Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Лех Гарлицкий. Государственное регулирование религии: противоречивые тенденции? Замечания относительно практики применения прецедентов, касающихся статьи 9 Конвенции о защите прав человека [религиоведение]


Статья 9 европейской Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее — Конвенция) предусматривает широкий круг религиозных свобод. Они распространяются как на отдельных лиц, так и па церковь и церковные органы. Пункт 1 статьи 9 вполне определенно защищает право каждого индивидуума на свободу мысли, совести и религии. Это право следует отличать от права свободно исповедовать свою религию или убеждения. Последнее, в соответствии с пунктом 2 статьи 9, может быть подвергнуто ограничениям, "которые предусмотрены законом и необходимы в демократическом обществе в интересах общественной безопасности, для охраны общественного порядка, здоровья или нравственности или для защиты прав и свобод других лиц". Таким образом, государству может быть предоставлена возможность вмешиваться в те вопросы реализации религиозных свобод, которые выходят за пределы сферы индивидуальных убеждений и/или совести. Реалии современной жизни делают государство важным фактором осуществления религиозных свобод. С одной стороны, в многоконфессиональном обществе только государство способно обеспечить мирное сосуществование различных (а иногда взаимно враждебных) религий и церквей. С другой стороны, европейское понимание разделения церкви и государства не исключает их взаимодействия и не препятствует государственной поддержке официально признаваемых религий. Как результат, существуют многочисленные сферы, в которых государство осуществляет регулирование и надзор за реализацией религиозных свобод.

Вообще говоря, государство обязано оставаться нейтральным и беспристрастным в отношении существующих религий и/или церквей. Однако в то же время оно должно реализовывать свое предназначение таким образом, чтобы способствовать развитию принципов терпимости и плюрализма. Любое и каждое государство может и должно принимать во внимание специфический контекст своих традиций и фактических обстоятельств. "В рамках всей Европы не представляется возможным выделить одинаковое понимание роли религии в обществе". Соответственно, каждому государству должен быть предоставлен определенный минимальный предел усмотрения и, в некоторых отношениях, этот предел может быть шире, чем предусмотрено положениями Конвенции. Но национальные пределы усмотрения идут рука об руку с европейской системой надзора, охватывающей и законодательство, и правоприменительные решения. В такой системе Европейский Суд по правам человека является последней инстанцией, которая определяет, были ли соблюдены требования статьи 9.

Интересно, что в течение довольно длительного времени статья 9 не играла какой-либо значимой роли в страсбургском прецедентном праве. Группа известных авторов отметила в 1995 году, что, "несмотря на значимость и широту интересов, защищаемых статьей 9, относительно немногие обращения содержали ссылку на ее нарушение, и только малая часть из них дала начало успешным искам. Это может определенно говорить о том, что национальное право предоставляет защиту прав, предусмотренных статьей 9, хотя в определенной степени это было следствием осторожного подхода Комиссии к трактовке этих положений". Более того, во многих делах, касающихся религиозных свобод, заявители также ссылаются на нарушения других статей Конвенции. Довольно часто Европейский Суд фокусирует свое решение на этих нарушениях и не считает необходимым как-то выделять претензии по статье 9. В результате произошла маргинализация статьи 9. Однако, по крайней мере в одном важном случае, столкнувшись с конфликтом между свободой выражения мнений и религиозными чувствами, Суд отдал предпочтение последним, но количество случаев, свидетельствующих о нежелании Суда применять статью 9, за последнее десятилетие уменьшилось. "В практике Европейского Суда нового состава произошли существенные изменения в области применения прецедентного права". "Раньше большое внимание уделялось содержанию статьи 9. В последние годы неуклонно росла количественная составляющая. Поэтому сегодня нельзя, как прежде, утверждать, что дела, касающиеся этой статьи, не являются особо значимыми".

Наиболее интересными являются две сферы судебной практики, касающейся статьи 9. Первая относится к институциональному аспекту религиозных свобод, вторая — к ограничениям публичной демонстрации частных убеждений.

Институциональный аспект является особенно важным для реализации свободы религии. Большинство религий не могут надлежащим образом выполнять свои функции, если верующие лишены возможности совместно осуществлять религиозные действия. Таким образом, личная свобода религии не может быть обеспечена без дополнительной гарантии свободы создания и функционирования церкви или другого религиозного сообщества.

За последнее десятилетие у Суда было несколько поводов для обращения к коллективному аспекту религиозных свобод. В частности, Суд рассматривал дела, связанные с вмешательством государства в конфликты, происходившие между традиционными религиозными общинами. Другие дела касались государственного контроля над деятельностью общепризнанных религиозных сообществ или различных случаев применения "общих законов" к религиозным сообществам. Основная часть дел касалась общин, принадлежащих общепризнанным религиям. Поэтому Суд был лишен возможности поставить абстрактный вопрос: что представляет собой "религия" и в каких случаях конкретное сообщество следует рассматривать как религиозное. Однако в то же время Суд сформировал интересную судебную практику по коллективному аспекту свободы религии.

Суд постановил, весьма недвусмысленным образом, что Конвенция защищает также институциональную составляющую религиозных свобод, то есть право па учреждение и организацию функционирования церквей и других религиозных объединений. Суд отметил, что "религиозные сообщества традиционно и повсеместно существуют в организованной форме". Таким образом, в практическом плане свободу религии следует понимать как реализацию "ожидания того, что верующим будет позволено свободно объединяться без вмешательства государства". В этом отношении положения статьи 9 следует интерпретировать в свете защиты, предоставляемой статьей 11 (свобода объединений). В процедурном плане это означает, что церкви и церковные органы вынуждены заявлять от имени своих приверженцев о правах, гарантируемых статьей 9 Конвенции.

Суд ставит свободу религии (как в коллективном, так и в институциональном аспекте) над всей системой ценностей, установленной Конвенцией. Свобода религии рассматривается как одна из основ демократического общества и как одна из предпосылок плюрализма. "Самостоятельное существование религиозных сообществ является обязательным условием плюрализма в демократическом обществе... Здесь на карту поставлено сохранение плюрализма и надлежащее функционирование демократии, одной из основных характеристик которой является предоставление возможности разрешения проблем страны посредством диалога...".

Таким образом, религиозные свободы следует воспринимать как инструмент плюрализма, демократии и мирного диалога. Это ставит их довольно высоко в аксиологии Конвенции, предоставляет им усиленную защиту от какого-либо вмешательства, но также требует от всех религиозных сообществ признания общих концепций плюрализма и демократии.

Не стоит напоминать, что свобода религии, как и все другие предусмотренные Конвенцией свободы, подлежит ограничениям. Было бы излишним теоретизированием поднимать абстрактный вопрос, в какой ситуации государству позволительно запрещать то или иное религиозное сообщество. Тем не менее в судебной практике есть конкретные примеры, касающиеся запрета политических партий. Так, при рассмотрении дела Партии благоденствия (Refah Partisi) Суд принял решение запретить данную политическую партию в связи с тем, что ее программа и деятельность слишком откровенно перекликались с некоторыми трактовками фундаменталистского ислама. Европейский Суд поддержал мнение Конституционного суда Турции о том, что Партия благоденствия "намеревается установить множественность правовых систем, что приведет к дискриминации по признаку вероисповедания. Наряду с этим она намеревается в контексте множественности правовых систем применять законы шариата к внутренним и внешним отношениям мусульманского сообщества". Суд отметил, что обе концепции несовместимы с фундаментальными принципами демократии, которые изложены в Конвенции, и поэтому существовали убедительные и неопровержимые основания для запрета Партии благоденствия. "Турция, как любая другая из Высоких Договаривающихся Сторон, в рамках своей юрисдикции может законно предотвратить применение норм частного закона, касающихся религиозного воздействия, наносящего ущерб публичному порядку и ценностям демократии. Это будет вполне соответствовать содержанию Конвенции (в частности, нормам, не допускающим дискриминации по признаку пола затрагиваемого лица, например многоженство и привилегии мужскому полу при разводе и наследовании)". Таким образом, религиозная составляющая процедуры запрета партии представляет собой дополнительный (возможно, даже основной) аргумент, узаконивающий такое решение. В то время как судебная практика по статье 11 не может механически применяться при толковании статьи 9, решение по делу Партии благоденствия, по крайней мере, указывает на некоторые возможные направления такого толкования.

Необходимо подчеркнуть, что институциональный аспект религии и плюралистический взгляд на современное общество представляют собой два основных догмата судебной доктрины институциональных параметров свободы религии. Рассматриваемые вместе, они определяют границы и способы понимания этой свободы в каждом конкретном деле.

В современном обществе, как было сказано выше, не должно существовать водораздела между государством и религиозными сообществами. "В демократических странах с единым населением и наличием нескольких религий наложение ограничений на свободу вероисповедания одной из них может быть осуществлено только в случае, если необходимо примирить интересы различных групп граждан и обеспечить уважение религиозных идей каждого". Таким образом, цель национальных конституций и международных инструментов состоит не в том, чтобы удерживать государство от каких-либо действий, а скорее в том, чтобы обеспечить для него приемлемое содержание и способы существования. Вообще говоря, государство должно действовать "как нейтральный и беспристрастный организатор исповедования различных религий, верований и убеждений".

Следует еще раз отметить, что каждое государство имеет свою модель отношений с церквями и религиями.

Интенсивность государственного контроля зависит, в большинстве своем, от степени участия церквей в осуществлении публичных функций. Государство, в соответствии с Конвенцией, не обязано давать юридическую оценку религиозным бракосочетаниям и решениям церковных судов, однако, если это произойдет, оно должно предусмотреть "специальные меры защиты от обмана тех, чьи правоотношения могут быть затронуты актами религиозных служителей". Это относится, в первую очередь, к тем странам, в которых религия сохраняет государственный статус, или к тем, в которых существует система одной или нескольких господствующих церквей.

Несомненно, государство может устанавливать схему юридического признания церквей и религиозных объединений, например в форме регистрации. Такое требование служит "законной цели позволить правительству обеспечить положение, при котором религиозные организации, стремящиеся к официальному признанию со стороны государства, будут действовать в соответствии с законом, не будут представлять какой-либо опасности для демократического общества и осуществлять деятельность, направленную против интересов общественной безопасности, общественного порядка, здоровья, нравственности или прав и свобод других". Соответственно, власти могут сделать регистрацию возможной, в случае если церковь представит все необходимые документы, касающиеся ее структуры и основных принципов ее религии.

Государство может проверять, представляет ли отдельная церковь или конгрегация опасность для общественного порядка и религиозного мира и, в исключительных случаях, отказать в регистрации новой церкви или издать предписание о роспуске существующей. В то же самое время, государство не имеет права оценивать законность или корректность религиозных верований или способы исповедования верующими своих убеждений. Свобода религии "исключает какое-либо усмотрение со стороны государства в вопросе определения законности религиозных верований или средств, используемых для выражения таких верований". В частности, у государства нет права голоса при решении вопроса о том, должна ли церковь остаться единой и/или следует ли разрешить отделившимся группам сформировать свои собственные структуры. До тех пор, пока базовые ценности, выраженные в Конвенции (в частности, в ее преамбуле) не ставятся под вопрос, государство обязано принимать решения и выбор, сделанные различными группами верующих. Впредь оно не может обосновывать отказ в регистрации тем фактом, что подобные церкви уже существуют, и не может рассматривать терпимость как замену признания, по крайне мере в системах, в которых только регистрация способна предоставить права заинтересованным субъектам. Такой "материально-правовой нейтралитет" должен сопровождаться нейтральностью и беспристрастностью в осуществлении надзорных правомочий государства.

"При осуществлении своих властных полномочий государство обязано оставаться нейтральным и беспристрастным"; только в этом случае можно сохранить плюрализм, надлежащее функционирование демократии и избежать применения насилия. Очевидно, что в жизни религиозных сообществ могут возникать различные кризисные ситуации. Сообщества могут разделяться, новые лидеры могут добиваться поддержки большинства верующих, традиционные каноны религии могут быть пересмотрены. Ситуация значительно усложняется, если религиозное сообщество играет важную роль в жизни страны и, как следствие, его раскол или смена лидеров может оказаться в сфере прямого интереса как для правящего большинства, так и для оппозиции. Вот почему требование о нейтральности государства имеет такое большое значение. Государство должно признавать тот факт, что жизнь религиозных сообществ эволюционирует, даже если данная эволюция приводит к серьезным конфликтам и враждебности. "Напряжение возникает там, где религиозное сообщество разделяется на отдельные части. Однако подобное разделение является неизбежным следствием плюрализма". Роль властей в таких обстоятельствах — "не устранять причины напряжения путем уничтожения плюрализма, а обеспечить существование таких условий, при которых противостоящие группы относились бы терпимо друг к другу", даже если они принадлежат к одной и той же церкви. "Для того чтобы убедиться, что религиозные сообщества продолжают подчиняться единому руководству или недавно стали ему подчиняться", правительству демократических стран нет необходимости предпринимать специальные меры. Любые меры, направленные на то, чтобы принудить религиозное сообщество или его часть подчиниться, против собственного желания, единому руководству, равнозначны нарушению свободы религии. Подобные меры допускаются только в том случае, если они удовлетворяют всем требованиям, предусмотренным пунктом 2 статьи 9, в частности, если государство сможет доказать, что данное вмешательство было "необходимым в демократическом обществе". Это довольно трудная задача, недаром во всех последних делах Европейский Суд обнаружил нарушения.

Суд полагает, что государство может (и, возможно, иногда должно) предпринимать необходимые действия для того, чтобы сгладить существующий кризис, примирить конфликтующие интересы и обеспечить религиозную терпимость и мир. "Исполнение [этой обязанности] может потребовать вовлечения в посредничество. Нейтральное посредничество между группами верующих в принципе не будет равняться государственному вмешательству в права верующих, предусмотренные статьей 9 Конвенции, хотя государство должно быть предусмотрительным в этом чрезвычайно деликатном вопросе". Принципы нейтральности и беспристрастности здесь особенно важны. Следовательно, государству не позволено принимать меры, "благоприятствующие отдельному руководителю или определенным органам разделенного религиозного сообщества". Это также относится к тем мерам, которые "предоставляют [одной из конкурирующих религиозных групп] статус официального лидерства при полном исключении лидерства, признаваемого до этого времени". Другое нарушение принципа нейтральности возникает при вовлечении действующих церквей в процесс регистрации новых религиозных сообществ. "Когда осуществление права на свободу религии или одного из его аспектов по внутреннему законодательству является предметом системы предварительной легализации, вовлечение в процедуру получения разрешения признанных духовных властей не согласуется с требованиями пункта 2 статьи 9".

Большинство дел, о которых речь шла выше, были связаны с вмешательством государства в создание религиозных сообществ или их внутреннюю деятельность. В этих делах норма о свободе религии являлась самой значимой из тех, на которые ссылался Суд. В то же время в повседневной жизни данная свобода находится под воздействие общих законов или сама оказывает определенное влияние на их применение к религиозным сообществам. Хотя очевидно, что религиозные сообщества должны уважать правила, касающиеся публичного порядка, здравоохранения, районирования и разрешений на строительство, возникает вопрос, в какой мере наличие "религиозного компонента" могло бы или должно изменить общий подход к применению таких правил. Рассматривая данную проблему, Суд, по-видимому, применяет двухступенчатый подход. Он определяет, связано ли конкретное решение государства с внутренней организацией того или иного религиозного сообщества и/или с его официальным признанием. Если же Суд приходит к выводу, что суть дела в другом, то он определяет, какие факты в решении государства наводят на мысль о сознательной попытке вмешаться в религиозную деятельность сообщества.

Суд устанавливал нарушение Конвенции в тех ситуациях, когда применение общих норм имело настолько ограничительный характер, что фактически приводило к запрету реализации прав, закрепленных в статье 9 Конвенции. Однако, если применение общей нормы не было направлено против заявителя, выступающего как религиозная организация, а могло бы осуществляться в отношении любых других субъектов в данной сфере, Суд оказывается не готов к тому, чтобы принимать жалобы, основанные на указанном положении Конвенции. Самым важным аспектом для Суда при рассмотрении дел, видимо, является отсутствие дискриминационных намерений и эффекта диспропорциональности. Таким образом, каждое отдельное дело должно рассматриваться на основе конкретных обстоятельств и в конкретном контексте.

Другая область, в которой в последнее время развивается практика Суда, — это ограничения публичной демонстрации частных убеждений. Наглядным примером могут послужить несколько дел, касающихся правил ношения религиозной символики студентами и учителями в общественных образовательных учреждениях. Несмотря на то что эта проблема могла бы решаться на основании статьи 10 Конвенции (выставление напоказ креста очень больших размеров, ношение кипа или платка представляют собой разновидность "языка символов"), Суд решил рассмотреть все дела, преимущественно в контексте статьи 9 Конвенции.

Суть общего подхода к статье 9, как видно из решений по делам Кокинакиса и Института Отто Премингера, заключается в том, что норма, гарантирующая свободу религии, распространяется также и на так называемые внешние проявления. Свобода религии подразумевает свободу публично демонстрировать свою религиозную принадлежность. В то же время статья 9 не гарантирует защиту любому действию, совершенному из религиозных побуждений. На религиозные свободы, в том числе и на свободу демонстрировать на публике свои убеждения, могут быть наложены ограничения, при этом, конечно, необходимо понимать, что такие ограничения являются "необходимыми в демократическом обществе". В этом плане роль национальных органов, ответственных за принятие решений, должна представлять особую важность. Суд подчеркнул тот факт, что "в рамках всей Европы не представляется возможным выделить единый подход к роли религии в обществе. Это также относится к осознанию влияния публичного выражения религиозных убеждений, которое будет варьироваться в зависимости от времени и контекста". Таким образом, не стоит исключать, что ограничения, допустимые в контексте религиозной структуры одной страны, с трудом будут восприняты в другой стране или странах. Широта пределов усмотрения, предоставленных отдельным государствам, может соответственно разниться.

Следует напомнить, что почти все упомянутые выше дела берут начало в Турции. Это страна, чьи религиозные традиции и структура значительно отличаются от большинства других европейских стран. Своеобразие Турции проявляется в закреплении формулировки "светское государство" в Конституции 1982 года. Страсбургский Суд в некоторых случаях признавал важность для Турции принципа отделения церкви от государства. "Суд считает данную норму об отделении церкви от государства согласующейся с ценностями, на которых основана Конвенция. Он полагает, что соблюдение этого принципа... может считаться необходимым для защиты демократической системы в Турции. Позиция неуважения данного принципа необязательно будет оправдана распространением на нее свободы демонстрировать свои религиозные убеждения, на нее не будет распространяться защита, предоставляемая статьей 9 Конвенции". Следовательно, специфическая роль принципа отделения церкви от государства может быть весьма важной при определении пределов усмотрения государства в процессе регламентации осуществления религиозных свобод в Турции.

Все упомянутые выше дела возникли из правил, запрещающих ношение религиозной символики в "общественных образовательных учреждениях"; в действительности все они касаются запрета мусульманских платков. Они не находят какого-либо прямого применения к исключительно личным действиям, предпринимаемым публично частным лицом; в этой области решение по делу Кокинакиса касается публичной демонстрации религиозных убеждений. Таким образом, ношение религиозной символики, к тому же публичное, остается главным образом в рамках личной свободы каждого индивида. Следует только напомнить, что в деле Кокинакиса Суд подтвердил возможность наложения ограничений на свободу демонстрации религиозных убеждений и, в частности, разграничил "ношение христианского [религиозного] свидетельства и неуместный прозелитизм". Представляется, что в отношении последнего государство может ограничивать совершение частными лицами публично опреде-ленныхдействий, а равно ущемлять свободу на ношение религиозной одежды в пределах, необходимых для соблюдения общих норм, направленных на защиту общественной безопасности, здоровья и нравственности.

Общая свобода носить религиозную символику может, однако, быть подвержена более детальному регулированию в определенных сферах общественной жизни, частью которой являются общественные образовательные учреждения. Основным прецедентом здесь является решение по делу Лейлы Сахин, поддержавшее запрет религиозных символов (исламского платка) в публичных университетах Турции. Суд рассмотрел три основных аргумента.

Первый относился к светской природе учреждений публичного образования Турции. Суд отметил, что "в обстоятельствах, при которых людей обучают ценностям плюрализма, уважению к правам других лиц, в частности идеям равенства мужчин и женщин перед законом, а также применяют эти идеи и ценности на практике, понятно, что соответствующие власти будут стремиться сохранить светский характер таких учреждений. Следовательно, они будут считать ношение религиозных символов, включая, как указано в данном деле, ношение мусульманских платков, противоречащим этим ценностям".

Во-вторых, Суд подчеркнул важность сохранения "религиозного мира" в учреждениях высшего образования. Такие учреждения "могут регулировать демонстрацию ритуалов и символов какой-либо религии путем наложения запретов. Демонстрация религиозных символов должна проходить в определенном месте и определенным способом, чтобы не нарушать мирного сосуществования студентов различных верований. Это даст возможность сохранить общественный порядок и защитить убеждения других". Суд отметил, что "при изучении вопроса, связанного с ношением исламского платка, в контексте турецкого менталитета необходимо принимать во внимание следующее. Прежде всего, надо учитывать психологическое состояние тех, кто откажется от ношения религиозного символа, то есть, с точки зрения канонов их веры, от исполнения религиозной обязанности. Основные вопросы здесь касаются защиты "прав и свобод других" и "сохранения общественного порядка" в стране, где большая часть населения хоть и признает свою приверженность светскому образу жизни и признанию прав женщин, но остается верной исламской религии. Наложение ограничений на свободу в этой сфере может, следовательно, рассматриваться как удовлетворение настойчивой общественной потребности в стремлении достичь этих двух законных целей. Особенно после того... как эти религиозные символы в последние годы приобрели политическую значимость в Турции... Суд не теряет из виду тот факт, что в Турции существуют экстремистские политические течения, которые стремятся навязать обществу в целом свои религиозные символы и концепцию общества, основанного на религиозных заповедях".

В заключение Суд отметил, что в своих предшествующих решениях он также обращал внимание на то, что ношение платка может выглядеть как необходимость, навязанная женщинам религиозными предписаниями, что с трудом согласуется с принципом равенства полов.

Все эти рассуждения, взятые вместе, убедили Суд в том, что запреты, налагаемые на ношение религиозной символики, не нарушают требования пункта 2 статьи 9 Конвенции. Суд отметил, что запреты применимы ко всем религиям и верованиям и, следовательно, различные виды религиозной одежды, помимо платка, также запрещены в университетских помещениях.

Позднее аналогичное обоснование было применено к запрету на ношение религиозной символики в средних школах. Можно предположить, что запрещающие нормы для взрослых студентов в университетах могут быть значительно мягче, чем для юных учащихся, более подверженных внешнему воздействию. Суд отметил, что данное правило затрагивает студентов так называемых лицеев "Имам-Хатип", то есть государственных школ, готовящих будущих мусульманских священников. Хотя на всех студентов распространялось требование не носить головных уборов в школе, для девочек на уроках Корана было сделано исключение. Вот почему Суд решил, что "нельзя говорить о запрете в строгом смысле слова на ношение исламского платка, скорее о регламентации".

В отличие от дела Лейлы Сахин, в котором конкретному турецкому контексту придавалось особое значение, дело Дахлаб против Швейцарии отражает более универсально сформулированную позицию Европейского Суда. Суд постановил, что в государстве, решившем построить свою образовательную систему на основе религиозной нейтральности, к учителям может быть применено требование воздерживаться от ношения "явных свидетельств религиозной принадлежности" при исполнении профессиональных обязанностей. С одной стороны, Суд отметил, что ученики начальных школ являются особенно уязвимыми, поскольку находятся в таком "возрасте, в котором дети интересуются множеством вещей, а также сильнее подвержены влиянию, чем старшие ученики". С другой стороны, Суд обратил внимание на то, что ношение платка представляет собой "сильный внешний символ"; в данных обстоятельствах "нельзя огульно утверждать, что предписанное Кораном обязательное ношение женщинами платка не оказывает на них никакого влияния в плане прозелитизма... ношение платка трудно совместить с принципом равенства полов. Столь же трудно совместить ношение исламского платка с воспитанием терпимости, уважения к другим людям и, главное, преподаванием принципов равенства и отказа от дискриминации. Эти принципы обязан прививать своим ученикам каждый учитель в демократическом обществе". Суд напомнил о важном статусе профессии государственного школьного учителя, который "не только дает образование, но и является представителем государства". Данное обстоятельство накладывает на него обязательство "терпеть соответствующие ограничения в проявлении своей религиозности".

Решение по делу Дахлаб может найти применение во всех многоконфессиональных странах, придерживающихся принципов религиозной нейтральности. Суд подчеркнул, что учителя должны подчиняться обязанности нести послание терпимости, уважения к другим и равноправия мужчин и женщин. Это решение может рассматриваться как адресованное всем учителям во всех типах публичных школ. В то же время не следует забывать, что оно принято с учетом условий публичных начальных школ и что Суд явно выделил "аргумент уязвимости" как особо веский в отношении маленьких детей.

На вопрос, могут ли подобные аргументы обосновать наложение ограничений на учителей школ других типов, недавно был получен утвердительный ответ в отношении публичных университетов Турции. Суд в решении по делу Куртулмуш против Турции основывался как на прецеденте Лейлы Сахин, так и на прецеденте Дахлаб. Он напомнил, что "в демократическом обществе государство может налагать ограничения на ношение исламского платка, если эти ограничения служат целям защиты прав и свобод других, а также общественного порядка". Суд подтвердил особую важность принципа отделения церкви от государства в Турции и принципа нейтральности публичного образования на всех уровнях. Он также подтвердил особое положение государственных служащих, к которым может быть предъявлено требование о соблюдении этих принципов.

В заключение можно представить три основных вывода. Во-первых, за последнее десятилетие судебная практика Европейского Суда касательно свободы религии выросла от отдельных положений до упорядоченной системы прецедентов. Сегодня статья 9 занимает в страсбургском прецедентном праве независимое положение, сравнимое с положением других самостоятельных норм Конвенции. Некоторые дела были разрешены с непосредственной ссылкой на статью 9; Суд уже не склонен ссылаться исключительно на статью 10 или статью 11 и воздерживаться от применения статьи 9. Дела, представленные Суду на рассмотрение, касались почти всех аспектов религиозных свобод; две затронутые выше сферы отражают наиболее интересные моменты нового подхода Суда к интерпретации Конвенции. В обеих этих сферах Суд выработал свою правовую позицию, полагаясь на основные ценности европейской традиции: плюрализм, демократию и терпимость. В то же время можно отметить, что соотношение "проигравших" и "победителей" не одинаково. Тогда как нарушения были выявлены почти во всех делах, связанных с институциональным аспектом религиозных свобод, противоположная статистическая оценка дана в отношении постановлений и решений, касающихся ограничений публичной демонстрации частных верований. Это вызывает следующее замечание (которое я не чувствую себя вправе комментировать): "Если Суд оказывает особое покровительство (возможно, даже чрезвычайное) религиозным чувствам (Институт Отто Премингера против Австрии, Уингроу против Соединенного Королевства), он демонстрирует тем самым, что не горит желанием вмешиваться в дела, касающиеся религиозной практики (Шааре Шалом ве Цедек против Франции, Дахлаб против Швейцарии). Именно она, как оказалось, требует дополнительной защиты". Подобное наблюдение может также быть очень веским при сопоставлении "институционального" и "выразительного" аспектов недавней судебной практики.

Во-вторых, способы толкования статьи 9, используемые в судебной практике, аналогичны (если не сказать, идентичны) приемам, применяемым при толковании других положений Конвенции, касающихся личных и политических свобод. Именно принцип пропорциональности сыграл наиболее заметную роль при определении того, какие ограничения явились обоснованными, с точки зрения специфики религиозной структуры, традиций и истории отдельного государства. Самые активные попытки создать общие (универсальные) стандарты были предприняты в отношении свободы выражения мнений и некоторых сугубо политических свобод. Однако при толковании свободы религии нельзя не обращать внимания на то, что — как уже было отмечено в деле Института Отто Премингера — "не представляется возможным выделить в рамках всей Европы единый подход к значению религии в обществе". Данный факт оставляет государствам относительно широкие пределы усмотрения и позволяет практике по статье 9 более гибко реагировать на различные ситуации в разных странах.

Наконец, судебная практика последних лет, как говорилось в настоящей статье, содержит относительно немного примеров конфликта между религиозными свободами и другими правами и свободами, гарантированными Конвенцией. Несомненно, дело Института Отто Премингера можно рассматривать как самое значительное. Но в большинстве дел Суд концентрирует свое внимание скорее на способах примирения различных аспектов религиозных свобод и на роли государства в этом процессе. Некоторые аспекты, как, например, применение подхода "языка символов" к исламским платкам, остаются в значительной степени не исследованными. Смогли изменить реакцию Суда на фундаментализм подход, более ориентированный на статью 10? Можно ли вообще понять "фундаментализм", не учитывая элемент религиозного убеждения? Может ли какой-нибудь "фундаментализм" соответствовать системе ценностей, принятой Конвенцией? На эти вопросы, адресованные скорее к ученым, чем к судьям, до сих пор нет исчерпывающих ответов. Но если мы допустим, что в большинстве дел, в которых Суд поддержал действия государства (а именно такие дела преобладали в последнее время в Европейском Суде), доминировал "фундаменталистский компонент", а не "религиозный", то подобную практику будет очень сложно перенести в более универсальную сферу конфликта между "свободой слова", "религией" и/или "верованием".

Лех Гарлицкий — судья Европейского Суда по правам человека. Данная статья подготовлена на основе доклада, представленного на конференции "Свобода слова и религия - вечный конфликт в период избирательной модернизации". Будапешт, 11-13 мая 2006 г.

Перевод с английского О. Гладченко


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования