Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МыслиАрхив публикаций ]
19 марта 19:22Распечатать

Борис Колымагин. МОЖНО ЛИ ВОЦЕРКОВИТЬ СОВРЕМЕННОЕ ИСКУССТВО? Церковная культура напрямую связана с жизнью общин, с теми творческими импульсами, которые актуализируют само бытие Церкви


Взаимоотношения между религией и культурой на Руси во все времена были непростыми. Достаточно вспомнить преп. Максима Грека, проведшего за свои литературные труды значительную часть жизни в заточении. Его канонизировали лишь в конце XX века, в то время как идейного руководителя гонений на церковную интеллигенцию Иосифа Волоцкого признали святым почти сразу после кончины. Восторжествовавший в Церкви "иосифлянский дух", как писал в свое время о. Георгий Флоровский, свел культуру к быту и обряду. Ориентированная же на вечные ценности культура, способная говорить на языке науки и философии, призванная давать ответы на конкретные политические, экономические, этические вопросы, так и не расцвела, приняв сугубо ритуалистический характер, и закостенела, не преобразив мир, а превратившись в его часть, которая по мере роста секуляризации становилась все меньше и меньше.

Сегодня говорить о воцерковлении всей культуры как о реальной задаче, не приходится. Эти разговоры – удел людей Серебряного века, которые верили, что искусство может стать теургией. Поэтому мы будем говорить только об отдельных явлениях, свидетельствующих, впрочем, о том, что сама проблема воцерковления и связанного с ней целостного взгляда на культуру остается.

Осторожное отношение массы верующих к культуре сменилось в наше время ее активным неприятием. Это связано, с одной стороны, с ростом фундаментализма, подавляющего культурные инициативы внутри Церкви. С другой – с процессами секуляризации ("ассиметричным ответом" на которые и является фундаментализм), с увеличением культурных зон, которые невозможно воцерковить в принципе. Невозможно воцерковить Интернет. Его лишь можно использовать как средство во вред или во благо. Невозможно ввести в церковную ограду тяжелый рок или, скажем, психоделическую литературу. Культура геев, лесбиянок и прочих содомитов, которая стала весьма популярной, также не поддается воцерковлению. Христиане не могут не чувствовать языческую суть многих областей современного искусства. И они не желают курить фимиам новым идолам поп- и медиа-индустрии.

Если в Российской империи можно было еще услышать православные ответы на вопрошания "века сего", то сегодня они почти не звучат. Поэтому многим верующим легче отвернуться от того, что "не ясно, с чем едят", чем вдаваться в особенности и оттенки культурных явлений. Однако культуру невозможно совсем вычеркнуть из жизни. Как писал в свое время академик С.С. Аверинцев, выбор стоит между высокой и низкой культурой. Но совсем остаться без нее невозможно. Вот и получается, что, отказавшись от культурного делания, верующие попадают в объятия массовой культуры, будь то сериалы, реклама или желтая пресса. Еще губительней действуют те идеологемы и мифологемы, которые расцветают в сознательно выбранных гетто. Тут и близкий конец света, предвестие чему – три шестерки на каждом выпущенном товаре, и ИНН, и масоны, и страх перед всем западным, а равно и восточным.

Христианам, не желающим вечно отсиживаться в катакомбах, приходится оценивать новые культурные явления, не оглядываясь назад - "как было": традиция может и обмануть. Ибо христианская культура – не "традиционные ценности", а определенное отношение к миру. Дух же дышит, где хочет. Поэтому вполне допустим "православный рок". Дело не только в материале, но и в тех путях, на которых он преодолевается. Дело в "движении к", в подвиге, в устремлении души художника.

Мы живем и, видимо, еще долго будем жить в эпоху постмодернизма, что бы там ни говорили о "новой искренности" и традиционализме. Постмодернизм же играет имиджами и использует разные языки и культурные коды. Он предпочитает скорее работать с сознанием читателя или зрителя, чем погружаться в эстетику. Синтагма "искусство для искусства" осталась в далеком прошлом. Элитный постмодернист Владимир Сорокин клепает либретто для постановки в Большом театре и купается в лучах славы большого скандала. Поскольку скандал – способ существования художника в новую эпоху.

Одна из характерных особенностей постмодерна – отказ от иерархии ценностей, от понятия "верха" и низа". Но, как говорится, гони метафизику в дверь - она влезет в окно и возникнет помимо авторской воли. И это происходит благодаря тому, что художник, как и любой человек, не может уйти от выбора, от предпочтений. Скажем, один только и делает, что в разных форматах рассказывает о нежно любимом "Я", демонстрирует силу, издевательский смех. Другой более склонен к мягкости, доброте, сдержанности. Выясняется, что есть принципиальная разница в отношениях к политике, природе, истории. Получается, что вроде бы случайно возникшие ценностные шкалы далеко не одинаковы. И разница эта связана, прежде всего, с личностью автора, с интуитивным принятием тех или иных вещей. Среди этих "стихийных вертикалей" оказываются и близкие христианству, работающие на него. При этом не будем забывать, что, например, фон русской литературы всегда теологичен, поскольку он предполагает существование непрерывного процесса творческого осмысления действительности. Не случайно тот же Сорокин апеллирует к метафизике и Достоевскому.

И в этой ситуации интересно посмотреть, насколько сама религия питает художника, дает его творчеству определенные импульсы. По мнению поэта Алексея Цветкова, существуют два способа соотношения литературы и религии. Первый – это когда содержание произведения составляет сюжет с религиозной атрибутикой, но при этом религия не является мотивацией и смысловой составляющей для писателя. Пример - нашумевший "Код да Винчи". Другой – когда писатель берет на себя роль религиозного проповедника.

Насчет религиозной проповеди сказано, конечно, сильно. Поскольку такая проповедь в устах писателя сегодня просто не воспринимается. Да и в жизни христианство проповедуется не в лоб, не с помощью риторики, а делами, образом жизни. Поэтому другой способ правильнее было бы обозначить в виде вопрошаний: насколько художник готов открыть свое сердце Богу, сделать Евангелие духовным вектором своих поисков? Насколько он готов поступиться "своим" ради христианского свидетельства и правды Божией?

Положительные ответы на эти вопросы в связи с творчеством тех или иных авторов и показали бы реальный путь воцерковления искусства. Но таких ответов сегодня очень немного и они связаны, как правило, с ритуалистической культурой, то есть той самой культурой, которая априори считается воцерковленной. Скажем, звонари и иконописцы могут находиться в благодатном потоке творчества. Труднее это делать художникам, еще труднее – писателям. По мере удаления от церковной ограды сила сопротивления возрастает. Здесь нет чисто механических путей. Порой, чтобы сделать полшага вперед, нужно отойти далеко в сторону, или даже немного отступить. Или вообще на какое-то время отказаться от творчества. Но и эти жесты еще не гарантируют правильность выбора и успех.

Художник вынужден жить в культурном контексте и в материале. Собственно, творческие импульсы рождаются в очень конкретных обстоятельствах. И решительный волевой отказ от них может привести к срыву. Старые образы и ритмы уходят, и на их месте появляются другие, просветленные. Но их невозможно воплотить. Или уровень произведения, написанного под их влиянием, оказывается удручающе низким. Об этом хорошо пишет католический философ Жак Маритен. Одним из ярких примеров такой утраты качества служит творчество священника Стефана Красовицкого. В 60-е годы стихи тогда еще светского поэта ходили в самиздате. Музыкальные и пластичные, они снискали себе широкую известность. Затем Красовицкий обратился к вере, сжег рукописи и надолго замолчал. В конце 90-х вышли книжки его новых стихов. При всем уважении к автору, эти вирши шедеврами уже никак не назовешь.

Возможно, правильной стратегией для художника в ситуации духовных борений является постепенное приближение к духовной вертикали. Не прыжок от Савла к Павлу, а поиски Иустина Философа, для которого культура была детоводителем ко Христу.

Религия питает поэзию (то же можно сказать и о многих других областях искусства) в какие-то очень конкретные моменты, при написании вполне определенных вещей. Скажем, у М. Ходаковой, лауреата I Филаретовского конкурса религиозной поэзии в интернете, есть замечательное стихотворение "Когда ребенок умирал в больнице". "Полуатеистка", как назвала себя поэтесса, обращается к Богу с молитвой о помощи. И ребенок вопреки всем прогнозам врачей выздоравливает. Стихи – свидетельство. И, это как-то чувствуется по звучанию, начало ее нового пути.

Или, допустим, у О. Асиновского есть интересная поэма про Иону. Библейский текст не пересказывается. Но он является тем необходимым фоном, который держит повествование. В других вещах, когда этот фон слабеет, рассказ превращается в путешествие по психбольнице.

Наверное, у многих поэтов можно найти духовно значимые вещи. Произведения, связанные с религиозной проблематикой. При этом, конечно, речь идет о внутренней связи. Поскольку без нее сама идея религиозного стихотворения исчезает. Известны многочисленные стихотворные примеры, где религиозная атрибутика не могла скрыть нехристианского, порой агрессивного мировоззрения. Но религиозные стихи – это не только темы, но и мировидение. Признавая это, мы не можем не поставить вопрос о критериях духовной поэзии. Ясно, что в религиозных стихах не должно быть места гордыне, тщеславию, ксенофобии и т. п. Но такой апофатический подход все-таки ущербен. Жестко следуя ему, мы рискуем пройти мимо действительно значимых вещей, выплеснуть с водой и ребенка.

Многие тексты классиков, например, оказались бы за границей религиозной поэзии. Скажем, стихотворения Лермонтова, у которого немало искусительных мест (недаром его Демон столь притягателен). Здесь, вероятно, следует говорить о смертных грехах, убивающих саму идею религиозного стихотворения, и прегрешениях.

Если мы пойдем путем катафатическим, то также столкнемся с очевидными трудностями. Подлинная духовная поэзия близка молитве. Не случайно архиепископ Иоанн (Шаховской) утверждал, что "поэзия есть возвращение человека к началу вещей". Адам в раю был абсолютно свободен, и если бы он действительно писал стихи, то они были бы все религиозны. В падшем мире творчество подпитывается, увы, из замутненных источников, и свобода нередко служит возвеличиванию образа зверя в человеке. Однако в человеке есть, мы знаем, и другой полюс, где он являет себя как образ Божий. Очень важным в этой связи представляется утверждение Николая Бердяева: "Бытие сообразно целостной человечности, бытие – человечно, Бог – человечен".

Даже не вполне удачные религиозные произведения способствуют глубинному общению людей. И в этом, может быть, главная их ценность. Сейчас в пространстве актуальной культуры человек исчезает. Технологичный мир боится экзистенциальных слов "честь", "путь", "крест". Индустрия развлечений далека от всего этого. Здесь деньги стали, похоже, не только главным, но и единственным мерилом успеха.

В этой ситуации островков воцерковленной культуры или культуры, которая в принципе поддается воцерковлению, становится все меньше. Порой они оказываются там, где мы их совсем не ожидаем. Скажем, когда экзистенциальные ценности испарились из элитной литературы, они неожиданно появились в мыльной опере. В многочисленных западных телесериалах 90-х годов, вроде американского "Вавилона-5", зрители услышали забытые разговоры о верности и достоинстве, о гордости и терпении.

Нет никаких сомнений, что это отголосок мощной протестантской и католической культуры. А что же культура православная? В какой-то мере и она питает творчество, являясь частью современного культурного процесса. В прессе мелькают сообщения о гастролях церковных хоров, о сочинении духовных музыкальных произведений, о выставках работ иконописцев. Но, тем не менее, создается впечатление, что это очень немногое из того, чего могла бы делать в сфере публичной культурной политики Церковь.

Почему же это не делается? Не потому ли, что наша ритуалистическая культура, как это не парадоксально звучит, не вполне воцерковлена? Ведь воцерковление – это не привязка тех или иных культурных явлений к бревнам, а к ребрам. Иначе говоря, церковная культура напрямую связана с жизнью общин, с теми творческими импульсами, которые актуализируют само бытие Церкви. А без этих импульсов остается одна стилизация, подделки.

Скажем, на выставках современных икон мы видим немало написанных под XVI век работ. Но что они доказывают? Родились ли эти работы из духа литургической жизни общины? Вопрос, как говорится, риторический.

В Париже 30-х годов прошлого века, в Париже русской эмиграции, таких стилизаций не встречалось. Христос открылся русским беженцам как Изгнанник. И они служили Изгнаннику в маленьких домовых храмах. И было-то там всего несколько икон, но таких, которые, как говорят, действительно были шедеврами.

Искусство постмодернизма, которое связано с работой над клишированными образами, проникло и в церковную ограду. И дело тут не только в софринских поделках, в дешевом тиражировании почитаемых образов, а в самой установке на штамп. Например, привычные итальянские клиросные песнопения, которым не то что подпеть, понять-то нельзя, летят по миру как образец церковности. И это мало кого цепляют.

Чтобы новый "-изм" не расцерковил современное церковное искусство, оно должно обратиться к корням, обрести цельность. А это, в свою очередь, связано с жизнью Духа в каждой местной церкви, в каждой общине. Делание по воцерковлению мира и по нормализации внутрицерковной жизни, по ее благодатному обновлению связано с творчеством. С поиском соответствия традиционных форм сегодняшнему дню. Иначе говоря, с обновлением Церкви.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования