Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МыслиАрхив публикаций ]
21 декабря 15:10Распечатать

Михаил Ситников. 40 ЛЕТ СТРЕМЛЕНИЯ К ИДЕАЛУ: ПОБЕДЫ И ПОРАЖЕНИЯ. Письмо священников Николая Эшлимана и Глеба Якунина, написанное в конце 1965 года, так и не перестало быть актуальным


В ноябре-декабре текущего года исполняется 40 лет со времени выступления православных священников Николая Эшлимана и Глеба Якунина с открытым письмом против нарушения принципа отделения Церкви от государства, адресованным Патриарху Московскому и всея Руси Алексию I (Симанскому), председателю Президиума Верховного Совета СССР В. Подгорному и другим руководителям СССР. Поводом для обращения стало принятие в 1961 году специального постановления об изменениях в уставе РПЦ МП, в соответствии с которым церковный клир и миряне, за исключением формальной "двадцатки", полностью отстранялись от жизни прихода. Эта инициатива советской власти, безропотно утвержденная руководством РПЦ МП, не могла не вызвать в церковной среде возмущения. Но в открытых действиях особого недовольства таким беспределом практически не проявлялось. В отличие, кстати сказать, от Литвы, где баптистские и католические священнослужители просто отказались следовать аналогичным постановлениям, как противоречащим церковным канонам.

Правда, незадолго до появления письма Эшлимана и Якунина по поводу неприемлемости уставных нововведений в Московскую патриархию обращались восемь архиереев во главе с Ермогеном (Голубевым), архиепископом Калужским. Но обращались кулуарно, результатом чего было удаление Ермогена из его епархии в монастырь, и полное молчание в ответ на поставленные вопросы.

Таким образом, открытое обращение 1965 года, разосланное всем архиереям РПЦ МП, было явлением по тем временам поистине героическим. Но только ли по тем временам?

Сорок лет назад священники требовали от В. Подгорного прекратить вмешательство Совета по делам религий во внутрицерковную жизнь, апеллируя при этом к закону об отделении Церкви от государства. Они напоминали советскому руководителю о конституционных гарантиях свободы вероисповедания, а Патриарху - о неканоничности добровольной передачи приходов в распоряжение государственных органов. Никто из российских приходских священников Якунина и Эшлимана открыто не поддержал, и вскоре они были запрещены в служении. Некоторую активность, тем не менее, проявили отдельные верующие, в частности, Борис Талантов и еще 11 человек, написавшие письмо в поддержку инициативы Эшлимана и Якунина. Это обращение 12 верующих из Кировской области скоро попало за рубеж и было обнародовано в эфире BBC. В результате, митрополиту Никодиму (Ротову), руководившему тогда ОВЦС, был задан ряд вопросов корреспондентом французской коммунистической газеты "Юманите", на которые по существу архиерей не ответил. Церковный чин отговорился тогда тем, что письмо это — анонимное, и никакого давления на Церковь в СССР нет. Отказавшийся подтвердить заявление митрополита автор письма Б. Таланов был арестован "за клевету" на советский строй и умер в тюремной больнице. Как умерли ранее и еще трое подписавших письмо православных христиан, не перенесших давления на них со стороны органов КГБ.

Реакция православной среды на все эти события была потрясающе индифферентной. Отстранение от служения архиепископа Ермогена, лишение приходов и запрещение в служении священников Якунина и Эшлимана, тяжелые судьбы авторов письма из Кирова, благодаря которому было высвечено прямое сотрудничество иерархов РПЦ МП с советской властью и КГБ в ущерб Церкви, – все это не повлекло за собой даже слабых попыток защитить достоинство веры. Пересуды же в околоцерковной среде, которыми, собственно, все и ограничилось, довольно скоро затихли.

Значительно позже, почти через 10 лет после описываемых событий, объясняя этот феномен "русской православной послушности" миллионов верующих, один из авторов самиздата в статье "Раскол Церкви и мира" напишет: "Внешние ограничения церковной жизни отвечают тайным желаниям многих церковнослужителей. Эти желания исходят из предпосылки, что богослужение это и есть христианство и кроме него христианину ничего не нужно. Все остальное только отвлекает и рассеивает... И многие их тех, кто приходит сегодня к христианству, стремятся перенять эту идеологию как подлинно-церковную позицию, а переняв — делают ее фетишем и общеобязательным каноном" (Евгений Барабанов, "Из-под глыб". Париж, ИМКА-Пресс, 1974, с. 184).

Процессы выстраивания сомнительных с точки зрения христианской морали церковно-государственных отношений в те годы поразительно напоминают то, что происходит сейчас. Через сорок пять лет после принятия "драконовского" устава, которым РПЦ МП поставила свою паству фактически в холопскую зависимость от безбожной власти, и по прошествии сорока лет со времени единственного прецедента решительного сопротивления такому надругательству, все вновь возвращается на круги своя. Единственное, пожалуй, отличие нынешней ситуации от былой состоит в том, что религиозная организация "Русская Православная Церковь – Московский патриархат" не находится в силовой зависимости от светской власти, и инициативы по использованию РПЦ МП в нецерковных целях исходят не столько от государства, сколько от церковного же руководства. Сегодня, как и в 60-е годы прошлого века, государственное устройство России, в соответствии с Конституцией, предполагает принцип отделения Церкви от государства и обоюдного невмешательства религиозной и светской власти во внутренние дела друг друга. В отличие от середины ХХ века, Церковь имеет возможность самоопределения в соответствии с собственными каноническими принципами, примером чего может послужить опыт многих других религиозных организаций нынешней России. Однако, за годы советской власти "привычка" к неизбежности церковно-властного альянса укоренилась в структуре высшей, да и рядовой священнической иерархии РПЦ МП настолько глубоко, что такое "новое православие" не мыслит себя без тесного сотрудничества с государством. Вероятно, все значительно осложняется еще и тем, что, если в середине XX века в российском православии оставались чудом сохранившиеся после периода жестких репрессий ориентиры на былую церковную традицию, то сегодня место этих ориентиров заняли традиции сотрудничества РПЦ МП со спецслужбами. Примером тому может служить обращение священника Костромской епархии РПЦ МП, известного правозащитника, члена Московской Хельсинкской группы Георгия Эдельштейна к президенту РФ В. Путину, в котором автор обращает внимание адресата на связи нынешних высших иерархов РПЦ МП, из среды которых в будущем будет избран Патриарх, с КГБ.

В открытом письме 1965 года затрагивались многие вопросы, касающиеся несоответствия Церкви своему долгу исповедничества. Авторы обращали внимание священноначалия на непротивление государственной инициативе по закрытию храмов и монастырей, на запрет осуществлять требы по просьбам немощных верующих вне храмов, на принудительное отстранение детей от религиозного воспитания, на произвольное вмешательство светской власти в дела Церкви и т.п. Однако, главной нитью, прошедшей через весь текст, была все же серьезная озабоченность по поводу зависимости священнослужителей от произвола "начальства" ‑ будь то церковного или светского. "Любой представитель Церкви: епископ, священник, преподаватель духовной школы находятся под угрозой быть полностью выброшенными за борт, в случае если он не сможет угодить своему духовному или светскому начальству. Куда денется такой человек? Кому он нужен? Священник, обремененный семьей, боится потерять место гораздо больше, чем представитель любой другой профессии. Эта потеря для него означает выпадение из жизни. Образование, которое он получил, непригодно нигде, кроме Церкви, а клеймо церковника будет затруднять ему поступление на гражданскую работу, если он даже имеет светскую специальность", ‑ писал в 1970 году о. Александр Мень. Несмотря на гораздо более широкие возможности самоопределения, которыми располагает священнослужитель в наши дни, угроза оказаться вышвырнутым "на улицу" по прихоти церковного начальства все равно остается главной. Священнику, осмелившемуся открыто усомниться, например, в нравственности посыла высшего иерарха, благословляющего войну в Чечне или освящающего ракетное оружие, до сих пор останется либо перейти в другую юрисдикцию, либо оставить служение вообще.

Сотрудничество иерархов РПЦ МП с государством вообще и органами КГБ в частности в годы советской власти не было особой тайной. Но, в отличие от государственных чиновников, воспринимавших такое сотрудничество как вещь, саму собой разумеющуюся, Церковью оно упорно оправдывалось некоей особой "целесообразностью" по принципу "цель оправдывает средства".Никто из иерархов, за исключением митрополита Литовского и Виленского Хризостома (Мартишкина), откровенно и публично так и не признал своих связей с "органами" и после крушения СССР и преобразований в спецслужбах. Некоторые - потому, что не находили аргументов для возражений, когда их уличали в сексотстве. А владыка Хризостом прямо ставил сотрудничество с "органами" себе в заслугу. Вот и в середине 1990-х годов, как вспоминает священник Георгий Эдельштейн, архиепископ "Хризостом – типичный никодимовец, типичный сергианец, он десятки раз говорил: "Да, служил в КГБ. Да, служил добровольно. Да, это было на пользу Церкви". То есть служить в КГБ – значит приносить пользу Церкви…". Не берясь однозначно осуждать кого-либо из отмеченных подобными "заслугами" иерархов, нельзя не отметить здесь одной очень важной детали. Ведь они-то, вероятно, вполне искренне убеждены, что купленные такой ценой возможности распоряжаться чем-то в своей "системе", это и есть смысл служения Церкви. Однако в подобных ситуациях неизбежно возникает и обратная зависимость, когда действительные церковные ценности в сознании таких деятелей сначала уходят на второй план, а затем и вовсе пропадают. При нынешних обстоятельствах нетрудно допустить, что ключевые фигуры в высшей иерархии РПЦ МП стали к настоящему времени органически неспособны отличить церковно-аппаратную от истинно церковной деятельности. Поэтому снова назрел момент, когда как нельзя более кстати оказались бы те напоминания, которые содержались в письме Эшлимана и Якунина.

В частности, в начале 90-х годов ушедшего века в православных храмах возобновилась было упомянутая в письме священников практика, в соответствии с которой, на основании IV раздела Соборного Положения 1945 г., во главе приходской общины вставал настоятель храма. Исполнительный орган вновь оказался под непосредственным руководством священнослужителя и приобрел права ответственного распорядителя церковным имуществом. Но после 2000 года и принятия нового устава РПЦ МП приходские общины – то есть непосредственно православные верующие ‑ были отданы новой директивой в полное распоряжение епархиального архиерея, читай ‑ церковной номенклатуры. Фактически это значило возврат к той самой практике, о несоответствии которой церковным уложениям писали два священника 40 лет назад.

То же касается поразительного совпадения беспокойства Эшлимана и Якунина, высказанного 40 лет назад, по поводу моральных проблем круга высших иерархов РПЦ МП. Имея в виду их оторванность от верующих, а в конечном итоге, и от Церкви Христовой, священники писали, например, следующее: "Все эти люди хорошо известны, но дело не только в них. Мы считаем своим сугубым долгом обратить внимание Вашего Святейшества на тот факт, что сейчас в Русской Церкви действует целая группа епископов и священников, которые под видом благочестия сознательно и активно искажают дух Русского Православия. Эти люди возымели лукавый помысел развратить Русскую Церковь — насадить в ней дух теплохладности, дух раболепия и фарисейства, тлетворный дух "мира сего", а Высшее церковное управление они хотели бы превратить в чиновничью канцелярию, в своего рода "министерство по делам православного вероисповедания", уполномоченное сдерживать и регулировать религиозные эмоции верующих граждан. Дух самоуверенного благополучия на фоне общей тревоги, быстрое преуспеяние на официальном поприще, "стопроцентная" готовность служить "веку сему", податливая и гибкая совесть — вот что отличает этих людей. Все они как бы повторяют суетные слова предстоятелей Лаодикийской Церкви: "...я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды..." (Откр. III, ст.17). Они имеют "вид благочестия, силы же его отрекшиеся" (2 Тим. 3,5). Эта активная и всё возрастающая группа "недобрых пастырей" является сейчас главной опасностью для Русской Церкви". Разве не о нынешних проблемах российского православия эти слова? И не говорит ли столь удручающее совпадение о некоем замкнутом круге, в пределах которого вращаются вхолостую все возможные перспективы развития РПЦ МП?

Во всяком случае, и сегодня какие-нибудь умозрительные "эшлиман и якунин" вполне могли бы так же, как в 1965 году, заменив "государственных атеистов" на "церковных чиновников", справедливо заявить: "Изложив картину бедственного положения Русской Церкви, естественно задать вопрос: каким образом это положение могло возникнуть? Почему Высшая церковная власть превратилась в послушное орудие в руках чиновников" от РПЦ? "Зачем русские архипастыри и пастыри, в большинстве своем искренние и чистые люди, непонятным молчанием покрывают это вопиющее беззаконие? Отвечая на эти вопросы, следует прежде всего указать на то, что в настоящее время в Русской Церкви есть ряд епископов и пресвитеров, которые сознательно служат беззаконию".

Но, если 40 лет назад это были "те, кто стяжал недобрую славу усердных закрывателей православных храмов, те, кто любое распоряжение местного уполномоченного почитает более Евангельского слова и Церковных Канонов, это те, кто отлучает детей от Святого Причастия, кто ругается Церковной Святыне, кто предавал своих братии — те, кто вовсе потеряв страх Божий, — помогают антирелигиозникам в их стремлении разрушить Святую Церковь", то сегодня это те, кто спекулирует на церковном историческом авторитете с целью стяжания светской власти. Те, кто превращает Церковь в институт политического влияния светского государства, "понуждая" Христа обслуживать нужды Кесаря. Тот же механизм приводится в движение, но несколько иначе. При этом никаких оснований ссылаться на некую внешнюю злую волю, на риск быть раздавленной извне, у крупнейшей религиозной организации России теперь нет.

В этом контексте нельзя не упомянуть и о такой особенности нынешнего руководства РПЦ МП, как демонстративное отстранение от общественного института правозащиты. Среди участников правозащитного движения православные верующие всегда составляли значительную часть (в 1960-е, например, это Александр Гинзбург, Татьяна Ходорович, Наталья Горбаневская, Андрей Твердохлебов и другие). Тем не менее, православные прихожане, в том числе православная интеллигенция, в массе своей практически не принимали и до сих пор не принимают участия в обеспечении своего права на свободу совести. Чаще с их стороны можно наблюдать даже осуждение правозащиты, определение ее делом "нехристианским", как происходило это и в случае с письмом Эшлимана и Якунина. Самоотверженное обращение священников вызвало тогда в кругах околоцерковной интеллигенции реакцию скорее отрицательную. Священников упрекали в том, что вместо упования на волю Божию, они из чувства гордыни занялись не своим делом. В советское время, да и сегодня тоже, достаточно широко распространен очень своеобразный род конформизма, получивший название "комфортабельного христианства", которое создавало иллюзию независимости от безбожного мира во внерабочее время. Регулярные посещения храма, участие в православных обрядах и таинствах, а затем возвращение "в безбожный мир" и "смиренное" служение ему с исполнением всех его требований. Разумеется, места ощущению христианской ответственности за этот мир при этом не оставалось. Официальная Церковь относилась и до сих пор относится к подобного рода "православной позиции" вполне благожелательно, потому что такая "теплохладность" вряд ли сумеет стать для нее источником нежелательных проблем. То, что проблемы в этом случае возникают лишь у самих верующих, пусть они в том часто и не виноваты, церковных чиновников не волнует.

Одним из первых российских православных деятелей, обративших внимание на духовное значение правозащиты, был о. Сергий Желудков, которому принадлежит и первое определение правозащитников, как "людей доброй воли". Кстати, его заключение о том, что правозащитники это "анонимные христиане", по силе откровения было когда-то не менее убийственным для религиозных формалистов, чем письмо Эшлимана и Якунина для священноначалия. Об академике Сахарове, например, священник отзывался так: "Андрей Дмитриевич не принадлежит ни к какой из христианских церквей. Но он — величайший представитель единой всечеловеческой Церкви людей доброй совести и воли...".

Тем не менее, степень отстранения околоцерковной интеллигенции от гражданской правозащиты с течением времени продолжала увеличиваться. Отношение к правозащитникам становилось все более подозрительным, а их старания добиться в стране гарантий свободы совести воспринимались как не имеющие никакого отношения к христианской этике, а то и прямо противоречащие ей. В результате, материя свободы совести сегодня практически не совпадает с нуждами РПЦ МП при условии ее существования в нынешней форме.

Через шесть лет после памятного письма Якунина и Эшлимана, после кончины Патриарха Алексия I, оба священника, будучи давно заштатными, и присоединившийся к ним священник Николай Гайнов обратились к Поместному Собору 1971 г. с просьбой отменить постановление 1961 года и потребовали отставки митрополита Никодима, лгавшего зарубежным православным об истинном положении Церкви в СССР. В результате, злосчастное постановление Собор утвердил, а о. Николай Гайнов, в назидание потенциальным защитникам российского православия, как и авторы письма, был выведен за штат. На этот раз единственным, кто осмелился протестовать, оказался Александр Солженицын, написавший открытое письмо новому Патриарху – Пимену (Извекову). Вопрос, который прозвучал в его обращении, тоже не потерял своей актуальности до сих пор: "Мы теряем последние черточки и признаки христианского народа – и неужели это может не быть главной заботой русского Патриарха?... Какими доводами можно убедить себя, что планомерное разрушение духа и тела Церкви (в то время "под руководством атеистов") есть наилучшее сохранение ее?" (А. Солженицын. Публицистика. Париж, ИМКА-Пресс, 1981, с. 122-123). Правозащитниками через "самиздат" Солженицын был поддержан, но большинством религиозной интеллигенции подвергнут остракизму: писателю указывали на непозволительность с христианской точки зрения обращаться к Патриарху с призывами к подобной жертве.

Конечно же, и во время описываемых событий, и сегодня в Русской Православной Церкви Московского патриархата было и остается немало священнослужителей и мирян, критически относящихся к духовным нестроениям российского православия. Однако все это не выходит за пределы узко ограниченного круга близких по духу, а тем более не становится стимулом для защиты прав православных внутри требующей, в свою очередь, защиты российской Церкви. В нынешней России нет ни новых "якуниных с эшлиманами", ни "солженицыных". Остается лишь памятное письмо двух священников, написанное в 1965 году.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования