общение с семьей, и на встречи с друзьями, и, кстати, на отдых. Может создаться впечатление, зная, сколько он написал, что отец, если не служил в храме, сидел не разгибаясь за столом. Это совсем не так. В его жизни не было никаких форс-мажоров. Он достаточное количество времени спал. И мог посидеть в гостях за столом. Его хватало на все и на всех. Он меня приучил с детства вести дневники, расписывать каждый день по часам и минутам. Он часто мне говорил: "Время – конь, который летит с бешеной скоростью, но у тебя есть вожжи – часы на руке". Несмотря на его загруженность, у меня никогда не было недостатка в общении с отцом.

– Есть замечательный снимок, на котором он сидит в каком-то застолье с гитарой. И, судя по выражению лица, поет не псалмы и не "Разбойника благоразумного"... Вы в молодые годы много времени посвятили рок-музыке. Не отец вам первые аккорды показал?

– Конечно. Он обладал замечательным слухом и голосом, играл на гитаре, семиструнной, и пел старинные романсы и бардовские вещи ранних 60-х.

– А Галича?

– Нет, Галича отец любил слушать, но сам не пел...Понимаю, почему вы спросили: Галич крестился у отца и посвятил храму в Новой Деревне одну из песен – "Когда я вернусь"... Первые аккорды мне показал отец, но в музыкальной школе, куда я пошел учиться, класса семиструнной гитары не было, и я переучивался играть на шестиструнной. Отец очень поддерживал все наши с сестрой начинания, любые, – но никогда не навязывал окончательных решений, позволяя себе лишь осторожно подводить нас к ним. Он был великим педагогом. И знаете еще что – я никогда не говорил об этом – но посмотрите: 70-е годы. Я маленький мальчик. В школе пропаганда соответствующая. В какой сложной ситуации был отец! Он мог бы в разговоре на "скользкую" тему солгать. Но как после этого дальше жить? И как жить с собственной совестью, отягченной этим? И отец говорил мне правду. И про советскую власть, и про то, как она боролась и борется с Церковью. И не боялся того, что я где-нибудь что-нибудь ляпну. Потому что это была правда. Понимаете, насколько человек был смел и честен сам с собой? Никогда я не слышал от него: "Пусть это останется между нами, не вздумай проговориться", но постоянно слышал: "Ну, ты же понимаешь..."

– Он какую-то роль сыграл в вашей карьере молодого рок-музыканта? И как он относился к этой музыке?

– Прежде всего, надо сказать, что он поддержал мое решение оставить учебу в техническом вузе и поступить в Институт культуры, понимая, что это ближе мне и интересней. По складу я все-таки человек гуманитарный. Отец это видел. Еще момент: в Институте культуры не было военной кафедры, мне светили два года армии. И отец сказал: "Правильно. Два года пролетят быстро, зато потом ты будешь иметь право обсуждать беззакония, которые там творятся". До сих пор я вспоминаю эти его слова, работая в Комиссии по правам человека при мэре Москвы. Защищая права призывников и солдат-"срочников", я имею на то моральное право. Что же касается моих студенческих увлечений рок-музыкой – отец считал, что в любом творчестве все зависит от того, какие струны в чужой душе ты хочешь затронуть. А как это выражается – ради бога, здесь полная свобода. Так что непонимания с его стороны я не встречал. Тем более что всегда тяготел к классическому року. Отец приезжал ко мне на концерты, слушал кассеты с моими записями – то есть был абсолютно в курсе. Хочу вам сказать – опять-таки впервые для прессы, – мы с ним в последние года три, когда я жил уже отдельно, повзрослел, очень дружили. Именно так: дружили. Мы запирались у него в кабинете, говорили обо всем, спорили, в особенности на политические темы. И это очень было интересно – вот о чем, наверное, в первую очередь я должен написать.

– У меня такое ощущение, что, когда началась перестройка, он с самого начала не предался эйфории. Несмотря на то, что перед ним вдруг распахнулись огромные возможности, и я знаю людей, которые обратились к вере после той 15-минутной передачи по ТВ, где отец Александр, сидя в темной студии, под приглушенную музыку Баха говорил с народом о Христе...

– Да, эти 15 минут стали для многих моментом истины... Но отец был очень глубоким человеком и отделял возможности, свои в частности, от условий, которые кто-то наверху предоставляет. Вы правы: он с самых первых дней прихода к власти Горбачева не предавался эйфории. Будучи человеком с удивительным чувством юмора, он говорил: "Пока охотники резвятся, зайчик может поскакать"... Еще такую фразу помню: "Знаешь, я себя чувствую как стрела на натянутой тетиве. Пока есть возможность, нужно как можно больше стараться успеть сделать". И еще такие слова: "Придет время, нам дадут полную возможность говорить все, что мы хотим, – и я боюсь, как бы не случилось так, что нам нечего будет сказать..." К сожалению, это его опасение зачастую сбывается.

– Отец Александр выступал в нескольких ипостасях. Приходский сельский священник, общавшийся не только с московскими интеллигентами, но и с простыми бабушками. Религиозный писатель. Проповедник. А в последние годы еще и публичный человек – лектор, если угодно, популяризатор и пропагандист. А какая из ипостасей его до сих пор еще не раскрыта?

– О, вы задали очень интересный вопрос... (Надолго задумывается.) Понимаете, у него был невероятный заряд на работу, которая не обсуждается. Чего не могут понять ни оппоненты его, ни даже сторонники. Есть такое понятие: работать командой. У меня было полное ощущение, что в том, чем занят отец, есть команда, есть люди, расставленные по местам, и отец четко работает в этой команде. Он бескорыстно работал на свою великую команду. И у него не было никаких своекорыстных интересов, кроме работы на эту команду. "Будешь хорошо работать, – говорил он, – и все Бог даст". Сейчас это кажется чем-то странным. Вот об этом в связи с отцом не говорится, а ведь это поразительный феномен – изо дня в день выполнять задание свыше...

– А не только в День города или когда что-то в Беслане случилось...

– Вот именно. Каждый день, проживаемый как целая жизнь.

– И последний вопрос. Из последних ваших с ним встреч, 15 лет назад, вы сегодня что-нибудь, какие-то слова или какую-то деталь, ощущаете как завещание?

– Наша последняя встреча была в середине лета 90-го. Мы сели под яблоней перекусить, побеседовать, и разговор был очень спокойный, неспешный... Но я почувствовал, что отец изменился. Хотя он все время улыбался, на лице его отражалось – это я сегодня так вижу – предчувствие, что впереди что-то веховое. Потом я слышал от разных людей, что отец в последнее время говорил: "Мне уже недолго осталось". Это было. Но это – то есть какое-то предчувствие конца – совсем не то, что мне видится, уже сегодня, в лице отца, залитом солнцем, улыбающемся, но и подходящем внутренне к раскрытию какой-то великой тайны, к совершению чего-то самого важного в жизни...

Михаил Мень
"Новые известия"


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования