Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МыслиАрхив публикаций ]
11 марта 11:56Распечатать

Михаил Ситников. ВЕЛИКОПОСТНЫЕ ПЕРВЕРСИИ. Любое внешнее вмешательство в отношения между мужем и женой, заведомо освященные свыше, суть насилие


Новое патриаршество в Московской патриархии заявило о своей новизне достаточно заметно – можно сказать, скандально. Хоть, быть может, новизна эта не столь уж и нова, так как основное стратегическое устремление РПЦ МП к освоению светского пространства сохранилось. Однако клерикализм стал буквально на глазах облекаться в новые формы, складывающиеся поверх старых, оставляя нетронутым прежнее содержание.

Это сразу ощутили на себе наука и образование, не говоря о жертвах церковного рейдерства, осуществляемого при поддержке отечественной судебной системы, да и прочие "малые мира сего", чьи судьбы оказались зависящими от произвола "государственной Церкви". В этом смысле все стало происходить гораздо стремительней, что вполне соответствует личному темпераменту Патриарха Кирилла (Гундяева) и всплеску активности церковного и светского чиновничества.

Сторонники клерикализма стараются показать себя "с лучшей стороны", что с нарастанием степени дезориентации в сознании наших соотечественников под влиянием растущего им вполне удается. Иначе было бы довольно трудно объяснить многое из того, в чем ряд более или менее известных церковных и околоцерковных деятелей проявляет особую "миссионерскую" (на самом деле – социальную) активность, невзирая на начало Великого поста, нарушая тем самым неписаную традицию, по которой это время должно бы отличаться активностью более внутренней, духовной.

В первую очередь здесь, конечно же, нельзя не вспомнить о призывах епископа Пермского Иринарха (Грезина), атаковавшего толерантность – качество, не только не свойственное ему самому, но и лежащее вне круга понятий, доступных усвоению людьми его круга. Не стоит искать здесь следов "дискриминации по признаку интеллекта", потому что и бесспорно интеллектуальный Йозеф Геббельс вряд ли способен был усвоить понятие толерантности. Трудно сказать, насколько приложили к тому руку "пермские боги", но Иринарх заметно опередил своих собратьев по новаторству, выступив с довольно дикой инициативой еще в начале февраля. Тем не менее, его письмо с призывом запретить преподавание толерантности в школах можно считать первым в ряду разного рода заявлений и рекомендаций, "одухотворенных" культовой принадлежностью авторов, которые посыпались позже одно за другим.

Прежде всего, следует вспомнить об оправдании священнослужителями Московской патриархии смертной казни, предпринятом архимандритами Сергием (Булатниковым) и наместником Свято-Троицкой Александро-Невской лавры Назарием (Лавриненко), настоятелем храма святых апостолов Петра и Павла в Шувалово, ректором некоммерческого Института русской культуры протоиереем Николаем Головкиным, протоиереем Александром Ткачевым, иереем Алексием Морозом и рядом других "духовных особ". Несоответствие их позиции тому, что дипломатично озвучивал ранее будущий Патриарх, выступавший за мораторий "на государственное убийство", особо смущать не должно. Во-первых, став Патриархом, Кирилл еще ничего на эту тему не говорил, а во-вторых – поддержка со стороны церковной структуры возврата режима к жесткому репрессивному инструментарию способствует поддержанию клерикальной тенденции при помощи нехитрого метода "ты – мне, я – тебе". Так что с прагматизмом у пастырей-сторонников казни все в полном порядке. Что же касается отличия их идеи от идей, например, шейха Ахмада Ясина, освящавшего не узаконенное убийство, а просто терроризм, то объяснить это можно тем, что шейх был "неправославный" и до того, чтобы благословлять убийства сограждан, додуматься по убогой природе своей не мог.

Отсутствие тормозов в условиях пульсирующей кризисной истерии наблюдается, конечно, не только у представителей "духоносных" слоев нашего социума. Абсолютно светские Сергей Шойгу и некоторые "яблочники" недавно предлагали ввести, к примеру, уголовную ответственность "за мысли и слова": министр - "за отрицание победы СССР в Великой Отечественной войне", а представители демократической партии - за "оправдание массовых репрессий, уничтожения миллионов безвинных людей, социальных групп и народов". Но могут ли сравниться эти навязшие уже в зубах идеи с тем, что способно порождать сознание адептов крупнейшей в России религиозной организации? Особенно, когда они убежденны, что только их организация являет на земле истинную Церковь, так как только она обладает "всей полнотой Благодати Божией". Вероятно, отсюда и проистекает безапелляционная уверенность, что лишь их мнение, подкрепленное необходимыми авторитетами "иринархов", обязано восприниматься человеческим сообществом как руководство к действию.

Мало кто обращает внимание на то, что в соотношении таких явлений, как "религия" и "религиозная институция", неизбежно заложено глубокое и принципиальное противоречие. Если религия – будь она глубоко личным переживанием или откровением, запечатленным в источниках Священных писаний, – всегда ориентирована на освобождение человека от его ограниченности издержками собственных условностей, то религиозные институции заведомо предназначены для возврата к этим ограничениям. Парадоксальность нерасторжимой связи между обретением Пути и возведением на нем преград так же неизбежна, как связь между рождением и уходом, между жизнью и смертью, к которой ведет эта жизнь. То, чему могли бы оказаться сегодня свидетелями почти полторы сотни миллионов россиян, слишком ярко подтверждает это. Тем не менее, сослагательное "могли бы" приходится подчеркивать по причине другого, гораздо более широко известного и наблюдаемого всеми парадокса. Он заключается в том, что труднее всего обнаружить лежащее на самом виду или то, во что упираешься носом. В первом случае невидимость объясняется тем, что явление сильно примелькалось, а во втором – окончательным опозданием обращения к способностям зрения.

Вероятно, последней причиной и могут быть объяснены, отчасти, некоторые инициативы особо усердных клерикальных активистов, предпринятые ими в начале нынешнего Великого поста. Речь в данном случае идет о теме интимных отношений между супругами, чему во всех христианских конфессиях, как известно, придается особое значение. В том числе и в Русской Православной Церкви, где эта тема является объектом особого внимания, подчиняясь в практике религиозной организации Московской патриархии критериям "плавающей" морали. С одной стороны, семья и подразумевающаяся под ней вся полнота семейных отношений декларируется Церковью как непременное условие полноценной жизни верующих. С другой стороны, Церковь однозначно осуждает любой вид "ликвидации сексуальной безграмотности", планирование семьи посредством контрацепции. С третьей – пропагандирует подчинение интимных отношений супругов культовому регламенту, определяемому не столько писанным Уставом, сколько произвольным рекомендациям духовника. Причем, особый акцент на внимании священнослужителей к интимным подробностям отношений супругов в процессе исповеди, например, стал настолько привычным явлением, что вызывает естественный шок разве что у неподготовленных к такой культовой особенности неофитов. Не меньший интерес вызывают у отдельных священнослужителей и сексуальные извращения, тема которых институционально используется Церковью в качестве умозрительного негатива, призванного оттенять представления о православной добродетели. Тем не менее, микст во всем этом слишком отчетлив и явно невыгоден Церкви на фоне гораздо менее лицемерной и постоянно эволюционирующей общекультурной модели светской нравственности. Поэтому неудивительно, что первым "интимную тему" поднял Патриарх Кирилл, не скрывающий своей заинтересованности в церковно-светском унитаризме, помогающем клерикализации светских общественных и государственных институтов.

Высказал же патриарх не такую уж новую идею о том, что интимные отношения между мужчиной и женщиной (то, что принято обозначать термином "секс") следует определять как важное условие достижения "полноты жизни". Надо сказать, что эта мысль в продолжение многих столетий проходит лейтмотивом через историю культуры нашей цивилизации. Она присуща древним религиозным традициям Востока и "препарировалась" лишь в наиболее крайних институциональных концепциях религиозных организаций "молодых" авраамических направлений. То, что Патриарх Кирилл констатировал немалую значимость интимных отношений как одного из стимулов личного и общекультурного развития, не свидетельствует о чем-либо сногсшибательном или греховном. Новый первоиерарх РПЦ МП является не только религиозным и политическим лидером, но и - в гораздо более высокой степени, чем большинство православных, - цивилизованным "современным" человеком. Если вспомнить, что именно такой глава Церкви и требовался, по словам диакона Андрея Кураева и священника Владимира Вигилянского, Московской патриархии, то ничего неожиданного в декларации Патриарха Кирилла нет.

Несколько неожиданным выглядит другое – а именно, выступление на ту же тему с обогащением ее новыми обертонами представителей клира и монашества РПЦ МП в ту пору, когда в православных храмах начались великопостные богослужения. Когда читается Великий канон Андрея Критского, призывающий христиан к отрешению от мирской суеты и обращению к Богу, к оглядке на свою жизнь и нелицеприятному погружению в глубину своей собственной души. Особенности лексики иеромонаха Димитрия (Першина), рассуждающего о "полном формате" супружеских отношений во время Великого поста, вероятно, следует отнести на счет издержек его должности руководителя департамента Синодального отдела РПЦ МП по делам молодежи, которая и инфицировала монаха оптимальным для общения с ней сленгом. Впрочем, когда дело касается клерикального влияния на молодежь, то как-то не подобает вспоминать о специфике монашества или о несовпадении сказанного иеромонахом Димитрием с традиционной позицией православной Церкви. Тем более, одно дело – внутрицерковные установления, и совсем другое – общекультурные или, если корректней определять их, "секулярные" – то есть, вмещающие в себя все субкультуры, включая религиозную, но не укладывающиеся в регламент ни одной из них в отдельности. Кстати, потому и предложение религиозного регламента отношений между представителями противоположных полов в светском мире будет не проповедью конфессиональной морали, а насаждением отдельного религиозного уклада в светском обществе, навязывание его людям, которые не являются членами некоей религиозной организации.

О том, что подобное внедрение клерикальных взглядов в "секулярном" пространстве стратегически бесперспективно, догадаться нетрудно. Активный клерикализм, как и другие тоталитарные идеологии, наталкивается в секулярном поле на реакцию присутствующих здесь носителей иных мировоззренческих моделей и доктрин, что приводит к неуместным конфликтам. Но определенная видимость временного успеха может достигаться за счет волевой поддержки извне, которую в условиях современной России, например, оказывает Московской патриархии нынешний политический режим. Так что, несмотря на кардинальные различия впечатлений от высказывания, по сути, одной и той же идеи "представительской ипостасью" Патриарха Кирилла и церковным чиновником, но все же монашествующим, вместе свидетельствуют о том, что говорит не Церковь, а церковно-политическая организация. Выбор, сделанный Московской патриархией в советское время, в очередной раз подтверждается ею на новом временном витке. Становится все яснее, что теперь нельзя быть одновременно монахом и руководителем департамента Синодального отдела, молитвенником и Патриархом, пастырем и штатным священнослужителем церковно-государственной корпорации – приблизительно так же, как нельзя быть в одно и то же время верующим и неверующим.

Однако если кто-то сделал бы из того вывод, что имеющий столь сомнительное отношение к традиционной православной Церкви иеромонах не может являться христианином, то он бы самым принципиальным образом ошибся. Потому что христианство в данном контексте, подобно "секулярности" (не определяемой ни религией, ни наукой, ни верой в Бога, ни отрицанием даже самого Его существования), не ограничивается ни одной из существующих конфессий, сколь ни претендовали бы они на свою исключительность.

На этом фоне в начале Великого поста звучат и иные, можно сказать - примиряющие, но от того не менее неожиданные нотки со стороны не столь категоричных священнослужителей Московской патриархии. Эмиссар РПЦ МП в Лондоне протоиерей Михаил Дудко высказывает обеспокоенность падением уровня внутрицерковной культуры. Считая, что в сегодняшней Московской патриархии слишком много тех, кто не готов к церковному служению, он видит в этом опасность перестройки церковного бытия по модели, внедряемой людьми "нецерковными". Ностальгия священника по слаженной обрядности, позволявшей когда-то на время погружаться в молитвенную атмосферу, чтобы потом спокойно вернуться "в мир", вполне понятна. Но не менее ясно и то, что изменившиеся условия, в которых религиозная организация РПЦ МП и Церковь Христова все более отчетливо заявляют о своем раздельном существовании, снова и снова свидетельствуют о невозможности возврата во времени назад. Поэтому, когда, рассуждая о культовых проблемах Церкви, о. Дудко говорит правильные слова о том, что "надо переделывать не ее, а самого себя и расти в рамках той традиции, которая есть", он, сам того не желая, раскрывает признаки тупиковости этого пути. Ибо церковная традиция маргинализуется, вбирая в себя тех немногих, что отдаляются от мира. Религиозная же организация, к которой он принадлежит, в свою очередь, отдаляется от Церкви, а Церковь на совершенно ином уровне "идет в мир", продолжая присутствовать там во внешне непривычной форме незримой духовной традиции.

Поэтому и оказывается так трудно формулировать церковную позицию по вопросу упоминавшихся уже супружеских отношений в период Великого поста одному из наиболее просвещенных клириков старой формации РПЦ МП протоиерею Владиславу Свешникову. С одной стороны – есть церковные каноны, которые "утверждают церковные идеалы" и даже, со всеми поправками к ним, регламентируют нормы личной жизни верующих, с другой – эволюционирующее сознание людей и общества, для которых "идеальные нормы" церковного средневековья неприемлемы по вполне объективным причинам. Священник "оправдывает" допустимость интимной близости супругов в пост лишь одновременным сознанием ими "церковного идеала" и собственной "немощи", то есть сознательного "совершения греха". Но разве не выглядит "сознательный грех" с той же церковной точки зрения намеренным святотатством в отношении церковного установления, в отличие от сакрализованного в Новом Завете супружества? Любое внешнее вмешательство в "святая святых" отношений между мужем и женой, заведомо освященных свыше, суть насилие, и регламент – тюремный, социальный или культовый – то же святотатство.

Стихийный вынос на уровень открытого обсуждения вопросов о "церковности Церкви" и "святости интимной жизни" на первой неделе Великого поста выглядит, конечно же, и непривычно, и как-то неподобающе. Но на фоне всеобщего кризиса – в том числе, духовного – это вполне закономерно.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования