Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Г.С. Померанц. Дороги духа и зигзаги истории. Часть 4. Загадки народной любви. Два вектора русской широты. [религия и культура]


 Загадки народной любви

Многие не могут поверить в то, что рассказано было на XX съезде и что еще более полно раскрыла комиссия Шверника, назначенная после XX съезда для продолжения расследования сталинских преступлений. Имя Сталина слилось с победой, стало знаком победы. Сталин создал режим, который мог победить только вместе со Сталиным или вместе со Сталиным рухнуть. Я перечислю все преступления и ошибки Сталина, которые могу вспомнить. Но неколебимый сталинский авторитет выдерживал все поражения. Народ охотно принимал объяснения, которые исходили из уст Сталина. А когда, после огромного напряжения всех народных сил – после огромного напряжения, в котором я участвовал и никогда не забуду, – счастье отвернулось от Гитлера, – Сталин вышел из полутени, стал маршалом, генералиссимусом и почти что богом. Как его хоронили, с какой скорбью!

Была ли альтернатива этой победы Кощея Бессмертного? Разумеется, была, и наверное несколько. Например, письмо Эйнштейна Рузвельту могло быть написано на год раньше, на год раньше начались бы работы по созданию атомной бомбы, и бомба была бы сброшена не в 1945 г. и не на Хиросиму, а в 1944-м, на Берлин, на Гамбург, на Эссен… В случае, если бы Сталин капитулировал перед Гитлером и стал его вассалом, – и на Москву, и на Питер. Немецкая бомба не была готова и к 1945 г., тем более не поспела бы она на год раньше. Мне приходилось уже писать, что Гитлер был обречен дважды. Он не учел секрета русского характера: в отчаянном положении, прижатым к стене, обнаружить какую-то непредсказуемую энергию. И не учел, что с письма Эйнштейна Рузвельту о возможности атомного оружия начался новый научно-технический век, и политические расчеты, основанные на прошлом опыте, сразу устарели.

Сам по себе режим, созданный Сталиным, не допускал альтернатив. Все мыслимые альтернативы Сталин устранил еще по дороге к полноте власти. Во время войны внутренней альтернативы не было. Брожение в лагерях нашло в генерале Власове свой максимум. Но этот максимум не имел за собой никакой разработанной теории, и с
самого начал  был запятнан сотрудничеством с врагом. Который этого сотрудничества не хотел! Который это сотрудничество отверг!

Какая-то часть немецкого офицерства поняла, что без русского союзника они войну проиграют. Но Гитлер даже тогда никакой альтернативы своему курсу не принимал. Он рассчитывал на жертву демонам, которым поклонялся. И даже если бы бомба Штауффенберга (одного из заговорщиков 1944 г.) разорвала фюрера в клочки, сталинские армии подходили к Германии, и Власов, вместе со своими покровителями, стоял на краю пропасти.

Дело Власова с самого начала было безнадежным. И его венцом было мужество под пыткой. Сталин хотел показательного процесса и не добился этого. Власовские офицеры были запытаны до полусмерти и повешены, как мясные туши, на крюках, пробитых сквозь тело, вниз головой (Гитлер придумал эту казнь для евреев-партизан, а потом применил к вице-адмиралу Канарису и его сообщникам).

Один из офицеров, подсаженных к арестованным, чтобы убедить их сдаться, рассказывал генералу Григоренко: "Власов… сказал: "Мне страшно. Но еще страшнее оклеветать себя. А муки наши даром не пропадут. Придет время, и народ добрым словом нас помянет"… Открытого суда не получилось, – продолжает свой пересказ Григоренко. – Я слышал, что их долго мучили и полумертвых повесили. Как
повесили, то я даже тебе об этом не скажу…" (1)

Люди, выдержавшие все пытки, достойны исторической памяти. Но альтернативу сталинскому курсу надо искать пораньше, когда режим еще только складывался. Да и то – всего лишь народнохозяйственной альтернативы. Духовную альтернативу из марксизма-ленинизма нельзя было извлечь.

Альтернативой был план Бухарина. Опыт Дэн Сяопина показал, что так можно было идти. К сожалению, правота в политике не многого стоит без ловкости и коварства. За Бухарина был Дзержинский. В качестве председателя ВСНХ он твердо стоял за рыночные отношения. Но Дзержинский внезапно умер. При вскрытии тела не найдено было никаких следов туберкулеза (которым Дзержинский страдал много лет). Отец современного публициста В.И.Илюшенко, Илья Илюшенко, случайно уцелевший сотрудник НКВД, считал, что вскрыто было неизвестное тело и тайну убийства Дзержинского приписывал Сталину. Убийство Фрунзе, никем не подтвержденное, практически никем не отрицается. Что касается большинства партии, шедшего за Бухариным, то Сталин ловкими маневрами превратил большинство в меньшинство, в "правый уклон". Подробности можно прочесть в книге Авторханова "Технология власти". С легкой руки Авторханова "технология власти" стала расхожим термином общественных наук.

Получив полную свободу рук, Сталин за десять лет создал царство всеобщего страха. Я с трудом находил собеседника, чтобы поделиться своими мыслями. Немудрено, что украинский крестьянин, которого мой друг в 1940 г. спросил, как он относится к Гитлеру, ответил: мабуть гирше, тай иньше. А что было ему говорить после голодомора в начале тридцатых?

Плохо разбираясь в европейских делах, Сталин требовал от немецких коммунистов непримиримой борьбы с социал-демократами, не обращая внимания на рост фашизма. Троцкий несколько раз предупреждал, к чему это приведет, но Сталин не желал прислушиваться к своему врагу. Я допускаю, что ему душевно ближе были гитлеровские штурмовики, чем социал-демократы, – во всяком случае, он буквально вымостил Гитлеру путь к власти. Необходимые факты собраны Леонидом Люксом в книге "Исторические очерки о России, Германии и Западе" (М., 2002).

Сталин перечеркнул итоги совместных германско-советских разработок тактики бронетанковых войск в Поволжье, в 20-е годы. Тогда Тухачевский сотрудничал с Гудерианом, используя учебные машины, которые по частям перевозились в Россию как промышленное оборудование. Сталин переоценил несколько неудач легких танков в Испании и бросил лозунг, что артиллерия – бог войны. Танки были распиханы побатальонно в стрелковые дивизии, и мы всей страной распевали песню про "броневой, ударный батальон". После разгрома Франции летом 1940 г. надо было немедленно свести батальоны в танковые корпуса. Однако с этим преступно опоздали, и наши "тридцатьчетверки", превосходившие немецкие образцы, без боя достались врагу.

Но самым важным фактором поражения был итог террора – и в числе погибших, и в настроениях уцелевших – обескровлено было крестьянство, обескровлен руководящий слой собственной партии. Коллективизация отымала у многих охоту защищать ненавистный порядок, а истребление высшего командного состава (привожу только одну цифру: 18 командармов из 20) обезглавило армию. Гитлер не дал приказа шить зимнее обмундирование, рассчитывая кончить войну в стиле "блиц", за пару месяцев. Сталин истолковал дело так, как ему было приятно, – будто Гитлер готовит вторжение в Англию, и мечтал ударить ему в тыл. Все данные разведки, говорившие, что немецкие войска стоят на нашей границе в наступательных боевых порядках, он считал провокацией. Ему нравились данные, представленные Берией (дезинформацией, подброшенной немцами). Начальника разведотдела Генштаба, генерал-лейтенанта Проскурова он арестовал (а впоследствии расстрелял). Заместитель начальника, подполковник Новобранец, подготовил разведсводку № 8 и понес ее, в обход нового начальника, Голикова, к Жукову. Жуков не мог не понять, что Проскуров прав, но он больше боялся Сталина, чем немцев, и велел переделать сводку по данным Берии. Тогда Новобранец решился на отчаянный шаг: он подделал подписи Жукова и Голикова и разослал разведсводку № 8 по округам. Как только это стало известно, Новобранец был задержан (оформление ареста задержало начало войны), а сводка дезавуирована. И только командование военного флота и Одесского военного округа пошли на риск – объявить готовность №1. 22 июня они не понесли потерь.

Как же остальные командующие округами? Они не были некомпетентны, как Сталин и Берия. Они не могли не понять смысла разведсводки № 8. Но они боялись Сталина больше, чем Гитлера, а потом несли ответственность за катастрофу, как понес ее генерал-полковник Павлов (Сталин сам никогда ни в чем не был виноват. За его преступления расстреливали других.) Но можно было и дослужиться до маршала, как Голиков, редактировавший разведсводки так, что он вроде бы ничего не утаил, но в то же время подчеркивал достоверность только того, что Сталину хотелось прочесть. Все это пересказал генерал Григоренко со слов своего друга, Новобранца, попавшего сперва в плен, а потом в советский лагерь – в общем около двенадцати лет немецких и советских лагерей (2).

Ошеломленный разгромом в первые дни войны, Сталин, через Берию и болгарского посла, предложил Гитлеру полукапитуляцию и вассалитет. Но Гитлер отверг это. Он был уверен, что через два месяца добьется прямого контроля над всей Россией. Не помню, где я об этом прочел. Сомневаюсь, чтобы сохранились документы – разве в немецком архиве. Но вероятность такого сталинского колебания нельзя исключить. В первые дни войны Сталин был совершенно растерян.

Твердость характера вернулась к нему позже. Приближалась зима. Наше отчаянное сопротивление все-таки задержало немцев. Геббельс по этому поводу писал, что высокоразвитый организм можно поразить ударом в голову, а червь, даже разрубленный на куски, продолжает извиваться… После разгрома немцев под Москвой эту притчу про червя повторила вся советская пресса.

На опыте огромных потерь обмороженными в финскую войну наша армия была отлично одета для зимней кампании и получила неожиданное преимущество. Однако 16 октября 1941 г. морозов еще не было. Войск между немцами и Москвой тоже не было. Наши армии были окружены под Вязьмой. Падение Москвы казалось неизбежным. Беспорядочный поток эвакуированных двигался по шоссе Энтузиастов, на восток. Некоторые машины толпа останавливала и грабила начальников. На Гоголевском бульваре какие-то тюки бросали прямо из окон в кузовы грузовиков. Эвакуировалось Министерство морского флота. Чтобы не сдавать город без выстрела, формировались батальоны добровольцев. Оружия не хватало. Мне выдали канадскую винтовку и к ней 20 патронов, потом ее сменили на французскую с боезапасом в 120 патронов. Еще раздали противотанковые гранаты. Вот и всё. Но немцы на Москву не шли. Подумав, Гитлер направил танковую армию на юг окружать советские армии Южного фронта и взял в плен 650 тыс. человек. Между тем, к Москве с востока подходили резервные дивизии. На Дальнем Востоке их готовил генерал армии Опанасенко, заставив мобилизовать даже часть контингента Колымских лагерей. По поручению Опанасенко, подполковник Григоренко вел об этом переговоры с начальником лагеря.

Когда развернулась битва за Москву, Гудериан наткнулся на отчаянную оборону Тулы. Окружив город почти со всех сторон, он забыл об осторожности и оставил без защиты свои тылы. По ним ударили наши части. Уже вводились в бой реактивные минометы (впоследствии их звали "катюшами"). Их было немного, и называли их тогда по имени-отчеству: Марья Ивановна. Конструктор их, кажется, сидел в шарашке. Всякое новое оружие создает моральный эффект, особенно у солдат, руки которых стыли, а шинельки совсем не грели. Танкисты Гудериана, бросая машины, бежали. Катюши – впоследствии немцы назвали их "сталинским оргáном", – были переброшены в район Лобни, к северу. Немцы отходили, бросая технику. Из трех наших армий особенно отличились две. Их командующие получили по ордену Ленина: выпущенный из лагеря Рокоссовский, впоследствии маршал, и Власов, впоследствии повешенный на крюк.

Морозы позволили развить успех. 16-я немецкая армия была окружена у озера Ильмень. Дивизии, сколоченные из наших батальонов, были брошены там в бой. Наш полк ночью взял деревню Павловка. Потери были небольшие, немцы ночью не могли использовать авиацию. Но утром я увидел, что значит воевать с совершенно неопытными командирами. Заметив шевеление у немцев, командир полка вытолкнул массу солдат, гревшихся у догоравших изб, вперед, на снег, не разобрав даже по ротам. Вышла огромная неуправляемая куча, годная только в качестве мишени. Я шел, шел по рыхлому снегу – все время впереди еще кто-то лежит. Стали падать мины, пришлось залечь. Когда минометы перегрелись, прилетели 16 юнкерсов. Потом минометы продолжали огонь. Так повторялось несколько раз. Меня легко ранило, соседа убило (за это время мы не могли сделать ни одного выстрела). Я встал и медленно пошел на перевязку. Мины падали, но я не обращал на них внимания, захватило единственное в своем роде зрелище: снежное поле в больших розовых пятнах. После прямых попаданий кровь окрашивала снег в розовый цвет.

В госпитале солдаты в один голос говорили: "не война, а одно убийство". Когда засветило ясное солнце и немцы – при полном господстве в воздухе – обрушили на нас град бомб, советское зимнее наступление кончилось. На участке, где я был ранен, – без катастрофы. Просто ничего не добились. Несмотря на большие потери. Севернее, где Власов понял, что к Ленинграду ему не прорваться, а Сталин требовал наступать и не разрешал выйти из прорванного кольца, окружение снова замкнулось, армия погибла, и Власов испытал тот шок, который определил его судьбу. На юге, под Харьковом, толковый сержант Лесников понимал, что немцы отступают, заманивая нас глубже и глубже (я читал его воспоминания и фрагмент где-то опубликовал). Сталин, никогда не видавший фронтовой бомбежки, не понимавший разницы между трудным и невозможным, очередной раз требовал лезть на стену. В результате, немцы окружили три армии и "вышли на оперативный простор".

Однако растянувшийся фронт пришлось заполнять румынскими и итальянскими армиями. Они годились, пока вперед двигался немецкий клин. Стоило клину остановиться, и войска сателлитов становились Ахиллесом, у которого пятка всюду. Сталин понял стратегическое значение города, названного его именем, и приказал секретарю обкома не эвакуировать гражданское население: "армия не защищает пустых городов". Эту фразу из воспоминаний партийного босса повторил Н.Ф.Рыбалкин в своей книге о трагедии граждан Сталинграда – "Тень родного города" (Волгоград, 1995). Страдания женщин и детей, неожиданно попавших под бомбы, должны были вдохновлять войска стоять насмерть. Если же солдат сбрасывали на кромку берега и они пытались спастись на лодках, артиллерия с левого берега открывала по ним огонь. Таким образом, мужество отчаянья, стихийно возникавшее в Севастополе, было беспощадно спланировано в Сталинграде.

Один раз Сталин все же опять сорвался. Когда немецкие танки вышли к Волге, отрезав Сталинград с севера, было собрано несколько десятков стрелковых дивизий (наша – из-под Воронежа, где готовилось контрнаступление) и получило задачу прорваться сквозь строй танков, под непрерывным градом бомб. Жуков не мог не понимать, что это безумие. Но опять, как и с разведсводкой № 8, он не решился возражать.

Результат можно было предвидеть. Максимальное продвижение вперед не превосходило трех километров по голой степи. Рубеж наступления стал полем смрада. Я каждую ночь проходил по нему, натыкаясь на недохороненные руки и ноги. Когда дело дошло до настоящего наступления, Рокоссовский (сменивший Жукова, отозванного в Ставку) вынужден был расформировать часть дивизий, чтобы пополнить до боеспособного уровня другие (в нашу 258-ю был влит уцелевший состав 207-й). Полных цифр наших бессмысленных потерь я не знаю, но думаю, что речь шла о сотнях тысяч.

Это частный случай сталинского использования пехоты (то есть деревни, мобилизованной в пехоту, после отбора "элиты" маршевых рот в артиллерийские, минометные, танковые и другие подразделения). Впоследствии такой же ценой прорывали фронт, и в прорыв шли танки, но в августе 42-го ни прорыва, ни танков не было. Была бойня, превращение пушечного мяса в гниющее мясо. Мне было больнее, чем в феврале, потому что в феврале я сам был мишенью, а в августе-сентябре, с недолеченной правой ногой меня прикомандировали к редакции дивизионной газеты, и я наблюдал это массовое убийство с нелепой и бессмысленной задачей вестника наших побед, которых не было.

Однако битва двух деспотов имеет свою логику, отмеченную еще Анатолем Франсом: побеждает не гений (наполеоны, суворовы – исключения), а тот, кто в данном случае наделал меньше роковых ошибок. Сталин правильно рассчитывал на мужество отчаянья русского солдата. Червь, разрезанный на куски, бессмысленно продолжал сопротивляться – и вдруг превратился в дракона, сожравшего гитлеровский блиц-криг. Блиц завяз в развалинах Сталинграда – и дал возможность укомплектовать танковые корпуса, совершившие прорыв 19–20 ноября, укомплектовать эскадрильи самолетов, – и трупы румынских и итальянских солдат стали мостом к победе.

Наступил звездный час работы газетчиков. Благодаря усилиям пропаганды вся армия поверила, что мы теперь гвардейцы-сталинградцы. Дух войска поднялся. Пресса повторяла "Вольное слово Фомы Смыслова, русского бывалого солдата" (кажется, сочинение Кирсанова): "немцы нас научат воевать, а мы их отучим". Это оказалось пророчеством: мы отучили немцев любить поджигателя войны, а они нас – научили. Побеждал Конев, побеждал Рокоссовский, но все их победы стали сталинскими победами.

Сталин побеждал, как Пирр – разоряя собственную страну. Ум его был довольно ограничен, но это компенсировала чудовищная, демоническая энергия (как, впрочем, и у Гитлера; хотя Гитлер, кажется, был талантливее). Все, что он делал, совершалось с бессмысленными перегибами, с чудовищными потерями и с бомбами замедленного действия, которые взрывались уже после его смерти. Самыми крупными кампаниями, которые он сам провел (а не присвоил себе), были ликвидация кулачества и Большой террор. Обе эти сталинские победы были поражениями народа и поражениями государства.

Режим, созданный Сталиным, не годился для мирного развития. Блокированный атомной бомбой, он стал гнить. Держался еще по инерции, но гнил, гнил и, наконец, рухнул, как старый гриб. Но для сражения с Гитлером тупой деспотизм годился. И так же, как гитлеровский режим, он мог только победить вместе с вождем. Немцам повезло – они были разбиты. Альтернатива нового Гитлера выдрана из немецкой истории. Нам не повезло. Сталинская альтернатива все еще живет и всплывает в памяти, когда чиновники грабят народ.

Два вектора русской широты

"Широк, слишком широк человек. Я бы сузил", – говорил Митя Карамазов. И ни к чему это выражение не подходит так точно, как к стране, где этот афоризм родился, и к его создателю. Кто, как не Достоевский, говорил о русской всемирной отзывчивости, и кто другой из великих русских писателей так поражал своих друзей, своих читателей (Владимира Соловьева, князя Трубецкого) непредсказуемыми вспышками ксенофобии, совершенно не ладившимися с его же вселенскими идеями. Кое-что я пытался объяснить в своей книге "Открытость бездне", в главе "Антикрасноречие Достоевского в историко-культурной перспективе", но это относится только к культурам, повлиявшим на слог Тургенева и Гончарова, от которого Достоевский отталкивался. Но остаются еще поляки, остаются еще евреи, на которых Достоевский обрушился как раз тогда, когда раздраженное отношение к немцам и французам исчезло. Что здесь сказывается – индивидуальная взрывчатость реакций или взрывчатость в развитии, с которой гений Достоевского был связан тысячью нитей? Или, наконец, подобные вспышки ксенофобии – общие явления в национальных полемиках, в том числе у самых заглаженных носителей европейской цивилизации? И Достоевский только импульсивнее, обнаженнее, нервнее своих западных собратьев?

Приведу любопытный пример. В конце 70-х годов журнал "Диожен" опубликовал мою статью "Основные субэкумены" (так я тогда назвал то, что сегодня называют субглобальными цивилизациями: христианский мир, мир ислама, индуистско-буддийский мир Южной Азии и конфуцианско-буддийский мир Дальнего Востока). В статье я ссылался на Шпенглера, который расколол всемирную историю на ряд независимых "культурных кругов", передающих друг другу только цивилизацию (технику, политические учреждения), а духовная культура каждого круга неповторима, как личность, и, подобно личности, рождается, достигает расцвета, стареет и безвозвратно гибнет. В этой концепции была попытка интеллектуального реванша за проигрыш войны. Бездушная цивилизация, укоренившаяся во Франции и в Англии, победила сердце Запада, немецкую романтическую культуру. Но пиррова победа – начало общего упадка Запада, его фаустовской культуры, которая навсегда останется высшим достижением человечества. С этих пор самый термин "культурный круг" воспринимался во Франции как выпад, отрицание ее роли авангарда мировой цивилизации. И переводчица, насилуя текст, перевела "культурный круг" как "ареал цивилизации". То есть – вопреки тексту, – существует мировая цивилизация, только отчасти делящаяся на ареалы. Я имел право восстановить терминологию Шпенглера, но не стал этого делать. Мне показалось любопытным сохранить образец ксенофобии, выраженной со светским изяществом.

Даже Тойнби, явно опиравшийся на Шпенглера, не принял его термина "культурный круг", заменив его привычным словом "цивилизация", хотя в множественном числе (что совершенно меняет дело); цивилизации Тойнби рождаются, расцветают, стареют и умирают, совсем как культурные круги. В результате возникла путаница. "Культурный круг" – термин, придуманный Шпенглером, – имеет однозначный смысл. А цивилизация – бытовое разговорное слово. Это и общий уровень исторического развития, начиная с письменности, и синоним слова "культура", и единичный древний очаг цивилизации (Египет, Шумер), и коалиция культур, возникшая по соседству первых очагов, и устойчивые, дожившие до наших дней субглобальные цивилизации, объединенные единым набором святынь. Сэмюэл Хантингтон может пользоваться термином "цивилизация", как ему это удобнее. Например, он жалует титул "цивилизация" Японии, как бы награждает этим орденом союзника США. По другим соображениям (о которых ниже), он воскрешает в XXI в. тень православной цивилизации. То и другое – политика, так же как разговоры о российской цивилизации.

Для чего же тень православной цивилизации вызвана Хантингтоном из загробного мира? Я думаю – чтобы найти академическую форму американской враждебности к Сербии и России, уходящей своими истоками в холодную войну с Советским Союзом и его сателлитами. Есть потребность найти принцип, оправдывающий бомбардировку христианами христианского Белграда. Поэтому лучше забыть, что американцы и сербы принадлежат к одной, христианской цивилизации, развести их в две разные цивилизации – тогда бомбить не стыдно и не жалко. Благодарность за это американцы получили от Бен Ладена.

Если вернуться к истокам, то первые очаги цивилизации действительно развивались сами по себе, в одиночку. Это было очень давно, когда только что сложилась письменность, у каждого очага своя. Письменность была сосудом, в котором прежде всего хранился опыт духовной глубины, не всем понятный, но всеми почитавшийся как святыня. В эту сокровищницу постепенно слагались и основы права, медицины, астрономии… Потом начался век империй, пытавшихся собрать политическое пространство мечом. Они быстро создавались и быстро рушились. Возникала некоторая общность, но без прочных опор. Между тем, появлялись города, где смешивались племена и народы, где выделялась обособленная личность, и к ней обращались пророки. Возникли, наконец, мировые религии, и правители увидели в них духовную связь, которой империи не хватало. С этих пор сложились и существуют до сих пор субглобальные, имперско-конфессиональные цивилизации. Они вышли за рамки империй и сохранялись, когда империи рушились: христианский мир, мир ислама, индуистско-буддийский мир Южной Азии, Дальний Восток.

У всех этих цивилизаций есть общие черты. Это цивилизации Книги, как говорят мусульмане, то есть какого-то корпуса священных текстов. Но одновременно это светские информационные единства. Единство создает язык Священной Книги, известный грамотеям на огромном пространстве, и еще более широко известный шрифт Священной Книги. Шрифт дал дорогу оформлению новых языков, часто обгонявших священный язык в литературе, науке, администрации. Единый шрифт облегчал изучение чужих соседних языков одной цивилизации. По сей день латиница – граница Запада (Петр, повернув к Западу, сообщил кириллице западный облик), арабские буквы – граница мира ислама, шрифты деванaгари и пали – граница индо-буддийского мира и, наконец, иероглифы китайского происхождения – граница Дальнего Востока.

На перекрестках субглобальных цивилизаций складывались культуры, испытывавшие сразу несколько влияний. Если эти влияния были устойчивыми, то в течение нескольких веков мог сложиться еще один очаг цивилизации. Такой была судьба Тибета (я уже писал об этом).

Совершенно иной была судьба России. В наименьшей группе стран вокруг России – варяги, хазары, Византия, домонгольская степь, монголы, мусульманская Орда и, наконец, Европа Нового времени. Все они врывались на евразийский перекресток и вносили что-то в русскую историю; русская традиция – слоеный пирог, где один пласт наскоро накладывался на другой. Если бы они прочно сложились, как в Тибете, возник бы очаг новой цивилизации. Но этого нет. Достоевский остро чувствовал опасность русской "широты", опасность развала. Один из его героев (в "Игроке") замечает, что русскому человеку, чтобы обрести приличную форму, нужна гениальность – а гениальность редко бывает. Гораздо вероятнее хаос.

Достоевский сводит в неразрывное, дрожащее от противоречий единство то, что в Европе аккуратно разложено по полочкам. Он впитал в себя Сервантеса и Кальдерона, Корнеля и Расина, Бальзака и Жорж Санд, Шекспира и Диккенса, Шиллера и Гёте и даже замысел русской "Божественной комедии", не удавшийся Гоголю, по-своему
осуществил: в его романе сплелись герои ада, чистилища и рая, именно сплелись, а не расположены в схоластической системе, как у Данте. Это не архитектурное сооружение, твердо установленное на своем фундаменте, а волчок, кружащийся в бешеном темпе и поминутно готовый упасть. Не случайно русская литература дала Европе увидеть себя как единое целое (об этом говорили Версилов в "Подростке" и Достоевский сам – в Пушкинской речи: его всемирная отзывчивость не заходит в Азию, это всеевропейская отзывчивость). И не случайно с России началась цепь катастроф XX века.

Замечательный "идеальный тип" России (свернутое в нескольких строках описание) создал Андрей Синявский в "Голосе из хора" (3).

Из недостатка внутренней структуры вырастает жесткая внешняя структура, из открытости – замкнутость и ненависть к чужому.

Все это надо видеть, если мы любим Россию. Любовь тем и отличается от влюбленности, что она видит, что ее глаза не завязаны, что она познает любимое со всеми его противоречиями. "В России легче встретить святого, чем элементарно порядочного человека", – писал Константин Леонтьев.

Что мешает нам убрать опушки лесов и улицы поселков от мусора? Чеченцы? Азербайджанцы? Путин не запрещает, и даже Сталин не запрещал. Запрещает лень, мертвая и позорная. И что мешает перекрыть неправду "ризой чистой Христа", как мечтал Хомяков? Та же мертвая и позорная лень. Лень, унаследованная от рабства. Лень, которая исчезнет, когда очистится внутреннее пространство сознания и в нем заговорит стыд, и совесть перестанет ссылаться на соседа.

Русский медведь долго запрягает, но быстро едет, сказал когда-то Бисмарк. Не слишком ли долго мы запрягаем? Не издохнут ли наши кони, пока мы меняем то хомут, то оглобли?

По всей нашей стране разбросаны люди, которые работают за гроши и ищут творческих решений в педагогике и в театре, в поэзии и живописи, в созерцании и анализе собственной глубины, чтобы в ней достичь гармонии и уменьшить амплитуду русских бросков из крайности в крайность. Если собрать этих одиночек, эти численно ничтожные группы, сложится творческое меньшинство и найдется рычаг, чтобы дать толчок к выходу из тупика – наверное, не только русского. Когда-то интеллигенция казалась чисто русским явлением. Потом она появилась (иногда под другим именем) повсюду. И в современном мире, где цивилизация наезжает на цивилизацию, запутанность в идеях и символах стала всеобщей, и всюду возникают нервные срывы и попытки сорвать на ком-то свои неудачи. Без преодоления этой болезни современный мировой кризис будет затягиваться до бесконечности.

Часть 1. Часть 2. Часть 3. Часть 4. Часть 5. Часть 6. Часть 7. Часть 8. Часть 9. Часть 10. Часть 11. Часть 12. Часть 13. Часть 14. Часть 15. Часть 16.

Продолжение следует

Источник: Померанц Г.С. Дороги духа и зигзаги истории. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2008. - 384 с. - (Российские Пропилеи)


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования