Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МыслиАрхив публикаций ]
22 октября 15:46Распечатать

Михаил Ситников. О ПОМОЩИ В УМИРАНИИ, и не только…


Отчего-то хочется надеяться, что вопрос эвтаназии, независимо от того, будет ли он когда-то считаться решенным, все-таки останется зовущей к осмыслению проблемой. Пусть не общественной, в случае, если некая "будущая мораль" каким-то образом вместит в себя однозначность решения, но проблемой личной для не глухих к собственной душе и совести людей…

Для самого страдающего человека, в отношении участи которого ломают копья юристы, психологи, священнослужители и близкие, эвтаназия не может, вероятно, восприниматься иначе, как умирание. Как процесс, который и осознается и воспринимается каждым человеком по-разному, сугубо индивидуально, и во многом зависит от общей ситуации отношений между ним и миром, который предстоит оставить.

В ожиданиях самого человека, приближающегося к смерти, она может представлять собой и облегчение, и ужасающий непреклонностью внешней воли акт, и отчаянно эмоциональный шаг в пропасть, и спокойный, осознанный переход. Но проблема эвтаназии, которая давно и всесторонне обсуждается людьми, не ограничивается отношением к ней лишь самого умирающего. Она гораздо шире. Может быть, даже настолько, что каждый отдельно обсуждаемый прецедент, требующий конкретного решения (либо отказа от него?) непосредственно касается всего человечества ‑ всех и каждого из живущих в этот момент людей, пусть они об этом и не подозревают.

В отличие от страдальца, который находится в сознании, для окружающих его людей ‑ близких и врачей, слышащих его просьбы и доводы, подталкивающие к принятию решения, ‑ эвтаназия означает их сознательное вмешательство в личную судьбу человека. Не будет преувеличением увидеть в нем и в какой-то мере насилие, вне зависимости от того, чем оно оправдывается, а точнее – чем обосновывается.

К сожалению, человек редко задумывается о чем-либо подобном, когда ради прекращения мучений ему приходится лишать жизни животных. Может быть, поэтому уже на самых элементарных, бытовых этапах эволюции представлений в его сознании стирается разница между облегчением страданий и убийством, которое, несомненно, представляет собой любая сторонняя помощь в уходе из жизни, оказанная пусть и в самой гуманной форме. Поэтому, о возможной технологии подобной помощи, в большей или меньшей мере созвучной нашим представлениям понятия о милосердии, мы говорить не будем. Уместнее обратиться к той стороне этого явления, к которой так или иначе, но обязательно тяготеют все остальные ‑ к нравственно-правовой. То есть, к степени соответствия эвтаназии закону Божескому и ‑ в этом преломлении ‑ Человеческому.

"Больно и невыносимо видеть, как страдают умирающие. Современный человек разучился переносить боль стоически, а человечество в целом во многом утратило умение терпеть, ‑ пишет, касаясь вопроса эвтаназии священник Георгий Чистяков. – Прогресс, который привел к тому, что теперь человек не погибает, как это было раньше, на ранних стадиях своего заболевания и даже в тех случаях, когда лечение не приводит к выздоровлению или ремиссии, дотягивает до того момента в развитии болезни, который в прошлом был принципиально недостижим. …В результате эвтаназия становится все более частым решением "проблемы боли", справиться с которой оказываются не в состоянии ни сами больные, ни их родственники, ни врачи. Со стороны это кажется чудовищным, но специалисты, практикующие эвтаназию, получают от родственников своих пациентов благодарственные письма, в защиту эвтаназии выступают и сами больные, бесконечно уставшие и истощенные". http://www.cmserver.org/43/93_1.htm

Хотим мы того, или не хотим, но вопрос о возможности обсуждения проблемы прекращения страданий людей, мучающихся от нестерпимых болей, ставится перед нами самой жизнью. Если же вспомнить, что проблем, заведомо не имеющих решения, перед нами, как правило, не возникает, то справедливо предположить, что ответ вопросы эвтаназии должен существовать. Пусть даже он не и найден до сих пор человечеством, либо оно просто не готово еще к таковому.

Одним из главных оснований доктора Джека Геворкяна, отбывающего ныне тюремный срок за установленные следствием случаи его "помощи" смертельно больным уходить в мир иной, было то, что испытывающие мучения люди и так в скором времени умрут. Поэтому, разве не правильней, не милосердней, казалось бы, в таких случаях помочь им воспользоваться возможностью прекратить мучения поскорей? Тем более, что обязательность их психической адекватности при принятии соответствующего решения вне всяких сомнений и оговорена, как одно из непременных условий.

С точки зрения логики, все вроде бы вполне оправданно, и возражать против справедливости такого рода проявления уважения к личной воле могли бы лишь "упертые моралисты", каковыми считают сторонники "метода Геворкяна" выступающих против эвтаназии священнослужителей и других специалистов, опирающихся на аргументы высшей этики.

Однако, так ли это? Насколько адекватным можно считать состояние осмысленности своих действий при самоубийстве человеком, доведенным до крайней степени отчаяния в результате страха, душевной или физической боли? Ведь прецедентов, когда спасенные от самоубийства люди возвращаются к жизни, испытывая благодарность к своим спасителям не меньше, чем случаев, когда люди в силу душевного недуга снова и снова повторяют попытки суицида. Разница между степенью адекватности в момент рокового шага у этих двух разных человеческих типов в подобных ситуациях лишь в том, что для одних помутнение рассудка бывает единственным, временным эпизодом, а для других ‑ болезненно регулярным.

В качестве повода к размышлению на эту тему, могу привести буквально на минутах попавшуюся мне на глаза выдержку из публикации газеты "Московская среда" №37/2004: "Я не хочу быть ни для кого обузой, ‑ говорит корреспонденту старая больная женщина. Кажется, мне уже пора подводить черту. Я никогда ничего не боялась, не прятала голову в песок, не избегала опасных заданий в партизанском отряде, не чувствовала усталости, когда после войны пришлось осваивать новую счетную технику и работать с утра до ночи. Но, если бы я знала, что все это, в итоге приведет к одиночеству... Я больше не хочу жить!". Ее искренние слова, вызывающие глубокое сочувствие к страшному, но нередкому состоянию для брошенных на произвол судьбы россиян, не дают повода усомниться в том, что несчастная не понимает, что она говорит. Однако, можно ли считать эти слова, вырвавшиеся у женщины, находящейся в данный момент в отчаянном положении, адекватными? Почему отчаяние, которым объясняют зачастую трагичные плоды человеческих драм, может оказаться в этом, например, случае абсолютно тождественным не пониманию слов, а осознанности человеком их последствий? Автор статьи считает себя вправе предварить ее словами: "Когда смерть представляется желанным выходом человека престарелого, это уже выбор осознанный". Но где же адекватность? Да и возможно ли вообще в подобном случае полное осознание человеком, что на самом деле значат произносимые им в отчаянии слова?

Нерелигиозные люди видят в проблеме эвтаназии, как правило, только один, смутно оттеняемый инстинктивной этичностью, правовой аспект. В самом деле, если с прекращением жизненных функций тела, а тем более биологическим распадом всех жизненных проявлений в организме, вплоть до смерти каждой клетки окончательно исчезает и личность, то эвтаназия не просто благо, а последний и бесценный дар тому, кто вызывает сочувствие, уважение и любовь. Те, кто помогают ему в уходе из жизни, ощутят, разумеется, некие "неудобства" ‑ жалость, неясно беспокойства совести, неизбежные подсознательные сомнения в собственное правоте. Но это же такая мелочь на фоне благородного и, пожалуй, самоотверженного акта последней помощи умирающему!

Да. Если пренебречь одной не столько научной, сколько врожденной общечеловеческой истиной, которая, впрочем, все стремительней рационализируется, обрастая новыми подтверждениями своей реальности и с точки зрения науки. Это то, что религиозные люди и множество специалистов в областях медицины, психологии и прочих направлений, связанных с изучением человеческой жизни, называют свойственным всем без исключения религиозным чувством.

Верующие и неверующие, высокообразованные интеллектуалы и люди, обделенные в силу каких-либо причин развитыми умственными способностями – все они, повинуясь неведомому духовному инстинкту, от рождения приобретают способность и склонность к вере. И все без исключения верят. Только одни, при этом, тянутся к высшим и вечным ценностям, а другие замещают их более осязаемыми здесь и сейчас – вульгарным материализмом, финансовой или политической властью, физическим или вооруженным превосходством.

Такая склонность к вере, это следствие тяги человека к своей истинной, духовной природе. В очень грубом сравнении оно сродни стремлению рыбы к воде или птицы к полету. Поэтому можно предположить, что и ответы на основополагающие вопросы жизни и смерти или добра и зла и подобные им, включая определение истинной сути такого явления, как не оставляющая места равноду шию эвтаназия, ‑ тоже следует искать в области, независимой от земного права, а тем паче, норм целесообразности, но в области духовной, опираясь на духовное осмысление. Вероятность правильности такого вывода подтверждается уже тем, что наиболее серьезно и принципиально к осмыслению уместности эвтаназии сверх изучения ее правовых аспектов, относятся именно представители религии и наиболее творчески одаренные личности в искусствах и науках, мыслители.

Но и принципиальные позиции отдельных людей и религий значительно разнятся между собой, что касается, прежде всего, их исходных посылок в отношении к нашей сегодняшней теме.

Некоторые былые и современные мистики, например, основываются на том, что сам по себе уход человека из жизни, как бы он ни страшил – всего лишь освобождение личности, а далее ‑ огромный и неизбежный для всех качественный шаг на пути ее совершенствования. Разумеется, подобные эксперты выступают безоговорочными сторонниками эвтаназии равно, как и последователи некоторых религиозных доктрин, по условиям которых между "двумя жизнями" ‑ до и после смерти ‑ существует четкое разграничение, где земное существование отождествляется с бессознательной жизнью зародыша, этакой цисты, а то и вовсе полным мороком.

Последователи же религиозных учений, напротив предполагающих целостность личного опыта после перехода из фазы земной жизни в загробную, чаще оказываются противниками какой-либо помощи умирающим в сокращении срока их предсмертных страданий. Среди последних и христиане, отношение которых к эвтаназии особенно сложно.

Официальная позиция большинства христианских конфессий в этом смысле однозначна и жестка. В соответствии с ней эвтаназия ‑ заведомо тяжкий грех, равносильный преднамеренному убийству. Надо сказать, что хотя оснований для вынесения такого суждения немало, высказывая его представители Церкви обыкновенно определяют само явление и как бесспорно аморальное, и как тождественное уже упомянутому тяжкому преступлению против личности, на предмет чего в уголовное законодательство они часто требуют внести соответствующую статью. В таких случаях невозможность или неспособность говорить с верующими на языке веры оборачивается у церковных деятелей прямой апелляцией к государственному насилию, но с религиозной точки зрения проблемы, увы, не решает.

Насколько тонка бывает иной раз грань между личной религиозной нравственностью и религиозными представлениями, хорошо иллюстрирует еще одна ссылка на упомянутую уже статью о. Георгия: "Верующий понимает: его слова о том, что жизнь каждого принадлежит не ему самому, а Богу, человек, который не верит в Бога "всем сердцем своим", ‑ не услышит. Понимает он и другое: умирание ракового больного настолько тяжело и страшно, что всякому, кто воочию столкнулся с его мучениями, ясно, что смерть в данном случае ‑ благо. Когда священник с экрана телевизора говорит, что "с христианской точки зрения эвтаназия ‑ греховное деяние и Церковь может наказать за этот грех", ему не верят. В нем видят инквизитора, который готов наказать и умирающего, и даже мертвого. Такой священник, возможно, покажется зрителю правильно мыслящим, но бессердечным человеком, к которому применимы слова митрополита Сурожского Антония (Блюма), сказавшего однажды, размышляя об обязанностях священника перед лицом смерти его прихожанина: "Hе надо делать вид, что, если ты священник, ты понимаешь то, чего никогда сам не испытывал".

Иными словами, одной лишь "буквы" при определении церковного отношения к эвтаназии явно недостаточно. Здесь остро требуется обращение к гораздо более тонкой, преломляемой через живую душу категории ‑ "слову". Но и та, часто и справедливо подмечаемая особенность, что наиболее чуткими и деликатными в подходе к обсуждению проблемы эвтаназии бывают чаще не представители Церкви, а светские люди, на чем часто спекулируют антирелигиозники, ‑ далеко не показатель единственности правоты "живого и трепетного" человеческого гуманизма, по сравнению с "мертвой догматичностью" религии. Это, скорее, всего лишь явное свидетельство того, что формальная принадлежность людей к религии и присутствие в них религиозного нравственного чувства ‑ суть не одно и то же. А способность к любви, так же как и подверженность падениям, объединяют нас всех, вне зависимости от наличия или отсутствия приверженности к вероисповеданиям или атрибутов, свойственных религиозным иерархиям.

Вероятно сам факт, что эвтаназия стала в наши дни объектом столь серьезного всестороннего исследования практически во всех направлениях общемировой и религиозной культуры, должно указывать и на ее природу одного из ключевых явлений, в осмыслении которых человечество нуждается сегодня наравне с уразумением превосходства мира над войной, а истины над лукавством. И одиночество, подобное одиночеству той женщины, которая говорит о своем нежелании жить – вот, что требует от людей внимания, прежде попытки придти к однозначности в решении вопроса об эвтаназии. Неизбежность одиночества каждого из нас в последнее мгновенье земной жизни и покинутость ‑ то есть одиночество от отсутствия любви и участия, это вещи настолько разные, что наталкивают на мысль о присутствии в оправданиях эвтаназии может быть неосознаваемого, но реального лицемерия. Не пытаемся ли мы в подобных случаях просто как-то оправдать свое неумение или нежелание помогать умирающему иначе, нежели быстро и легко – разом – прекратить все его мучения? Может быть не меньше помогло бы ему в оставшиеся дни и минуты всестороннее участие близких в его последних заботах, а не готовность их к согласию с эмоцией отчаяния? И может быть медикам, спорящим сейчас о допустимости помощи в самоубийстве, имеет смысл направить свои усилия на поиск средств еще более эффективного облегчения боли? Ведь, не секрет, что некоторых нынешних препаратов, полностью ликвидирующих многие болевые ощущения, пару лет назад еще не существовало, и люди погибали от болевого шока при заболеваниях, с которыми теперь с неудобствами, но продолжают жить.

Испытывая к умирающему кроме жалости некое неформулируемое чувство, мы, как правило, подсознательно уже вычеркиваем его из списка "нормальных" людей и воспринимаем приговоренным к чему-то нечеловеческому, не как полноценного, одного из нас. Однако, что знаем мы при этом о состоянии предсмертья и смерти, чтобы безапелляционно оценивать диапазон происходящего в личности умирающего? Ведь, и просто физическая немощь, как известно нам на примере полноценно живущих людей, скрывает подчас неимоверную живость и мощь разума и духа. Так, что же говорить об умирающем, у которого в канун перехода в посмертье вдобавок к уже существующим свойствам сознания открываются новые – гораздо более тонкие, предназначенные для иного уровня жизни?

Тем, кого серьезно интересовала тема посмертной реальности, не стоит напоминать, что существует немало свидетельств, подтверждающих более чем полноценность личностей, покинувших этот мир. Не стоит напоминать им и о тех из них, которые характеризуют последствия дурных, неосознанных полностью, нераскаянных поступков в земной жизни, в том числе неудачных и удачных попыток самоубийств. Таковые во всех случаях без исключения становятся основаниями для крайне негативного состояния умерших, связанных зачастую еще и окончательностью, непоправимостью содеянного.

С точки зрения христианской же нравственности, акт самоубийства представляет собой, по сути, кражу, но при существенно отягощающих обстоятельствах. Первое, это то, что объектом хищения, вместо чужого земного имущества следует считать драгоценный Дар Самого Господа – созданную и подаренную Им жизнь, которая не твоя еще более, чем не принадлежащее тебе собственное дитя. И второе – хамский отказ от этого Дара с швырянием его Богу в лицо. Мол, Ты дал ‑ а "Я"… распоряжусь этим вот так!

Впрочем, не стоит искать в таком представлении об акте самоубийства даже толики обвинения самоубийц. Действительно верующий человек, находясь в ясном сознании совершить подобное не способен; неверующий оказался бы обманутой жертвой неверных представлений о самом себе – то есть, был бы в состоянии морока; а не выдерживающий физических страданий или клинически душевнобольной человек не может быть отдающим себе полного отчета в собственных действиях. Но речь у нас сейчас не о том, что является предметом отдельного разговора, а об осознании присутствующими при умирании своих места и роли. Ведь, в применении к ним – а может случиться, что конкретно к каждому из нас, особенно к верующим, ‑ такая категория, как вина, может оказаться очень даже применимой.

Сочувствуя, по нашему рассуждению, умирающему, не принимаем ли мы за столь необходимую помощь ему только одно – содействие ему в безболезненном акте лишения тела? Но, возвращаясь вновь к понятию убийства, таковое непозволительно все же ставить в один ряд с преступлениями подобного рода. Зато с преступлением вообще – несомненно. Просто преступлением иного рода – не подверженным квалификации нашим правом, и неподсудным земному суду – грехом. Тем самым парадоксальным преступлением, которое в отношении совершающих его требует не осуждения, а сочувствия…

Те, кто набравшись терпения, дочитали выдержки из рассуждений (не размышлений) автора до этих строк, вероятно, поняли уже, что никакого ответа в них нет. Нет осуждения одних и безоговорочного одобрения других, нет смысла и сил выносить на всеобщее обсуждение того, что сплошь – сомнения и поиск. Есть лишь вопросы, которые с неумолимостью наклоняющейся под шариком плоскости, заставляют все время возвращаться к попыткам осмысления того неизбежного, с чем встретится каждый из нас.

И ко многому, что очень важно бы успеть осознать до того, когда это наступит.

Михаил Ситников,
для Портала–Credo.Ru


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования