Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Св. Николай Кавасила. Семь слов о жизни во Христе. Слово второе.


 СЕМЬ СЛОВ О ЖИЗНИ ВО ХРИСТЕ

СЛОВО ВТОРОЕ
Какое содействие оказывает ей Божественное Крещение

Что священная жизнь образуется священными таинствами, это показано в предыдущем, а теперь посмотри, как каждое из таинств вводит в сию жизнь. Ибо жизнь во Христе есть самое соединение со Христом, а каким образом каждое таинство при­нимающих его соединяет со Христом, о том и будем говорить.

Со Христом соединиться, ради чего и пришел Спаситель, всячески возможно тем, кои приходят к Нему, ради чего и все терпят и соделываются такими, как и он Сам. Он соединился с плотью и кровью, чистыми от всякого греха и от начала будучи Богом по естеству, Он обожил и то, чем сделался после, то есть человеческое естество, а умирая, Он умер и плотью и воскрес. И так желающему соединиться в Ним надлежит и плоть Его принять и в обожении участвовать и гробу приобщиться и вос­кресению. А затем и крестимся мы, чтобы умереть Его смертью и воскреснуть Его воскресением; помазываемся же, дабы соделаться с Ним общниками в царском помазании обожения. Когда же мы питаемся священнейшим Хлебом и пием божественную чашу, сообщаемся той самой плоти и той самой крови, которые восприняты Спасителем и таким образом соединяемся с Вопло­тившимся за нас и Обоженным и Умершим и Воскресшим. По­чему же мы не сохраняем того же самого, как и он порядка, но начинаем оттуда, где он окончил, и оканчиваем тем, чем он на­чал? Потому, что он сошел затем, чтобы мы взошли, и хотя один и тот же предлежит путь, но его делом было сойти, а мы восходим подобно тому, как на лестнице что было для него по­следним, когда он сходил, то становится для нас первым, когда мы восходим. Иначе и быть не может по самому делу. Ибо кре­щение есть рождение, миро бывает в нас причиною действования и движения, а хлеб жизни и чаша благодарения есть пища и истинное питье. Прежде рождения нельзя иметь движения или питаться. Кроме сего, Крещение примиряет человека с Богом, миро удостаивает даров от него, а сила трапезы Плоть Христо­ву и Кровь сообщает принимающему таинство. Прежде же при­мирения невозможно стать вместе с другими и удостоиться да­рований, какие им приличны, и нельзя безгрешную пить Кровь и вкушать Плоть тем, кои подвластны лукавому и грехам. Потому мы сперва омываемся, потом помазуемся, и таким образом, ко­гда мы бываем уже чисты и благоуханны, приемлется нами тра­пеза. О сем довольно.

Посмотрим еще на каждое из таинств, какое содействие дос­тавляют они священной жизни и, во-первых, на Крещение - что может внести оно в нашу жизнь.

Креститься значит родиться во Христе и получить самое бы­тие и существование тем, кои еще не существуют. Уразуметь сие можно многими способами. И во-первых, из порядка, потому что к этому таинству мы приступаем прежде прочих таинств и прежде других оно вводит христиан в новую жизнь, во-вторых - из имен, которыми называем его, и в-третьих - из того, что в нем совершается и поется.

С самого начала установлен тот порядок, чтобы сперва омываться, потом, помазавшись миром, приступать к священной трапезе, что служит сильным доказательством того, что купель есть начало жития, основание жизни и тому подобное предуготовление. Потому и сам Христос, так как со всем прочим, что принял за нас, необходимо было ему и креститься, принимает Крещение прежде прочего. И наименования сего таинства к чему иному могут привести? Мы называем его и рождением (gennesis), и возрождением (anagennesis), и воссозданием (anaplasis), и печатью (sphragis), кроме того, крещение есть и одеяние (endymi), и помазание (chrisma), и дар (charisma), и про­свещение (photisma), и купель (loytron) - все же сие имеет один и тот же смысл, что таинство сие для сущих и живущих по Боге есть начало бытия их. Ибо рождение, кроме сего понятия, ко­нечно, не может означать ничего иного, и возрождение и вос­создание обозначают одно то, что рожденные уже и созданные рождаются и в другой раз и потерявшие образ теперь вторым рождением возвращаются прежнему виду подобно тому, как ху­дожник, придав вид веществу разбитой статуи, возрождает об­раз и воссозидает его. Потому что и самое дело Крещения в нас есть вид и образ, ибо оно начертывает вид и напечатлевает об­раз на душах наших, являя их сообразными смерти и воскресе­нию Спасителя, почему именуется печатью, так как образует по подобию царского образа и блаженного вида. Поелику же сей вид облекает вещество и сокрывает безобразие, потому таинст­во сие называем одеждою и погружением (Baptisma). И Павел, объясняя то, что одежда и печать указывают на сие таинство, иногда говорит, что Христос написуется и воображается в хри­стианах, иногда - что облекает их подобно одежде. Сказано также о приемлющем таинство, что он облекается и погружает­ся. Первое - в послании галатам: Чадца моя, имиже паки болез­ную, дондеже вообразится Христос в вас (Гал. 4: 19), и Иисус Христос преднаписан бысть, в вас распят (3: 1); другое в том же послании: Елицы во Христа крестистеся, во Христа облекостеся (3: 27). Ибо золото и серебро и медь, пока не потечет, расплавившись от огня, представляет взору только вещество, потому и называется золотом или медью, что служит именова­нием вещества. Когда же образовательными формами сжато будет в определенный вид, тогда, прежде всего, представляется взору уже не вещество, а определенный вид, подобно одеждам на теле, почему получает и особое какое-нибудь наименование, ибо называется уже статуей или перстнем, или чем-нибудь по­добным, что означает уже не вещество, а только вид и образ. Потому, может быть, и спасительный день Крещения называет­ся у христиан днем наречения имен (onomasterios), потому что тогда мы образуемся и запечатлеваемся, и жизнь наша, не имеющая образа и определенного вида, получает и вид и пре­дел. Иначе, будучи тогда познаны Знающим своих и, как говорит Павел, познавше Бога, паче же Познани бывше от Бога (Гал. 4: 9), мы слышим в тот день знаменующее слово - проименование, так как тогда мы истинно бываем познаны, ибо быть познану (gnosthenai.) Богом значит быть истинно знаменитым (gnorimos).

Почему о тех, кои не имеют ничего общего с сею жизнью, Давид сказал: we помяну имен их устнама моима (Пс. 15: 4), ибо не­знаемы и неявлены те, кои поставили себя вдали от оного све­та. Ибо ни для глаз, без света не бывает ничего ясным из того, что может быть видимо, ни для Бога не бывает ведом тот, кому не случится принять луча оттуда. А причина та, что на самом деле совершенно не существует то, что не бывает явно для оного света, как по сему слову: позна Господь сущия своя (2 Тим. 2: 19), так и в другом месте говорит он, что не знает юродивых дев (Мф. 25: 12).

Крещение потому есть просвещение (photisma), что доставляя истинное бытие, соделывает ведомыми Богу и руководя к оному свету, удаляет от темного зла. Потому оно есть купель, что оно просвещение, ибо дозволяет свету сообщаться непосредствен­но, когда всякую нечистоту, которая затеняет от душ наших Бо­жественный луч, уничтожает как некое средостение. А дар charisma) оно потому, что оно есть рождение, ибо может ли кто заплатить что-нибудь за свое рождение? Потому если кто захо­чет рассудить, увидит, как бывает при естественном рождении, так не можем мы привнести и самого желания благ Крещения. Ибо мы желаем того, о чем можно помышлять, а сие и на серд­це человеку не приходит и рассуждать о сем невозможно преж­де, нежели познаем на опыте. Ибо слыша об обещанной свобо­де и царстве, мы помышляем о некой благополучной жизни, ко­торую можно обнять человеческим помыслом, а на самом деле это есть нечто совершенно иное, высшее и мысли и желания нашего. Помазание (chrima) оно потому, что помазанного для нас Христа оно написует в нас, приемлющих таинство; оно есть и печать (sphragis), отпечатлевающая самого Спасителя. Ибо помазание отовсюду по своему образу проникая в тело прием­лющего и усвоившись ему, соделывает помазанного знамено­ванным и показывает вид его и составляет поистине печать. Из сказанного видно, что от рождения оно может быть названо пе­чатью, равно как и от печати - одеянием и погружением. Поели­ку же и благодатный дар, и просвещение, и купель относятся к одному и тому же, как творение и рождение, ясно, что всякое наименование крещения означает одно то, что купель есть рож­дение и начало новой жизни нашей во Христе. А что совершае­мое и произносимое в таинстве имеет тот же самый смысл, сие явно будет для тех, кои подробно рассмотрят таинство.

Ясно, что приступающий к таинству прежде, нежели получил таинство, еще не примирен с Богом, еще не освобожден от древнего поношения. Ибо когда приступает он, совершающий таинство прежде, нежели совершить что-либо таинственное, молится об освобождении его от обдержащего демона и не с Богом только беседует о нем, но и диавола злословит и, бичуя, изгоняет его. А бич для него есть имя, еже паче всякаго имене (Флп. 2: 9). Тому нельзя быть живым и сыном и наследником, кто еще раб мучителя, ибо кто сопребывает с лукавым, тот, ко­нечно, совершенно удален от Бога, а это значит быть вполне мертвым. Посему, так как жизнь еще совсем не получена, со­вершитель таинства подходя, дует на лицо, ибо дыхание от на­чала есть признак жизни. И прочее все сообразно с сим, ибо все свойственно тем, ком как бы недавно восстали и отвращаются настоящего и находящегося под руками, а обращаются к иному. Ибо им должно в отношении к мирам один презреть, другой - почтить, и в отношении к жизни от одной отказаться, другою на­чать жить, и в отношении к вождям жизни одного всячески избе­гать, к другому со всею ревностью стремиться. И так из того, что отвергается настоящее, ясно видно, чего отрицается еще и те­перь не изменившийся, а тем, что чрез сие таинство получает то, что кажется ему лучшим и что предпочел он настоящему, по­казывает, что Крещением начинает он достохвальную жизнь. Ибо входя в священный дом, отлагает одежду и развязывает сандалии, одеждою с сандалиями, которые вспомоществуют в жизни, означая прежнюю жизнь. Потом, смотря к западу, выду­вает из уст дыхание, знак жизни во тьме, протягивает руки и от­талкивает лукавого, как бы он тут был и наступал, и плюет на него, как на нечистого и омерзительного, и отрицается всяких вражеских и неверных и ко всякой гибели виновных союзов и расторгает вполне горькое содружество и объявляет ему враж­ду. И потом бежит от тьмы и прибегает ко дню, и обратившись к востоку, ищет солнца и, освободившись от рук мучителя, покла­няется царю и, отвергшись чуждого, познает своего владыку и молится, чтобы покориться ему и служить ему всею душою, а прежде сего веровать в него как Бога, познать о нем, что нужно. Ибо начало блаженной жизни есть истинное познание о Боге: еже бо знати тебе, - говорит Соломон, - корень есть бес­смертия (Прем. 15: 3), так как, напротив, неведение Бога вне­сло смерть в начале. Ибо поелику Адам, не зная Божественного человеколюбия, подумал, что Благий завистлив, и, забыв о пре­мудрости, думал скрыться от Премудрого, и, презрев Владыку, прилепился к беглому рабу и за сие изгнан был из рая и лишил­ся жизни и подвергся скорбям и умер, потому поспешающему к жизни и к Богу всячески необходимо быть приведену к познанию Бога. А совершенным обнажением и отложением последнего хитона мы показываем, что касаемся пути, ведущего в рай и к жизни райской. Ибо Адам от блаженного оного одеяния дошед­ший до наготы, от нее дошел до бедственной оной одежды, а мы от кожаных оных одежд переходя к наготе и выходя на са­мую середину, открыто выступаем, чтобы возвратиться на тот  же самый путь и поспешить к царской одежде; и откуда и ради чего Адам нисшел в мир сей, чрез то же самое мы выходим от­сюда. Может, обнажение служит знамением и того, что теперь чисто приступаем к истинному свету, не закрываясь ничем та­ким, откуда мрак смерти и все то, что заслоняет блаженный оный луч от душ человеческих, подобно тому, как одежды со­ставляют некоторую преграду между тем светом и телами. Рав­но и помазание елеем может быть знаком и иного чего-нибудь, может относиться к следующему. Вспомним камень Иакова, ко­торый он, помазав елеем, принес Богу, вспомним также царей и священников, кои им же освящались для общества и Бога и ко­торые жили совсем не для себя, а для Бога и общества, ради чего и были поставляемы. И мы собственную свою жизнь и нас самих уступаем Богу, а сие значит, отвергши древний вид, соделаться подобными ему. И кроме этого, этот символ вполне свойствен и приличен имени христианина, ибо мы помазываем­ся и желаем уподобиться Христу, который Божеством помазал человечество, почему сим помазанием сообщаемся его помаза­нию; а что сие помазание есть знак оного помазания, это пока­зывает совершающий таинство в тех словах, которые поет, по-мазуя приступающего к таинству. Ибо это слова, коими Давид указывает на оное помазание и Царство. Ибо священник гово­рит: Помазуется сей, - разумея приемлющего таинство, - елеем радости, а Давид сказал о Спасителе: помаза Тя, Боже, Бог Твой елеем радости паче причастник твоих (Пс. 44: 8), прича­стниками называя нас, коих по человеколюбию делает общниками Царства.

До сего времени мы еще не живы, ибо для принимающего таинство все сие служит знамением и некоторым предварением и приготовлением к жизни. После же того, как приемлющий та­инство сокрывшись в воде, троекратно поднимается из нее с призыванием Троицы, тотчас он получает все желаемое: и рож­дается и создается рождением дня и созданием, как сказал Да­вид, и приемлет прекрасную печать и имеет всякое желаемое благополучие и становится светом, бывши прежде тьмою, и на­чинает существовать прежде бывший ничем и усвояется и сынополагается Богу, от уз и крайнего рабства будучи возведен­ным на царский престол. Ибо сия вода одну жизнь погубляет, другую же создает, и ветхого человека умерщвляет, а нового восстановляет. Для испытавших это ясно из самых дел, потом и видимое при таинстве во всем представляет выражение сего. Ибо когда погружаясь в воду, человек сокрывается, он, по-видимому, убегает жизни в воздухе, а убегать жизни значит умирать; когда же опять поднимается, стремится, по-видимому, к жизни в соприкосновении с воздухом и светом и тотчас полу­чает ее. Потому и Творца призываем здесь, что совершающееся есть начало жизни, второе творение, много лучше первого. Ибо тщательнее прежнего написуется образ, и статуя образует­ся в яснейший Божественный вид. Посему надлежит, что Пер­вообраз, было указано, теперь совершеннее. Ибо крещающие, призывая при купели Бога, возглашают не общее Троице во имя Бога, что не совсем ясно и раздельно для богословствующих, а тщательно и точно указывают свойства каждой из ипостасей. Также и по следующей причине, ибо хотя Троица по единому человеколюбию спасла род человеческий, но вместе с тем го­ворят, что каждая из Блаженных ипостасей привнесла к сему некое собственное содействие. Ибо Отец примирился, сын при­мирил, а Дух Святой соделался даром для сделавшихся уже другими. Один освободил, Другой - цена, за которую мы осво­бождены, а Дух - свобода: идеже Дух Господень, ту и свобода (2 Кор. 3:17), - говорит Павел. И Один сотворил, Другим мы со­творены, а Дух животворит, потому и в первом творении Троица изобразилась как бы в сени. Один творил, Другой был рукою для Творящего, а Утешитель - духом для Вдыхающего жизнь. И что я говорю сие? В одном ли сем из Божественных действий различается Бог? Из многого, чем от века благотворил Бог тва­ри, не найдешь ничего такого, что относилось бы только к Отцу или к Сыну или к Духу, но все обще Троице, поелику все отде­лывается единою силою и промыслом и творчеством. В домо­строительстве же и восстановлении нашего рода сие было но­вое, что и восхотело нашего спасения и промыслило, как долж­но сие совершиться, вся вообще Троица, а действует не вся во­обще. Ибо Совершитель есть не Отец и не Дух, а одно Слово и Один единородный приобщился плоти и крови и потерпел бие­ния, и скорбел, и умер, и воскрес, чем оживлено естество и ус­тановлено Крещение, сие новое рождение и воссоздание. И так тем, кои получают священное воссоздание, которое одно пока­зало Бога разделенным, должно при Божественной купели при­зывать Бога, разделяя Ипостаси (во имя Отца и Сына и Святого Духа). А при крещении что воспоминаем мы, как не домострои­тельство и особенно сие? Поистине, но не тем, что говорим, а тем, что делаем. Ибо когда человек, погружаясь трижды, возни­кает из воды, кто не видит, что сим указывает на тридневную смерть Спасителя и воскресение, что составляет конец всего домостроительства? Не напрасно, думаю, учение о Боге провоз­глашаем, а домостроительство в молчании показываем делами. Ибо одно было от начала и в познание людей приходит через голос, а другое совершено и было видимо для глаз людей и да­же осязаемо руками. Почему блаженный Иоанн, зная, что то и другое - одно и то же в отношении к двоякому Спасителю, ска­зав: еже бе исперва, еже слышахом, - прибавил, - еже видехом очима нашима, и руки наша осязаша, о словеси животнем (1 Ин. 1:1). Кроме того, в учение о Боге должно только веро­вать, а обнаруживается вера словами, ибо, сказано: сердцем веруем в правду, усты же исповедуем во спасение (Рим. 10: 10), а домостроительству необходимо нужно и подра­жать и показывать в делах. Ибо должно, как сказано, последо­вать стопам (1 Пет. 2: 21) за нас Умершего и Воскресшего.

Посему Троицу изображаем голосом, а страсть и смерть написуем на теле водою, преобразуя самих себя в блаженный оный вид и образ. Не неявно, из сказанного, что во всем, касаю­щемся Крещения: и в порядке его и в именах, коими называем его, и в совершаемом при нем и воспеваемом, - познаем то, что жизнь во Христе получает начало бытия от купели. Остается рассмотреть, что значит самое бытие жизни. Ибо, поелику одно теряем, другим становимся, одно отвергаем, другое сохраняем, то когда ясно будет, в чем состоит то и другое, будет ясно и то, что значит существовать во Христе.

Итак, одно есть грех, другое - правда, одно - ветхий чело­век, другое - новый. Рассудим же о сем тщательнее. Так как грех двояк и проявляется в том и другом, бывает в действиях и состоит в привычке, а самое действие не остается надолго и не пребывает, но как скоро совершено, его и нет уже; подобно то­му, как стрела пролетает вместе с самым ударом, оставляет же она рану на подлежавших ее действию: образы зла и стыд, и повинность суду. А привычка к худым действиям, как болезнь, приставшая душам от худой жизни, бывает постоянна и связы­вает душу неразрешимыми узами и порабощает мысль и произ­водит все самое худшее, увлекая пленных ею к самым худым действиям, от которых рождается сама и которая постоянно ро­ждает, будучи рождаема и, рождая в то же самое время как бы в круге. От сего происходит то, что грех бывает нескончаем, когда привычка порождает действия, от умножения же действий воз­растает привычка. И таким образом, при постоянном взаимном успехе того и другого зла, грех убо оживе, аз же умрох (Рим. 7: 9), поелику не вчера и ныне началось зло, но с тех пор, как существуем мы. Ибо с тех пор, как Адам, поверив лукавому, презрел Благого Владыку и извратил волю, с тех пор и душа по­губила оное здоровье и благосостояние, отчего и тело пришло в согласие и в соответствие с душою и было превращено, как ор­ган рукою художника. Ибо душа сообщается с телом теснейшим единением страстей, а признак сего тот, что краснеет тело, ко­гда стыдится душа, и тускнеет тело, когда озабочена душа. По­елику же естество наше исходит и род человеческий размножа­ется, происходя от первого оного тела, то происходящим от него телам, как и иное что-либо из естественного, передается и зло. Поелику же тело не мимоходом только получает вред от стра­стей души, но и участвует в них (ибо и радуется душа и скорбит,  и целомудренны бывают некоторые и свободны, судя по тому или другому расположению тела), отсюда следует, что душа ка­ждого наследует зло первого Адама, от души его, переданной телу, от тела же его происшедшим от него телам, а от сих тел переходящее на души. И это есть ветхий человек; его, это семя зла, получив от предков вместе с самим бытием, мы не знаем и одного дня чистого от греха, даже и не вздохнем ни разу сво­бодно от зла, но как говорит пророк, отчуждихомся от ложесн, заблудихом от чрева (Пс. 57: 4), не остановились мы на оном несчастном наследии, грехе прародительском, и не удовольст­вовались теми  бедствиями, которые  наследовали, но столь много еще приложили зла и умножили лукавое богатство, что последнее закрывает первое и подражатели являются много хуже образцов. И, что важнее всего, никто не получает отдыха от зла, но болезнь идет постоянно и, может быть, по сей причи­не невозможно, чтобы род человеческий достаточен был для уврачевания самого себя, потому что не вкушал никогда свобо­ды, а не испытав ее, не может придти даже к желанию ее и по­лучить расположение к ней и противостать мучительству. От сих тягчайших уз, от сего осуждения от болезни, от смерти освобо­ждает купель и так легко, что не требует и времени, так всецело и совершенно, что не оставляет и следа, и не только освобож­дает от зла, но и доставляет противоположное расположение. Ибо тем самым, что умер Сам Владыка, он дал нам власть умерщвлять грех, поелику же воскрес, соделал нас наследника­ми новой жизни. Ибо смерть оная, поскольку была смертью, умерщвляет лукавую жизнь, поскольку есть казнь, освобождает от наказания за грехи, в которых виновен каждый по своим лу­кавым действиям.

И таким образом купель являет чистыми от всякого распо­ложения и действия греховного, поскольку делает общниками сей животворящей смерти. Поелику же и воскресения приобща­емся через купель, Христос дает нам иную жизнь и члены обра­зует и влагает силы, которые нужны для стремящихся к буду­щей жизни. Ибо чрез сие я совершенно освобождаюсь от пре­ступлений и тотчас получаю здравие, особенно потому, что это дело единственно Бога, Который не применяется ко времени и который не теперь только делает добро, роду человеческому, чтобы не достало ему времени для сего, но уже сделал ему добро. Ибо не теперь несет Владыка наказание за то, в чем со­грешили мы, не теперь приготовляет врачевания и образует члены и влагает силы, но уже образовал, и вложил, и пригото­вил. Ибо с тех пор, как взошел он на крест, и умер, и воскрес, восстановлена свобода людей, утверждены вид и красота, при­готовлены новый образ и новые члены, теперь нужно только придти и приступить к благодати. И сие может доставить нам купель: мертвым - жизнь, связанным - свободу, поврежденным - блаженный образ. Цена уплачена, теперь нужно только выйти на свободу, миро излито, и благоухание его наполняет все, ос­тается только вдыхать, даже и дыхание не нужно, ибо и воз­можность дышать приготовлена Спасителем, равно как и воз­можность быть разрушену и быть просвещену. Ибо он не свет только воссиял, пришедши в мир, но и глаз приготовил, не миро только излиял, но и чувства даровал. Теперь же священная сия купель усвояет омываемым сии чувства и силы. Ибо подобно веществу безвидному и не имеющему образа, погружаемся мы в воду и в ней вдруг получаем сей прекрасный вид.

Посему вдруг сообщаются нам все блага. Ибо все приготов­лено: обед мой, - сказано, - уготован, юнцы мои и упитанная исколена и вся готова: приидите на браки (Мф. 22: 7). Остает­ся только придти званым на праздник, а пришедшим что еще нужно для благополучия? Совершенно ничего. Ибо в будущий век мы войдем со Христом уже приготовленные, теперь же вхо­дим, чтобы приготовиться. Тогда нужно приходить, уже имея все, а в настоящем веке и безумных призывают к пиршеству и вечери. Тогда невозможно восстать мертвому, прозреть слепо­му, исправиться поврежденному, а в сей жизни нужно только желание и произволение, и все последует; ибо сказано: Аз при-идох в мир, да живот имут (Ин. 10: 10), и: Аз свет в мир приидох (Ин. 3: 19). И в том неизреченное человеколюбие, что он, совершив все, чем освободил нас, оставил и для нас нечто, чем можем мы приходить в свободу, именно веровать во спасение через Крещение и желать приходить к нему, чтобы за сие вме­нено было нам все и то, с чем Сам он благосотворил нам, и то, для чего уплатил за нас долг. И когда потом омытым случиться скоро отойти из жизни, ничего не вынося с собою, кроме печати, призывает их к венцам, как бы подвизавшихся ради сего Царст­ва. Отчего освобождает Крещение и как переменяет души, о сем и сказано. Поелику же и жизнь некоторую дарует ради Вос­кресшего, посмотрим, какая это жизнь. Прилично ей быть не та­кою, какою мы жили прежде, но лучшею прежней, свойственною природе. Ибо если прежнюю имеем и теперь, зачем надлежало бы и умирать? Если другую, но имеющую ту же силу - это не значило бы воскреснуть. Если ангельскую - что общего с ними? Ибо человек пал, а человеку падшему сделаться по восстании ангелом не то же, что быть воссозданным человеком. Подобно тому, как если сокрушена статуя и на медь налагается нечело­веческий образ, но иной вид - это значит производить нечто иное, а не статую воссоздавать. Из сего следует, что жизнь сия есть человеческая и новая и лучшая прежней; а все сие соот­ветствует единой жизни Спасителя. Она новая, поелику ничего не имеет общего с ветхою, лучшая, насколько можно помыс-лить, ибо она Божия; она свойственна и естеству, ибо была она жизнью человека, и живший сею жизнью был и Бог, и человек истинный; и по естеству человеческому чист был от всякого гре­ха. Посему, когда возрождаемся мы, нам совершенно необхо­димо получить жизнь Христову, посему и безгрешными выходим из воды сей. Это еще и из следующего становится ясным: рож­дение в Крещении есть начало будущей жизни и приобретение новых членов и чувств есть приготовление к тамошней жизни. А приготовиться к будущему не иначе можно, как здесь уже полу­чив Христа, который соделался Отцом будущего века, как Адам - настоящего, ибо к жизни в тлении довел людей он. Ибо как ни­кому нельзя жить жизнью человеческою, если не получит чувств Адама и человеческих сил к жизни, подобным образом нельзя живущему перейти в блаженный оный мир, если не пригото­виться жизнью во Христе, и не будет образован по виду его и по образу его. И иначе купель есть рождение. Рождает он, рожда­емся мы, а всякому рожденному известно, свою жизнь влагает рождающий. В сем есть нечто удивительное, ибо не омытые только, но и те, коим не случилось силою таинств приготовиться к бессмертной жизни и вообще все люди украсятся нестарею­щими телами и восстанут нетленными. Ибо удивительно, что в воскресении, которое введено в мир одною смертью Христовой, будут участвовать те, кои не получили Крещения, чрез которое мы сообщаемся с животворящею смертью. Ибо если убежали от врача и не приняли пособия и отвергли единственное врачевство, что остается у них, что остается у них достаточного для бес­смертия? И кажется приличнее быть одному из двух: или чтоб все без изъятия получили все то, виновником чего был для нас умерший Христос и с ним воскресли и сожительствовали ему и соцарствовали ему и имели всякое иное благополучие, если он не имеет нужды в нашем; или, если и нам нужно привнести что-либо, сообразнее, казалось бы, чтобы не принесшие веры в Спасителя и не воскресали.

О сем нужно сказать следующее. Воскресение есть восста­новление естества, сие Бог дарует туне. Ибо как создает нас, хотя мы не желали, так и воссозидает, хотя ничего не привнесли прежде. Царство же оное и созерцание Бога и соединение со Христом есть наслаждение желания. Посему доступно только восхотевшим и возлюбившим, и возжелавшим. Ибо им и при­лично наслаждаться, когда настанет желаемое ими, а невосхо­тевшему - невозможно. Ибо как может он и наслаждаться и утешаться, получая то, к чему не имел желания при его отсутст­вии, поелику он не может тогда ни желать, ни искать, потому что не видит оной красоты и, как говорит Господь, не может при-яти, яко не видит его, ниже знает его (Ин. 14: 16), так как пе­реходил в оную жизнь слепым и лишенным всякого чувства и силы, которыми возможно и знать Спасителя и любить и желать пребывать с ним и иметь к тому силу. Посему не должно удив­ляться, если все будут жить бессмертно, но не все блаженно, потому что промышлением Божиим о природе наслаждаются все вообще одинаково, а дарами, украшающими хотение, одни только благочестивые в отношении к Богу. А причина та, что Бог желает всем всякого блага и всем равно раздает свои дары: и такие, коими благодетельствует, и те, коими исправляет естест­во; а мы все и не желая, получаем благодеяния Божий, касаю­щиеся естества нашего, потому что не можем избежать их. Ибо и не желающим благотворит и принуждает человеколюбно, и хотя бы хотели отказаться от благодеяния, но не можем.

Таков дар воскресения, ибо не в нашей воле состоит не ро­диться и после смерти воскреснуть ли опять или не воскреснуть. А что зависит от хотения человеческого, то есть избрание доб­ра, отпущение грехов, исправление нрава, чистота души, лю­бовь, - наградою за сие служит последнее блаженство. А полу­чить его или удалиться от него в нашей власти, почему желаю­щим можно, а не желающим как возможно наслаждаться сим? Ибо нельзя хотеть против воли и быть принуждену к желанию, особенно же по следующей причине. Ибо поелику один Господь освободил естество наше от тления, душу от греха, одно - тем, что соделался перворожденным из мертвых, другое - тем, что предтечею о нас вошел во святая святых, так как он умертвил грех и примирил с нами Бога и средостение разрушил и за нас посвятил Самого себя, да и мы будем священны воистину. Яс­но, что одни по праву освобождаются от тления и греха, которые сообщаются с ним желанием и естеством в одном отноше­нии как люди, в другом как возлюбившие явление его и страсть, повинующиеся велениям его и возжелавшие того же, что он. А которые одно имеют, а другое не получили - людьми случилось им быть, а веровать во Спасителя во спасение и сообщаться с Благим волею им не случилось, сии поелику отступили разумом, естественно должны быть лишены отпущения грехов и венцов правды, а получить им оную свободу и воскреснуть нет уже пре­пятствия, так как они имеют то же естество, какое и человек - Христос. Ибо Крещение есть причина только божественной жиз­ни во Христе, а не просто жизни. Ибо просто бессмертную жизнь одинаково доставляет всем Христова смерть и воскресение. Посему воскресение есть дар общий все людям, а отпущение грехов и венцы на небесах и Царство получают только те, кои оказывают вспомоществующее содействие, кои здесь распола­гают себя так, какими нужно быть для оной жизни и брачного чертога. Они рождены вновь потому, что от нового оного Адама сияют добротою и сохраняют красоту, которую даровала им ку­пель, потому что он красен добротою паче всех сынов человеческих (Пс. 44: 3), и голову держат прямо, подобно олимпийским борцам, потому что он есть венец; имеют они слух, потому что он - Слово; имеют очи, потому что он - солнце; имеют обоня­ние, потому что Жених есть миро и миро излиянное; честны же они и в одеждах ради брака. Да будет! Это же ведет и к другому вопросу, который несправедливо оставить без внимания. Ибо если необходимо возжелать и уверовать и придти к дарам кре­щения, и это одно соделывает способным получить рождение, а удаляться от сего значит удалиться всего оного блаженства, то тех, кои отреклись после принятия и солгали в прежнем разуме и отвертись Христа, но, познав, в чем согрешили, прибегают к церкви, казалось бы, следовало опять приводить к купели и снова совершать над ними таинство, как над потерявшими все, а между тем, по священному закону, помазав тела их божест­венным миром и ничего более не прибавив, вписывают их в число верных - что сказать о сем? Поелику в двух вещах имеем мы нужду для благочестия по Боге: сперва получить через таин­ства глаз, потом пользоваться им и взирать на оный луч, то из­менившие христианству теряют второе, а первое остается, то есть способность смотреть и средство к сему. А причина та, что желающие удобно могут отказаться от сего, ибо наше дело или обращаться к солнцу или закрывать глаза от луча его, но вы­рвать самый глаз и совсем испортить строение его для нас не­возможно. Ибо если из сил души, с которыми родила нас приро­да, не можем разрушить ни одной, тем менее можем разрушить ту, которую непосредственно вложил в нас Бог, возрождая нас. Поелику и самое начальственное в нас, что не было бы оно, об­разует и влагает купель, будет ли то самозаконие разума и во­ли, или иначе как должно назвать то, чему покоряется всякая сила души и что управляет движением ее, но чего ничто не мо­жет подчинить и изменить: ни само оно себя, ибо лучше его нет ничего, и даже Богу не свойственно изменить его. Ибо у нас не отнимается ни один из данных даров, нераскаянна бо, - сказа­но, - дарования Божия (Рим. 11: 29), и словом, будучи беспре­делен во благости, желает нам всякого блага и дарует, не на­рушая самого существенного преимущества - нашего свободно­го произволения. Таково благо Крещения, Ибо не стесняет воли и не удерживает; но хотя оно и сила, однако пользующимся ею ничто не препятствует оставаться лукавыми, как обладание здоровым глазом не препятствует жить во тьме желающим сего, и это очевидно само собою, ибо ясными свидетелями служат те самые, кои после того уже, как омылись и получили от Креще­ния все, впали в крайнее нечестие и злобу. Посему, так как не отнимаются силы, вложенные при втором создании, священник не омывает, как не имеющих в том нужды, а помазуя, сообщает им духовную благодать благочестия и страха Божия и любви и тому подобное, что может оживить в них прежнюю волю. Ибо такие дары сообщает миро приемлющим его. О сем довольно, прострем же слово на дальнейшее.

Из сказанного очевидно, что возрожденные Крещением жи­вут жизнью Христовою. Что же такое жизнь Христова, то есть, что за расположение души, которое получается в Крещении и которым омытые сообщаются с жизнью Христовою, это еще не ясно; большая же часть сего выше разумения человеческого. Ибо это есть сила грядущего века, как говорит Павел (Евр. 6: 5), и приготовление к оной жизни. Не выходя на свет, нельзя узнать достоинства глаз и приятность цветов; и спящим, пока они спят, нельзя знать о делах бодрствующих: подобным же образом и касательно новых членов и сил, которыми вполне воспользо­ваться можно только в будущей жизни, нельзя в настоящей жизни узнать, какие они и какая в них красота. Ибо для сего нужно, чтобы красоте соответствовал и свет. И то, что мы члены Христовы, есть дело Крещение, а светлость членов и красота их состоит в главе; явно, что не хороши члены, если не соединены с главою. Глава же сих членов сокрыта в настоящей, а явится только в будущей жизни, тогда и члены воссияют и откроются, поелику воссияют вместе с главою. Указывая на сие, Павел го­ворит: умросте, и живот ваш сокровен есть со Христом в Бозе; егда же Христос явится живот ваш, тогда и вы с ним явитеся в славе (Кол. 3: 3-4). И блаженный Иоанн: Не у явися, что будем; егда же явится, подобии ему будем (1 Ин. 3: 2). По­сему в совершенстве познать силу жизни сей невозможно даже и для самых блаженных, но по большей части и они сознаются, что не знают ее, а познают только в гадании, в зерцале, отчасти, а что могут познать, того не могут изъяснить никаким словом. Но ощущение сего и познание хотя и возможны для чистых сердцем, но невозможно найти такого слова или речи, которое бы соответствовало познанному, и для незнающих была знаком блаженного расположения души. Ибо это есть то, что слышал апостол, будучи восхищен в рай и дo третияго небесе, неизре­ченный, - говорит он, - глаголы ихже не леть есть человеку глаголати (2 Кор. 12: 4). А что и познается и может быть сказа­но на словах и служит обнаружением жизни и сокровенного, это успехи принявших таинство, новый нрав омытых, кои сохранили свою степень; добродетель их вышеестественная и превосхо­дящая законы человеческие, которой не может произвести ни мудрость, ни подвиги, ни природа, ни иное что-либо из челове­ческого. Ибо иногда и душа устремляется к тому, чего и вообра­зить невозможно людям, а тело не поглощает ее желания, но предпринимает такие труды, каких желает душа; но поелику си­лы души и тела ограничены, то всего труда не может вынести ни душа, ни тело, и случается, где и можно бы победить, душа отрекается и тело изнемогает. А блаженные оные души и тела ни­что не удерживает, но какие бы ни видели они труды, каких бы ни изобретал свободный разум помыслов, все переносят и во всем мужественны и не скажем ли мы самого странного? Они и не переносят и нет для них нужды в мужестве. Ибо не по наде­жде на высшие награды и лучшую жизнь презирают они жизнь настоящую, то есть не по решению некому и рассуждению дош­ли они до этого дерзновения и не против воли переносят, как больные переносят огонь или нож врача, но всего удивительнее то, что любят свои раны, любят свои труды, самую смерть счи­тают вожделенной, хотя бы ничего и не было обещано впереди. Одни желали мечей, мучений и смерти и, испытав их, получали еще большее желание; иные восхотели вести скорбную жизнь, трудиться и жить без всякого послабления и своею пищею почи­тать то, чтобы умирать ежедневно, и тело содействовало сему и помогало подвизающимся против законов телесных. И таких не двое, не трое или сто, и не одни мужи и не возрастные только, но тысячи и множество, превосходящее число, и притом людей всякого возраста.

Это особенно ясно в мучениках. Ибо из числа их и те, кои были верующими прежде гонений, и те, коим Христос во время самых гонений даровал истинную жизнь, единодушно обнару­живали пред гонителями веру свою во Христа и исповедовали его им и желали смерти и единогласно призывали мучителей и как бы на что-нибудь доброе одинаково устремлялись и женщи­ны, и девы, и мужи, и дети, и люди всякого сословия и рода жизни. Ибо нужно прибавить и сие, потому что немало различий между людьми, ибо не одинаково переносит подвиги и труды тот, кто проводит жизнь трудовую, и тот, кто ведет роскошную жизнь, и на меч и смерть не одними и теми же глазами смотрит воин и человек придворный. Но ничто из сего не могло воспре­пятствовать оному дивному влечению и не воспрепятствовало тому, чтобы все одинаково достигали высоты любомудрия, но поелику одна была сила, всех рождающая и творящая, то все достигли последнего предела добродетели, почтили благо и возлюбили его превыше законов естества, иные же ради него презрели и самую душу. Ибо и женщины театральные, и раз­вращенные мужчины, и подобные сему люди принимали слово общего нам спасения и переменялись "и преобразовывались, приходя в прекрасную стройность и так же тихо и так же легко, как бы переменив маску. Случалось, что получали совершенст­во и в сем лике многие еще не омывшиеся, которых, когда они еще не были крещены водою, крестил Сам Жених церкви. Мно­гим посылал он облако с небеси и воду из земли сверх ожида­ния и, таким образом крестил их, а большую часть воссоздал сокровенно. Ибо как лишение Христово восполняют члены церкви (Кол. 1; 24), Павел или иной кто подобный ему, так нет ничего странного, если лишение Церкви восполнит глава церк­ви. Ибо если бывает нечто, в чем члены, по-видимому, помога­ют главе, насколько справедливее, чтобы самая Глава прило­жила то, чего недостает членам? Это так и бывает. Но нужно обратить слово к прежнему. Той силы, которая смела в дерзно­вении, пламенна в желании и могут наконец достигать того, чего возжелали, нельзя найти в природе человека и нельзя объяс­нить разумом, а так как она есть, то по необходимости нужно причиною сего почесть благодать Крещения, посему посмотрим, каким способом купель проводит в них сие.

Явно, что труды сии и подвиги оные предпринимают только любящие и что стрелы Христовы и любовь приводят их к сему новозаконию. А что служит причиною любви и откуда приняли огонь, о сем будем рассуждать теперь же. Ибо познание есть причина любви и оно рождает ее, и никто не может получить любви к благу, если не узнает, какую оно имеет красоту. Поели­ку же случается иногда познать ее вполне и совершенно, иногда - несовершенно, то естественно и любви быть таковой же. И из прекрасного и благого что познается совершенно, то и любимо бывает совершенно и соответственно такой красоте; а что не совсем ясно для любящих, к тому и любовь слаба. Итак, оче­видным становится, что купель вложила них некоторое позна­ние Бога и ощущение его и что ясно познали они добро и вос­чувствовали доброту и испытали красоты его. Говорю же, что научаемые совершеннее могут познать из некого опыта, нежели из учения. Ибо поелику у нас познание о предметах двояко: од­но, которое человек приобретает чрез слух, другое, когда по­знает сам собою, - первым способом мы не обнимаем самого предмета, а видим его в словах, как бы в образе каком-либо и притом не в образе его собственного вида. Ибо в существую­щем невозможно найти во всем подобный ему образ, который для пользующихся им достаточен был бы к познанию его. А ис­пытать самим значит встретиться с самым предметом, отчего здесь самый вид входит в душу и возбуждает желание, как след, соразмерный красоте. Так же, как теряется отличительный при­знак предмета, отчего он обобщается с другими, мы получаем неясный и смутный образ его и с ним соразмеряем стремление к предмету; посему не любим его столько, сколько он должен быть любим и не переносим столько, сколько он может действо­вать на нас (потому что мы не испробовали его вида). Ибо как различный вид существования каждого предмета влагает в ду­шу различный помысел, так то же бывает и с желанием. Не то же ли бывает в нас и с любовью к Спасителю? Когда не будет открыто ничего нового и высшего, ясно, мы останемся при одних звуках, какие получили о нем, из коих можно ли познать его хорошо, когда нельзя найти ничего подобного ему, нет ничего об­щего между им и другими, никакого образца, с которым можно бы было сравнить его, ни того, кому он служит образцом - как же познать красоту его и возлюбить достойно сей красоты? А у кого есть таковое желание, так что они преступают пределы ес­тества, желают и могут больше, нежели сколько свойственно желать людям, сих уязвил Сам Жених (Песн. 2: 5; 5: 8); Сам он показал очам их некоторый луч красоты. Ибо величина раны указывает на стрелу, а стрела - на уязвившего. И сим отличает­ся Новый завет от Ветхого и в сем имеет преимущество, ибо то­гда учили слово, а ныне Сам пришедший Христос неизречен­ным некоторым образом устрояет и образует души людей. Ибо посредством слова и учения и законов невозможно людям дос­тигнуть желаемого конца. Если бы можно было достигнуть по­средством слова, не было бы нужды в делах и притом в выше­естественных - в воплощении Бога, в распятии его и смерти. Это очевидно прежде всего на самых отцах нашего благочестия - на апостолах. Ибо хотя преподано было им всякое учение и притом учение Самого Спасителя, и были они самовидцами всего: и того, какие дарования сообщил он естеству, и что пре­терпел за людей и как по смерти воскрес и как вознесся на не­беса и, знавши все сие, они не показали ничего ни нового, ни мужественного, ни духовного, ни лучшего прежнего до тех пор, пока не были крещены. Когда же получили Крещение и утеши­тель нисшел в души их, они соделались новыми и получили но­вую жизнь и стали руководить других и сами себя и других при­влекали к любви Христовой. Ибо хотя и при Солнце находились и были общниками и жизни и учения, но еще не было у них ощущения луча, пока не приняли духовной оной купели: подоб­ным образом совершал Бог впоследствии и всех святых. И они познали его и возлюбили не словами только будучи убеждены, но быв расположены к сему силою купели, когда пересозидал и преобразовывал их Сам Возлюбленный, который творит, извер­гая сердце плотяное, нечувственное, и написует, но, как говорит Павел, не на скрижалях каменных, а на скрижалях сердца плотяных (2 Кор. 3: 3), и не закон только, но Самого Законодателя, Сам Себя Самого. Это всего яснее открылось над многими из святых, которых, когда они из слов не могли познать истину, не из чудес не уразумели силы возвещаемого, вдруг показала рев­ностным христианами принятая ими купель.

Так блаженный Порфирий, бывший в те времена, когда за­кон Христов владел всею Вселенною и голос проповедников услышали все люди, трофеи же мученических подвигов были воз­двигнуты повсюду, яснее слова свидетельствуя об истинном Божестве Христа, и тысячекратно слышав учение, и бывши са­мовидцем таковых подвижников и чудес, оставался в заблуждении и ложь почитал вместо истины. Когда же крестился и при­том для шутки, в игре, не только вдруг соделался христианином, но и совершился в лике мучеников. Ибо он был комедиантом и, занимаясь сим делом, дерзнул и на сию смелость, дабы возбу­дить смех и представить на зрелище Крещение и крестил само­го себя, сойдя на театре в воду и провозгласив Троицу. Одни смеялись, коим казалось сие театральным представлением, а для него происшедшее было не смех и не тень, но истинное ро­ждение и воссоздание и то самое, что составляет таинство. Ибо вместо комедианта вышел, имея душу мученическую, тело му­жественное, как бы привыкшее к любомудрию и подвигам, язык, извлекший у тирана вместо смеха гнев. И так возревновал он, проведший жизнь в игре, и так возжелал Христа, что претерпев многие мучения, умер с радостью, даже и языком не изменив любви. Так же и Геласий возлюбил Христа и познал сим же об­разом, и кажется одинаково, как тот, так и другой пришли со враждою неприязнью, но когда гонимый отверз очи души его и показал собственную свою красоту, он тотчас же изумился кра­соте и показал совершенно противоположное направление и соделался почитателем вместо врага. Ибо восхищением была оная любовь, потому что пленных ею увлекала далее человече­ских пределов; и сие показывая, Пророк говорит; ужаснутся о тебе мнози, когда беседуя ко Христу о кресте и смерти, сказал: якоже ужаснутся о тебе мнози, тэга обезславится от чело­век вид Твой и красота твоя от сынов человеческих (Ис. 52: 14). Мужественный Ардалион крестился, желая сим вместо иной какой игры угодить зрителям; ибо он был смехотвор и доставлял присутствующим иные такого же рода удо­вольствия. А крестился, не в символах и образах подражая страсти Спасителя, но самым делом. Он притворно произнес доброе и мученическое исповедание, и ради шутки обнаженный поднят был на дерево играющим. Когда же произнес имя Хри­стово и почувствовал удары, вдруг переменился и душа пере­шла в согласие с голосом, а воля - в сообразность с вымыш­ленным представлением. И истинно соделался он тем, чем на­зывал себя в шутку - христианином, и это было делом шуточ­ных ударов и притворного слова, и сказав, что любит Христа, он тотчас возлюбил его, когда любовь, подобно огню вдохнул от уст своих в самое сердце. И у других благое от благого сокро­вища - сердца исходит на уста - у Ардалиона сокровище не­бесных рек (Ин. 7: 38) перешло в сердце от уст. О, неизреченная сила Христова! Ибо не благодеяниями, ни раздаянием венцов, ни благими надеждами привлек его к себе, но соделав соучаст­ником в ударах и бесчестии избрал и возвысил его так, что убе­дил в том, чего он прежде не терпел и слышал. Вдруг переме­нил он привычки, которые укоренило в нем продолжительное время, устремил волю к совершенно противоположному на­правлению, обратив ее от самого худшего и самого злого к са­мому лучшему из всего, ибо ничего не может быть развращен­нее комедианта и ничего любомудрственнее мученика.

У них что общего? И для естественного разума какую пред­ставляет сообразность, чтобы раны и бесчестие рождали лю­бовь и чтобы посредством того самого, по причине чего даже и верующему следовало бы избегать христианства - уловлять врага и покорять его тому самому, чему он сам был врагом? Кто, причиняя болезнь, надеется сим убедить к любви того, кто ста­рается ненавидеть и вместо врага и гонителя сим средством приготовить себе друга и ревнителя?

Посему слово учения, кажется, как будто не имеет никакой силы, а все совершает сила Крещения. Ибо и Ардалион слышал слово общего нам спасения и был очевидцем многих чудес дерзновенно подвизавшихся при нем мучеников, но тем не ме­нее слепотствовал и был врагом света, пока не крестился, при­няв знамения Христовы и исповедав благое исповедание. Ибо та цель крещения, чтобы подражать исповеданию Христа пред Пилатом и твердости в нем даже до креста и смерти, а подра­жать можно в образах и в сих священных символах, можно и самыми делами, среди опасностей показывая служения, когда вызывают к тому обстоятельства. Из многих врачеваний, при­думанных во все века для больного рода человеческого, одна смерть Христова может доставить истинную жизнь и здравие и посему возродиться новым рождением и жить блаженною жиз­нью, и достигнуть здравия не иное что есть, как пить сие врачевство и, насколько возможно людям, исповедать исповедание и претерпеть страсть и умереть смертью. Такова сила нового закона, так рождается христианин, сим образом достигает он чудного любомудрия, прилепляясь к прекрасным делам, имея непоколебимую веру, не по необходимости послушания веруя, не по требованию законов устрояя нрав, но то и другое получая от силы Божией и посредством того и другого преобразуясь в блаженный вид Христа. Не в словеси, - сказано, - Царство Божие, но в силе (1 Кор. 4: 20), и слово крестное спасаемым нам сила Божия есть (там же, 1: 18), потому и духовен сей закон, что все совершает дух, а оный есть писанный потому, что оста­навливается при письменах и звуках, по причине коих он и сень и образ, а дело и истина в настоящем. Ибо слова и письмена имели значение образа до тех пор, пока не осуществились де­ла. Прежде, нежели пришли они в исполнение, Бог устами про­роков долгое время провозвещал о них. Завещаю, - говорит, -завет новый, не по завету, его же завещая отцем их, - но ка­кой же это? Сей, - говорит, - ээеет, его же завещаю дому Израилеву и дому Иудину, дая законы моя в мысли их, и на сердцах их напишу я, не голосом провозглашая его, но напишу непо­средственно Я, Сам Законодатель. И не научит, - сказано еще, - кийждо брата своего и кийждо ближняго своего: познай Гос­пода,  ~ яко ecu познают Мя от мала даже до велика их (Иер. 38: 31-34). Об этом, может быть, закон и Давид испустил оный блаженный глас: аз познах, яко велий Господь (Пс. 134; 5), - я познал, говорит, опытом, а не учение других выслушав: по­чему к тому же привлекая и других говорит: вкусите и видите, яко благ Господь (Пс. 33: 9). Хотя и многими и всякого рода сло­вами воспевает блаженный благость Божию, но поелику слова не могут показать сущности, то самих слушателей призывает к опыту воспеваемого.

Сей опыт купели влагает в души крещаемых и делает из­вестными твари Творца, уму - истину, желанию - единого Вож­деленного. Потому  и велико расположение, и неизреченно стремление, и вышеестественна любовь, что ни в чем нет не­достатка и все сообщает, ни в чем не отказывает и, кроме сего, предоставляет всякий избыток. Рассмотрим сие. Бог вложил в души желание, так что если имеют они нужду получить благо, то нужно также им помышлять об истине; того и другого, впрочем, желаем мы в совершенном виде: блага без зла, истины без лжи. Ибо не веселится обманутый, и не может радоваться заблуж­дающийся и получающий зло вместо добра. Желающим сего не всегда случается получать в совершенном виде, но у нас благо и истина не есть то самое, что так называется, но нередко даже противоположное сему. Почему не ясно для нас здесь, какова сила любви и радости, поелику нет пред нами того, что нужно любить и чем можно утешаться, неизвестны нам ни узы жела­ния, ни то, каков огонь. Ибо вожделенным не было ничего, а для вкусивших Спасителя вожделенным служит то самое, к чему, как бы к некому правилу и пределу, из начала приспособлена была любовь человеческая, подобная сокровищнице столь ве­ликой и столь обширной, что может принять она в себя Бога. А владеющие и всеми благами жизни никакого не получают от них насыщения, ничто не останавливает на себе желания, но будем жаждать еще, как бы ничего не получив из того, что желали. Ибо жажда душ человеческих нуждается в некой беспредельной во­де, а ограниченный мир сей как может быть для нее достато­чен? И на сие-то указывает Господь, говоря жене самарянской: Пияй от воды сея вжаждается паки. А иже пиет от воды, юже Аз дам ему, не вжаждется во веки (Ин. 4: 14). Сия-то вода успо­каивает желание душ человеческих. Насыщуся, - сказано, - внегда явитимися славе Твоей (Пс. 16: 15). Ибо и глаз устроен такой, какой пригоден для света и слух - для голоса и что чему соответствует, желание же души стремится к одному Христу. И это служит для нее успокоением, потому что и благо и истина и все вожделенное есть он один. Посему постигшим его ничто не препятствует любви, насколько вложено в душу любви от начал, и радоваться, насколько может радоваться природа, и если что привнесла им добродетель и вода возрождения. В отношении же к благам жизни не может быть действенною ни любовь, ни радость, поелику они обманываются своим названием. Если же и кажется что-либо прекрасным, оно бывает ложным изображе­нием истины. Здесь же, поелику нет ничего препятствующего, открывается удивительная и неизреченная любовь и такая ра­дость, какой нельзя изъяснить. Особенно же потому, что каждое из сих расположений души Бог вложил для Себя Самого, чтобы мы его любили, о нем одном радовались. И следует, думаю, со­хранить некоторое уважение к беспредельному оному благу и в словах о нем соблюсти соразмерность.

Посмотрим же, каково его величие, потом - каков признак преизбытка его. Ибо за все блага, какие он даровал нам, един­ственным вознаграждением почитает он любовь и, если получа­ет ее от нас, прощает долг. А то самое, что у Бога-Судии равно­ценно бесчисленным благам, как не назвать преестественным? Ясно же, что преизбытку любви совершенно равняется радость и стремлению соответствует во всем удовлетворение и самому большему соответствует самое большее. Явно, что в душах че­ловеческих находится великое некоторое и удивительное пред­расположение к любви и радости, которое тогда становится вполне действенным, когда явится поистине радостное и воз­любленное. И это самое Спаситель называет радостью испол­ненною (Ин. 16: 24). Посему когда нисходит на кого-либо Дух и сообщает ему обещанные им плоды, первое из них место зани­мают любовь и радость. Плод духовный, - сказано, - есть лю­бы, радость (Гал. 5: 22). Причина же сему та, что таковое пер­вое ощущение себя дарует Бог душе, приходя в нее. Ощущаю­щему же благо нужно и любить его и радоваться о нем; почему и телесно явившись людям, прежде всего, требовал от нас по­знания себя. И сему учил и сие принес тотчас же, даже более, ради сего ощущения он пришел и ради сего делал все. Ибо го­ворит: Аз на сие родихся и на сие приидох в мир, да свидетель­ствую истину (Ин. 18: 37). А как истиною был Сам он, то почти так сказал: да покажу Меня Самого. Сие и ныне творит, приходя к крещающимся, и свидетельствует истину, мнимое благо от­вергая, истинное же вводя и открывая, и как Сам сказал, Сам являя им Себя Самого {Ин. 14: 21).

А что сие справедливо и что омытые сею купелью как бы опытно познают Бога, сие открывается, как сказано, от дел их. Если нужны свидетельства, то хотя и много есть боголюбивых и великую имеют они силу в том, о чем свидетельствуют, но из всех достаточно ответит за всех Иоанн, которого душа светлее луча и голос блистательнее золота. Нужно привести речения благого языка. "Что значит: славу Господню взирающе, в той же образ преобразуемся? Это было яснее, когда действовали дарования чудес. Впрочем, кто имеет очи веры, тому и ныне не трудно уразуметь сие. Как скоро мы крещаемся, душа наша, очищенная духом, делается светлее солнца. И мы не только взираем на славу Божию, но и сами получаем от нее сияние. Как чистое серебро, лежащее против солнечных лучей, и само ис­пускает лучи не от собственного естества только, но и от блеска солнечного, так и душа, очищенная и соделавшаяся блиста­тельнее серебра, принимает луч славы от Духа в славу, доступ­ную нам, в какую надлежит от Господня Духа". И немного да­лее: "Хочешь ли, я покажу тебе это яснее и ближе к твоим чув­ствам на апостолах? Помысли о Павле, коего и одежда имеет действие, и о Петре, коего тень имеет силу. Ибо если бы они не носили образ Царя и недоступен был им блеск, как могли бы иметь столько действия их одежды и тень? Ибо одежда царская страшна и для разбойников. Хочешь ли видеть, как сиял он и чрез тело? Воззревше, - сказано, - на лице Стефана, видеша яко лице ангела (Деян. 6: 15). Но это еще ничего не значило в сравнении со славою, сиявшею внутри его. Что Моисей имел некогда на лице, то же самое, и еще большее носили они в ду­ше. Ибо бывшее у Моисея доступнее чувствам, а сие бестелес­но. Ибо как тела, когда осветит их огонь от светлых тел, кидают собственный отблеск на ближайшие тела и передают им собст­венный свет, так бывает и с верными. И когда они достигают се­го, оставляют уже все земное и заботятся только о небесном. Увы мне! Хорошо теперь и стенать горько, потому что, получив такое благородство, не понимаем и того, что говорят, поелику скоро погубили дела и ниспали в чувственное. Ибо сия неизре­ченная и страшная слава остается в нас только на один и на два дня, а потом мы погашаем ее, обуреваясь бурею житейских дел и густотою облаков застеняя лучи" (Златоуст. Беседа 7, на 2 Кор. 3).

Итак, не одним только помыслом и размышлением и верою возможно крещаемым познавать Бога, но можно обрести в во­дах сих нечто лучшее и ближайшее к делу. Ибо думать, что оный луч влагает в мысль познание Божие и составляет некото­рое научение разума, не будет спасительным словом, ибо его случается потерять чрез день или два, если принявших таинст­во охватит волнение и смущение, а незнающего веры нет нико­го, хотя бы он заботился о том самое краткое время; но возмож­но и дела иметь, и уметь хорошо богословствовать и, что еще более, быть подвержену нападению худых страстей и не быть неведущим в слове спасения и истинного любомудрия. Отсюда ясно, что есть некоторое непосредственное ощущение Бога, когда луч от него невидимо касается самой души. Символ сего лу­ча в том, что сопровождает крещение. Ибо все исполнено свет­лости: светильники, песни, лики, гимны; нет ничего, что не сияло бы, вся одежда светлая и приспособленная к зрелищу света, а головное одеяние и изображает самый Дух, и имеет вид, знаме­нующий его пришествие. Ибо и соделано оно наподобие языка, чтобы удобнее было и голове иметь одеяние, и удержать тот вид, в котором в первый раз явился Дух, крещая апостолов. За­тем и коснулся он сей части тела их и модно было на главе каж­дого из них видеть огонь в образе языка, чтобы, думаю, видом языка объяснить причину нисшествия, потому что он нисшел, дабы изъяснить сродное Себе Слово и вразумить о нем неве­дущих. Ибо таково дело языка, который износит изнутри сокро­венное, будучи провозвестником тайных движений души. Ибо Слово возвещает о Родившем его, а Дух - о нем Самом. Ибо, Аз прославих Тя (Ин. 17: 14), - сказал Спаситель, говоря Отцу, - и Той Мя прославит (Ин. 16: 14), говоря об Утешителе. Посему-то он и явился им в сем образе. Символ же обращает мысль нашу к оному чуду и к оному прекрасному дню, который видел первое ниспослание Крещения, дабы мы знали, как те, на коих прежде всего пришел Дух, передали его последующим за ними, а сии -следующим за ними, и таким образом даже до нас дошел он, переходя, и не оскудеет дар, пока действенно присущ нам Сам Виновник его. Итак, тогда Владыка дарует блаженным чистое ощущение себя, когда отнимется прикровение, а теперь на­сколько возможно, то для прикрытых грубой плотью.

А плод сего ощущения есть неизреченная радость и преестественная лю­бовь, а также величие подвигов и удивительное обнаружение дел и то, чего достигают все победившие и увенчанные. Ибо вооруженные сими оружиями не могут быть побеждены ни стра­хом, ни удовольствием. Ибо радость умеряет печальное, а при­ятное не может ни увлечь, ни ослабить утвержденных и связан­ных толикою силою любви. В том дело Крещения, чтобы разре­шить от грехов, примирить Бога с человеком, усыновить челове­ка Богу, открыть очи душевные для Божественного луча, словом сказать, приготовить к будущей жизни. Итак, правильно делаем мы, налагая ему наименования возрождения и иные, имеющие тот же смысл, и другие, потому что оно доставляет познание Божие душам приемлющих таинство. Оно есть жизнь, и основа­ние, и корень жизни, так как и Сам Спаситель определяет жизнь вечную познанием единого истинного Бога и посланного Им Ии­суса Христа (Ин. 17: 3); а Соломон говорит Богу: еже знати Те­бе, источник есть безсмертия (Прем. 15: 3). Если нужно при­ложить доказательство, кто не знает, что истинное бытие и пре­восходство людей состоит в том, чтобы мыслить и познавать! Если же в мышлении и знании состоит бытие человека, конечно, оно должно состоять и вы познании лучшем из всех и свобод­ном от лжи. А когда Сам Бог отверзает очи души и обращает к Себе Самому, какое знание может быть лучше и чище от всяко­го заблуждения, чем познание Бога? А оно есть плод Крещения. Итак, из всего сказанного ясно, что начало жизни во Христе и причина того, что люди существуют, и живут, и преуспевают в истинной жизни и существовании, есть таинство. Если же не со всеми крещающимися случается сие, не должно признавать в нем немощь таинства, а должно относить сие или к страсти по­лучивших таинство или к тому, что нехорошо были они приго­товлены для благодати, или, что предали сокровище. Ибо го­раздо правильнее такое различие относить к самим получаю­щим таинство, кои различным образом пользуются Крещением, нежели таинство, которое одно и то же есть для всех, обвинять в противоположных действиях. Ясно же, что совокупность упо­мянутых благ не есть дело естества, ни подвига, но Крещения. Если же и противное сему бывает, как не почесть несообраз­ным, чтобы одно и то же могло и не могло делать небесными и нисколько не возвышать над земным. Мы не обвиняем солнца и не признаем его темным, потому что не все видят луч его, но произносим суд о смотрящих. И касательно просвещения неза­конно поступим, думая, что оно может производить что-либо иное, кроме того, чем именуется.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования