Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МыслиАрхив публикаций ]
15 октября 19:23Распечатать

Иерей Сергий Архипов. …СОХРАНИТЬ ЛЮБОВЬ И ПРЕДАННОСТЬ. Размышления приходского батюшки о проблемах богослужебного языка


Зачем существует весь этот огромный кодекс богослужебных песнопений, если понятна в них лишь малая его часть?.. Это – реальная проблема для многих людей, впервые соприкоснувшихся с православным богослужением и даже если человек, столкнувшись с ней, не уходит к сектантам, у которых «все просто и понятно», а продолжает ходить в храм, сама проблема от этого никуда не исчезает.

 Достаточно распространенная в Церкви точка зрения на богослужебный язык заключается в том, что новый перевод недопустим ни в каких формах, поскольку любое изменение сакрального языка неизбежно отразится на смысле богослужебных текстов и, как следствие, –  на вероучении и духовной жизни Церкви. Кроме того, предполагается, что многие увидят в этом переводе посягательство на святыню, которое может привести к жестоким внутрицерковным конфликтам и расколам. Люди спорят, пишут статьи на эту тему, ломают копья и Интернете, а в это время…

А в это время в храм снова приходят непохожие друг на друга по образованию и воспитанию люди. Одни из них приходят поставить свечку и сделать «то, что нужно, чтобы все было хорошо», а затем уходят. Другие остаются и пытаются понять, что поют и читают в храме, что происходит за богослужением. Кто-то из них знаком с русской классикой, и язык Церкви для них ближе и понятнее, чем для тех, у кого слова «аз есмь, паки-паки, иже херувимы», засевшие в голове после просмотра Гайдаевской комедии,  составляют весь багаж церковно-славянской лексики. Кого-то архаичность православного богослужения раздражает, кому-то, наоборот, нравится, и, может быть, помогает молиться. Казалось бы, ну что об этом писать, ведь и так уже столько всего написано? С этим можно было бы согласиться, если бы на фоне одной проблемы не возникала другая: проблема непонимания, равнодушия, а иногда и откровенного невнимания по отношению  к людям, которым архаичная форма церковного языка мешает понять смысл православного богослужения.

                                 Единство противоположностей.

    Очень часто человек, недавно начавший ходить в храм, в ответ на свои недоумения по поводу непонятности богослужебного языка слышит от священника или от прихожан  «набор» возражений, который сегодня уже можно считать стандартным. В церковной периодике этот «набор» благополучно кочует из статьи в статью, широко используется в интернет-полемике и, в сущности, сводится к тому, что для понимания церковнославянских текстов особых усилий от человека, в общем-то, и не требуется, поскольку этот язык близок к русскому литературному, к языку классиков,  и почти все в нем понять совсем нетрудно. Дело в самом человеке. Не язык нужно приспосабливать – неофит сам должен подняться до уровня текста, постараться в него проникнуть, понять его смысл. Буквально не отходя от кассы, или от свечного ящика, человеку могут доходчиво объяснить, что нужно просто почаще ходить в храм, а если что-то неясно, так на это есть учебники, словари, желательно перед службой над текстами посидеть, и, глядишь, потихоньку все станет понятно. - Что? У вас не получается? Так, значит, вам просто лень, и вы не любите прекрасный церковный язык. А все ли у вас в порядке в духовной жизни?   

   Можно было бы внять таким добрым советам, если бы не одно большое «но»… Дело в том, что и противники церковно-славянского языка, и его ревностные защитники парадоксальным образом схожи в одном: ни те, ни другие в большинстве своем либо не знают церковно-славянского, либо знают его весьма поверхностно. Речь идет, конечно, не о простом знакомстве с отдельными словами, фразами и текстами, а о знании морфологии, синтаксиса, умении воспринимать незнакомую речь на слух в реальном времени и адекватно перевести её на обиходный язык. В идеале изучение любого языка должно придти к уровню, о котором писал английский филолог К. С. Льюис: «Тот, для кого греческое слово живет только в словаре, кто должен непременно подменить это слово словом родного языка, по-гречески не читает – он разгадывает кроссворд. Все эти «naus означает корабль» неверны. Naus и корабль не равны друг другу, они означают некую вещь, а не друг друга. Греческий naus, как и латинский navis, – что-то «темное, узкое, управляемое парусами и гребцами»; и никакое английское слово не должно становиться между нами и этой картиной».  К сожалению, такой уровень владения церковно-славянским языком в большинстве споров о нем не предполагается ни одной из спорящих сторон. А ведь, чем важнее текст, тем тщательнее и аккуратнее его необходимо переводить, и прежде всего это относится к богослужению. И когда верующие люди совершенно искренне и с самыми благими намерениями берутся защищать богослужебный язык, утверждая, что он весьма похож на русский, и отсылая недоумевающих к словарям и учебникам, они просто не понимают, что, на самом деле, предлагают им осваивать этот сложный язык по методике, хорошо описанной Михаилом Шолоховым в романе «Поднятая целина»:

«- Чему же это обучаешься? Каким таким наукам? -  язвительно  и  холодно

спросил Разметнов.   

   - Чему обучаюсь? - переспросил Макар и захлопнул книжку. -  Английскому языку.

   - Че-му-у-у?

   - Английскому языку. Это книжка и есть самоучитель…   

    - Трудная штука? - проглотив слюну, с невольным уважением поглядывая на Макара и на книжку, спросил Разметнов.

    Макар, видя со стороны Разметнова проявление живейшего интереса  к  его учебе, откинул настороженность, уже охотно заговорил:

-        Трудная до невозможностев! Я за эти  месяцы  толечко...  восемь  слов выучил наизусть. Но сам собою язык даже несколько похожий на наш. Много  у них слов, взятых от нас, но только они концы  свои  к  ним  поприделывали. По-нашему, к примеру, пролетариат» - и по-ихнему так же, окромя конца,  и то же самое слово «революция» и «коммунизм». Они в концах какое-то шипенье произносют, вроде злобствуют на эти слова, но куда же от них денешься? Эти слова по всему миру  коренья  пустили,  хошь  не  хошь,  а  приходится  их говорить».

                            Читал ли крестьянин Тургенева?

   Конечно, церковный язык не иностранный, конечно, он гораздо ближе к русскому языку, чем любой другой, почти все классики русской литературы отзывались о нем с восторгом и уважением.  И все же бездумно повторять сегодня панегирики XIX века в адрес церковнославянского языка было бы, по меньшей мере, наивно. Нужно совершенно забыть все, что происходило с русским языком за последние сто лет, чтобы как серьезный аргумент против перевода использовать цитаты из авторов XIX-начала XX вв., которые принадлежат людям высокой языковой культуры. Кто в XIX в. был носителем этой культуры? Кто читал произведения Пушкина, Тургенева, Толстого, Достоевского при их жизни? Ничтожно малая горстка традиционно грамотных дворян и духовенства. Несколько десятков тысяч человек, читающих серьезную художественную литературу в Империи со стомиллионным населением. Был ли церковно-славянский язык понятен крестьянам – основной массе верующих людей? Вряд ли. Еще в 1837 году алтайский миссионер, преподобный Макарий (Глухарев) в своем прошении Государю писал: «Ныне славянский язык сделался у нас мертвым; на нем никто не говорит у нас и не пишет; число людей, разумеющих его в Священном Писании, мало перед миллионами неразумеющих, среди которых большое количество служителей Церкви». Материалы Поместного Собора 1917-18 гг., касающиеся предсоборных прений по вопросу о языке богослужения, также не дают повода для утешительных выводов. 

То, что произошло с русским языком после 1917 года, – отдельная тема. Но почему-то именно этого и не хотят замечать те, кто выступает против любых изменений в церковно-славянском языке. Иногда в публикациях встречаются даже такие высказывания: «Уже в XIX веке в России говорили на том же языке, что и мы сейчас». Вот уж сильно сомневаюсь. Уже через шесть лет после революции в России так не считали даже в большевистской периодике. В  1923 г. газета «Известия» в заметке «Борьба за русский язык» писала: «Русский язык жестоко пострадал за время революции. Ничто не подверглось у нас такому безжалостному изуродованию, такому беспощадному исковерканию, как язык». Об этом же в 1925 г. в дискуссии по культуре речи высказались такие крупные российские лингвисты, как Лев Владимирович Щерба и Лев Петрович Якубинский: «...язык стал крайне небрежен, неряшлив, и стал пестрить иностранными словами и оборотами больше, чем это было раньше»; «Русский язык переживает достаточно смутное время...». Очевидно, за последующие восемьдесят лет он его пережил, и теперь мы имеем уникальную возможность общаться друг с другом на языке  XIX века.

 

                                      Усыпляющая красота.

      Церковнославянский язык, несмотря на всю его близость к русскому, – язык несовременный. А это означает, что его древняя форма не только хранит смысл православного богослужения от вульгаризации и искажений, но и  затрудняет понимание этого смысла для современного человека. Значение многих слов в русском языке существенно изменилось за прошедшее столетие. И если иностранный язык мы заведомо воспринимаем как чужой (если только не владеем им в совершенстве), и при переводе устанавливаем точное значение каждого слова по словарю с учетом контекста, то при чтении или слушании церковнославянских текстов сегодня у нас часто возникает иллюзия «понятности» этих текстов. И эта иллюзия вместе с «возвышенностью», «древним обаянием», «утешительностью» усыпляет разум и уводит нас от подлинного смысла древних слов. У человека создается впечатление, будто ему все понятно, но если спросить его, что же конкретно он понял, думаю, далеко не каждый ответит сразу. «Красота вдохновляет, но красота также усыпляет. Привычные ассоциации становятся дороги, но они же сбивают с толку. Из-за прекрасной возвышенности та реальность, о которой говорит книга, – реальность, полная восторга или ужаса – доходит до нас затуманенной, теряет остроту, и мы лишь тихо, благоговейно вздыхаем там, где должны были бы сгореть со стыда или онеметь от ужаса, или вообще забыть о себе, восхищенные чаянием или пав ниц в поклонении. Доходит ли до нас, что scourged (Ин. 19: 1) означает «выпорол», «высек»? Ранит ли нас глагол mocked также как «глумились» (Мк. 15: 20)» - писал К. Льюис своим соотечественникам, защищая необходимость перевода Библии Короля Иакова (кстати сказать – самого красивого по языку из всех англоязычных вариантов перевода Библии)  на современный английский.

   У нас ситуация до боли похожа: церковно-славянский язык прекрасен, но многие ли его сторонники и защитники знают сегодня, что  безбедный –  значит безопасный, а не обеспеченный, озлобленный – страдающий, а не тот, кто затаил обиду, восторгать – не приводить в восхищение, а вырывать, или даже выдирать с корнем, ненадежный – потерявший всякую надежду, а не тот, на которого нельзя положиться, независтный – щедрый, обильный и  «Теплый молитвенник» — не теплохладный, а наоборот — пламенный, «ревностный»? Связано ли для нас, как и для преподобного Иоанна Лествичника, слово умиление (исходное значение греческого корня ν?σσω – «колоть, бить, ранить, поражать») с муками раскаяния, угрызениями совести, болью души, «которая не возносится и не дает себе всякого утешения», или же это для нас всего лишь «нежное, приятное чувство, возбуждаемое чем-нибудь трогательным» (словари Ожегова и Ушакова). Вот что говорит об этом «псевдопонимании» доктор богословия, кандидат филологических наук, сотрудник Института истории и теории мировой культуры при философском факультете МГУ О. А. Седакова. «Когда я преподавала церковнославянский язык для тех, кто хотел понимать богослужение, я поняла: одна из самых больших трудностей заключается в том, что встречаются как будто знакомые слова, так что ни у кого не возникает подозрения, что он не понимает их смысла. Например, я спрашиваю, что значит на церковнославянском языке слово «непостоянный», в стихе «Яко непостоянно величие славы Твоея». И никто не усомнится, что «непостоянный» значит, как и по-русски, «переменчивый». Тогда следующий вопрос: а разве может быть величие славы Божией переменчивым? На самом деле здесь «непостоянный» значит тот, против которого нельзя постоять, устоять, то есть «неодолимый».

Существует расхожее мнение, что подобных несовпадений в церковно-славянском языке совсем немного, буквально – два-три десятка слов. Но на самом деле ситуация гораздо серьезнее.

 В 2004 г. был издан словарь «Церковнославяно-русских паронимов» О. А. Седаковой. В этом словаре представлено не 20-30,  а – более 2000 слов, которые внешне совпадают в русском и церковнославянском, но принципиально различны по смыслу.  Это очень серьезное исследование, над которым автор работала более двадцати пяти лет.

 

                                       Реформа – наоборот.

   Другая особенность церковнославянского языка заключается в том, что это язык – искусственный, язык, который был создан путем пословного перевода греческих богослужебных текстов на славянский, с сохранением греческой структуры предложения там, где не было подходящего славянского эквивалента. Церковно-славянский никогда не был разговорным, а славянский – богослужебным, области употребления этих языков были различны и никогда не пересекались. Однако, несмотря на то, что церковно-славянский язык по сути был закрытой языковой системой дистанцированной от бытовой речи, по замыслу его создателей он должен был служить мостиком, между приземлено-бытовым языком древних славян и высокой христианской мыслью Византии. Однако впоследствии, развитие церковно-славянского языка пошло по несколько иному пути. Этот путь привел к ситуации, которую можно охарактеризовать как «реформу наоборот», когда язык, созданный для лучшего понимания богослужебных текстов славянским населением, вопреки всякой логике стал вдруг трансформироваться на греческий лад. Изначально наличие греческих слов и конструкций в тексте было вызвано объективной необходимостью, например, отсутствием адекватных слов и оборотов в славянском языке, хотя в ряде случаев иностранные слова не требовали перевода потому, что были итак понятны славянам, веками жившим бок о бок с греками и другими народами.

   В древних богослужебных книгах можно встретить непереведенные греческие слова омоуси (от греч. омоусиос – единосущный, ортодоксъ (от греч. ортодоксия – православие). К середине XIV в. вслед за греческой Церковью переходят со Студийского на Иерусалимский устав Церкви Сербии и Болгарии. Новый устав отличался от предыдущего не только структурой, например, наличием Всенощного бдения, но и текстами: в каждом из этих уставов существовала своя гимнография, свои авторы. В соответствии с этим Уставом был сформирован полный комплекс богослужебных книг, включавший в свой состав Минеи, Триоди, Октоих, Часослов, Служебник, Псалтирь, Типикон, Апостол и Евангелие служебные. Одним из основных центров, в котором происходило формирование богослужения нового типа, был Афон, где в XIV в. болгарские монахи редактируют основные богослужебные книги. Целью этой редакции было привести содержание и структуру славянских литургических книг в соответствие с существующими тогда византийскими образцами и с требованиями Иерусалимского устава. В рамках этой масштабной литургической реформы решается и другая задача. Поскольку незакрепленный печатно текст древних книг отличался поливариантностью, славянские книжники пытаются унифицировать текст богослужебных книг, систематизировать славянскую богословскую терминологию, опираясь на греческий подлинник. В текстах афонской редакции уже появляются сознательные попытки калькирования, т. е. не смыслового, а буквального перевода отдельных слов и выражений (например: замена слов вечен, пребытен, более естественных для славянского слуха на - присносущен, наиболее точную кальку с гр. α?διος и т. п.).  Это была уже сознательная «эллинизация» славянского языка. На Руси к афонским редакциям, в текстологическом отношении и по стилю редактуры, наиболее близок  Чудовский Новый Завет (XIV век), в котором буквализм в передаче греческого текста был доведен до крайней степени. Примерно в это же время (XIII-XIV вв.)  и в древнерусском разговорном языке произошли серьезные изменения: упрощается многообразие форм прошедшего времени, сослагательное наклонение, исчезают формы двойственного числа. После исчезновения сверхкратких гласных серьёзно меняется фонетическая система. В XIV-XV столетиях появились новые лингвистические общности – старорусский, старобелорусский и староукраинский языки. Разговорный язык все больше и больше начинает отличаться от литературного. Во второй половине XIV в. болгарский патриарх Евфимий провел языковую реформу, установив нормы литературного языка, сознательно отдаленного от обиходной речи, что до совершенства превознесло «искусство плести слова». Впервые в истории славянских языков в Болгарии был введен и утвержден единый для всей страны литературный язык, орфографические стилевые и художественные нормы которого были узаконены на основе церковного акта. Эта языковая реформа имела те же самые цели, что и работа афонских монахов: во-первых, создать единые нормы для исправления книг; во-вторых, придать церковнославянскому языку чистоту, близкую к чистоте греческого. После реформы патриарха Евфимия калькирование становится основным переводческим принципом, которым впоследствии руководствовались киевские и московские переводчики и справщики XVII века. Появляются такие чуждые церковно-славянскому языку конструкции как: субстантивация инфинитива с артиклем,  например …за еже любити мя,  дательный социативный (совосходящи тебе,  ср. более древний перевод – восходящи с тобою). Постепенно закрепляется неестественная для славянского языка расстановка слов, нередко искусственная и в самом греческом подлиннике, обусловленная там либо требованиями стиха, либо желанием автора составить акростих (в канонах). При митрополите московском Киприане, друге патриарха Евфимия, с которым они вместе учились в Болгарии, Константинополе и на Афоне, русская Церковь также переходит на Иерусалимский устав. Митрополит Киприан привозил из Тырново, болгарской столицы, богослужебные книги и организовал их распространение, при нем с Востока и с Балкан на Русь приезжало духовенство, привыкшее к иерусалимскому уставу и применявшие его и в России. Так из Болгарии этот вариант церковно-славянского языка приходит на Русь. Результат всех этих процессов вполне определенно констатирует крупнейший отечественный славист Л.П. Жуковская: «В конце XV века в центральных скрипториях перестают стремиться приспособить письмо к своему живому произношению как это было в Древней Руси, но, наоборот, по крайней мере, с  XVI в. озабочены идеей общеславянского православного единства, во главе которого должна была оказаться «Москва – Третий Рим». Своего апогея «эллинизация» церковно-славянского языка достигает в XVII веке, при патриархе Никоне, в текстах московских справщиков, после чего его грамматика существенно не меняется до настоящего момента.

                           «…Затворяй калитку – волк идет!»

 Таким образом, церковно-славянский язык исторически развивался отнюдь не в сторону упрощения и русификации, как, зачастую, это принято считать сегодня, а наоборот – в сторону усложнения, в сторону буквального следования греческим подлинникам. И разговоры о том, что мы имеем сейчас язык более простой и понятный по сравнению с древнецерковнославянским, а потому и беспокоиться не о чем, по меньшей мере, несерьезны, как и общие фразы вроде: наши предки прекрасно понимали этот возвышенный язык. Образованная  элита – да, несомненно, а остальные?.. Неужели до  XIX века русский крестьянин многое понимал из того, о чем поется в канонах, стихирах и тропарях, по три дня (как минимум) в неделю работая на помещика, а в остальные три пытаясь хоть что-то сделать у себя дома и в поле? Он приходил на службу в воскресенье и по большим праздникам и понимал, я думаю, примерно столько же, сколько и сегодняшний интеллигент без специальной подготовки. Ну, может быть, немного больше, потому что сейчас и вовсе неважно, какого происхождения непонятный оборот речи – греческого или славянского, если в современном языке этого оборота просто нет, и  современный человек, переводя такие непонятные места, не имеет никакой опоры в своем повседневном опыте словоупотребления. И остается нашему современнику, разве что, воспользоваться методом семинариста по прозвищу Петры Тетеры из «Очерков бурсы» Помяловского:

   «А  вот  послушайте,  как  переводит  у  нас  Тетерин.  Следовало перевести: «Диоген, увидя маленький город с  огромными  воротами,  сказал:

«Мужи мидяне, запирайте ворота, чтобы ваш город не ушел». Мужи по-гречески - андрес. Вот Тетерин и переводит: «Андрей, затворяй калитку - волк идет».

    …Про Петры же Тетеры рассказывали, что он  слово  «maximus»  переводил словом «Максим»; когда же ему стали  подсказывать  что  «maximus»  означает «весьма большой», он махнул «весьма большой Максим».

   К сожалению, в сегодняшней практике православного богослужения, сложилась ситуация, когда смысл богослужения более-менее понятен лишь священникам и регентам, которые имеют текст молитв непосредственно перед глазами, в печатном варианте. Можно, конечно, сказать, что ничего страшного тут нет; для понимания, мирянину и нужно-то всего-навсего: найти грамматическую основу – подлежащее и сказуемое, не спутать глагол и причастие, выстроить единицы в привычный для современного уха и глаза порядок, «поймав» семантическую нить, увидеть конструкции с двойными падежами и др. В общем, ничего особенного, так – пустячок. Вот только, проделывать все эти операции современный христианин должен, очевидно, на слух прямо за богослужением, в реальном времени, поскольку заставить всех верующих поголовно посещать курсы церковно-славянского языка, купить полный комплект богослужебных книг и назубок выучить богослужебный устав – задача едва ли выполнимая. Да и курсами здесь, пожалуй, не обойтись. Хотя бы потому, что для понимания текст должен быть постоянно на слуху, а основная масса богослужебных текстов – изменяемые. Пока ходишь на одну воскресную Литургию, вроде бы все понятно, а придешь на всенощную, видишь, что далеко не все. А, кроме того, есть еще двунадесятые праздники, службы великим святым и много чего еще есть. «Что за трудности в канонах!.. – жаловался святитель Николай Японский, которого необходимость перевода богослужебных текстов на японский язык заставила поближе познакомиться с нашими церковнославянскими переводами. – А без греческого текста и совсем не понять бы их! Как жаль, что не исправляют славянский текст богослужения!.. Славянский текст в иных местах – просто набор слов, которых не свяжешь, как ни думай. Хотел бросить, пока добуду греческий подлинник; впрочем, с присочинением и опущениями – пошло». 

                                      Иллюзия понимания.

 

    Одна из проблем современного человека состоит в том, что  ему часто все в этой жизни кажется понятным. За легкой, ничего не значащей болтовней, за ширмой пустых фраз и условностей мы разучились слушать себя и других людей. Мы так привыкли схватывать все на лету, и, не подумав, говорить: «ну, в общем, понятно», что звук чужого голоса, который честно произносит: «а мне не понятно, объясните пожалуйста», действует на нас как грохот кастрюли, внезапно упавшей со стены. Все тот же  филолог Льюис спустя много лет вспоминал, с каким трудом приобретал он способность понимать по-настоящему, и как терпеливо, но жестко отучал его наставник говорить бессмысленные фразы: «Пытаясь «завести разговор» в той жалкой манере, которой я выучился на званых вечерах и применял в беседах с отцом, я сказал, что пейзаж Серрея показался мне более «естественным», чем я ожидал. «Стоп, – воскликнул Кёрк, и я чуть не подпрыгнул от неожиданности. – Что по вашему означает “естественность”?» Я ответил какой-то случайной фразой, но Кёрк отвергал ответ за ответом, пока, наконец, я не понял, чего он хочет. Он не болтал, не шутил, не занимал меня – он требовал правильного ответа. Наконец я понял, что вовсе не знаю, что значит «естественность», и что даже тот смысл, который я вкладываю в это понятие, не имеет ни малейшего отношения к моей фразе. «Итак, – сказал Великий Придира, – ваша фраза бессмысленна».

 

                             Логика возмущенного бульдозериста.

 Слышать и понимать – далеко не всегда одно и то же. И только когда человек освоит церковно-славянский язык в степени, достаточной для понимания богослужебных текстов,  он может увидеть всю глубину проблемы, от которой до этого просто уходил в силу слабого знания языка, отделываясь общими фразами о его величии и о лени тех, кто не желает этот язык постигать.  

     И уж совсем непонятны аргументы вроде: «как ни переводи, все равно будет неясно, потому что для правильного понимания богослужебных текстов слишком много чего нужно знать. И Новый Завет, и ветхозаветные образы и пророчества. Ну, станет немного понятнее, а дальше-то что? Разве станут яснее для неофитов нюансы византийской поэзии?..» Действительно, это так. Действительно, для адекватного восприятия богослужения нужно хорошо знать Священное Писание. Вроде бы все верно, но… Проведем мысленный эксперимент. Представим себе заброшенную  российскую деревню N-ской области, в которой живет человек сорок. От ближайшего райцентра к ней тянется проселочная дорога, которую можно разглядеть разве что из космоса. Разбита она настолько, что автолавка с трудом добирается до деревни раз в неделю, а «скорая помощь» теряет на ней как минимум половину своей скорости. И вот районное начальство выделяет средства на два КАМАЗа щебенки, чтобы засыпать самые большие ямы и сделать дорогу хотя бы немного получше. Теперь автолавка приезжает в деревню два раза в неделю, а скорая помощь попадает туда немного скорее, чем обычно. И вот, пока не угасла искра всеобщего ликования, под общие радостные возгласы местного населения: «Слава Богу, хоть так-то сделали!» один из жителей деревни, обиженный бесцеремонным вмешательством властей, бежит к гаражу и выгоняет из него последний оставшийся в колхозе бульдозер. Этот «археолог» за полдня  «реставрирует» дорогу до стиля эпохи Иоанна Грозного, мотивируя свой поступок тем, что нет ремонта и это не ремонт, и вообще, по этой дороге еще мои прадеды ходили, и я сам хожу, и вы походите, ничего с вами не случится.

Есть нечто похожее в рассуждениях сторонников церковной «архаики». Конечно, каждый человек имеет право на свое мнение, но соглашаться с этой логикой почему-то не хочется.

                                       Любовь и преданность.

   Церковно-славянский язык, конечно же, ни в коем случае нельзя заменять на современный русский. Об этом речь не идет, хотя бы потому, что русский язык еще дальше отстоит от языка средневековой византийской поэзии, и механический перевод богослужебных текстов на современный русский язык ничего хорошего не даст и не может дать. Это все равно, что переплывать бурную реку, рискуя жизнью, когда рядом в двух шагах находится мост, который пусть и нуждается в ремонте, но все-таки уже построен и действует. А потому и говорить об этом особо нечего. Это мое глубокое убеждение. Но и делать из церковно-славянского языка элемент православной культуры, без всякой связи со смыслом текстов, на нем читаемых, тоже ни в коем случае нельзя. Нужно наводить порядок внутри этого прекрасного и неповторимого в своей выразительности языка, иначе он действительно превратится для нас в аналог завитушек на церковной ограде. Именно этот вариант решения проблемы и предлагали многие иерархи и богословы XIX-начала XX. О необходимости «уяснить богослужебные книги… оставляя, однако, язык славянский» – писал в свое время святитель Феофан Затворник. Святитель Тихон, тогда архиепископ Североамериканский и Алеутский, писал в 1906 г.: «Для Русской Церкви важно иметь новый славянский перевод богослужебных книг, теперешний устарел и во многих местах неправильный, чем можно будет предупредить требование иных служить на русском обиходном языке». В 1907 г. при Синоде создается Комиссия по исправлению богослужебных книг, которую возглавил архиепископ Сергий (Страгородский). К сожалению, эта работа была прервана революцией, но комиссия все же успела подготовить новую редакцию Постной и Цветной триоди. Сохраняя церковно-славянскую орфографию и морфологию, справщики последовательно заменяли греческие синтаксические конструкции и слова, непонятные носителям русского языка.  В 1957 г. при Патриархе была создана Календарно-богослужебная комиссия. Её возглавлял деятельный участник Собора 1917-1918 г. епископ Афанасий (Сахаров). Он собрал огромную библиотеку машинописных и печатных служб русским святым. Язык этих служб также был  исправлен. Собрание епископа Афанасия легло в основу дополнений к изданным Московской Патриархией в 1979-89 гг. служебным минеям. В наше время озабоченность по поводу различия языка проповеди и богослужения выражал на   Архиерейском Соборе 2000 г. митр. Минский и Слуцкий Филарет. Священноначалие Русской Православной Церкви никогда не относилось безучастно к этой проблеме. В «Отзывах епархиальных архиереев по вопросу о церковной реформе», затребованных в 1905 г. обер-прокурором Священного Синода К.П. Победоносцевым в ответ на просьбу епископата о созыве собора, не нашлось ни одного архиерейского отзыва, считающего положение с богослужебным языком нормальным. Причем большинство преосвященных высказались за перевод не на русский, а на адаптированный, обновленный церковно-славянский язык. Не мы первые стоим перед этой проблемой. Можно долго перечислять имена людей, для которых этот вопрос был наболевшим, как и для нас сейчас, и которые честно и открыто говорили, что Церковь обращается к народу на языке, непонятном этому народу. И это вовсе не враги Церкви, и не обновленцы, для которых, кстати сказать, переводы на русский были лишь средством борьбы с законной церковной властью. О необходимости реформы церковно-славянского языка говорили лучшие чада Церкви, ее интеллектуальная элита. Я не думаю, что они любили Церковь и ее язык меньше, чем мы. И если мы хотим сегодня иметь за богослужением понятный людям язык, это естественное обновление церковно-славянского языка внутри себя просто необходимо продолжать. Новая «книжная справа» - это дело не одного года и не одного десятка лет, это работа, в которой должен учитываться весь положительный опыт, все лучшее, что было сделано предыдущими поколениями «справщиков». Поэтому тем, кто действительно любит церковно-славянский язык и богослужение,  вместо бесплодных споров в Интернете и  осуждения тех, кто «не хочет учить язык по словарям», быть может, лучше самим заняться серьезным, углубленным изучением этого действительно прекрасного языка.  И не просто выкладывать на сайтах блестящие аргументы «за» или «против» как доказательство своей образованности, а делиться опытом прочтения, совместно выяснять значение непонятных слов, мест и т. п., Без этого все рассуждения о высоких достоинствах церковно-славянского языка, при всей своей несомненной правильности, так и останутся бесполезными разговорами. Наверное, уже пришло время оставить мифы о ленивых прихожанах, не желающих учить церковно-славянский, и вспомнить слова митрополита Ярославского Агафангела (Преображенского),  сказанные им в начале XX века о церковном языке. «Только немедленным исправлением этого языка до возможности понимания его и не научившимися славянской грамоте, возможно сохранить любовь и преданность нынешнего поколения к церковно-славянскому языку».

О необходимости изменений в богослужении, прежде всего приходском, говорили почти все епископы Российской Церкви во время подготовки к церковному Собору в начале 20–го столетия.  

(окончание следует)

Пожалуйста, поддержите "Портал-Credo.Ru"!

Статья написана в 2010 году. В марте 2014 года ее автор вышел из РПЦ МП и присоединился к ИПЦ как мирянин. 


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования