Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МыслиАрхив публикаций ]
10 января 15:38Распечатать

Валерий Емельянов. ИСТОРИЯ В БОГЕ. Статья шестая. Ислам – «кульминация монотеизма». Часть первая


Предыдущая статья цикла – ЗДЕСЬ

Как уже мог убедиться читатель из наших прошлых публикаций в цикле «История в Боге», каждый новый виток в процессе Откровения Бога Своему творению, который мы очень низким «штилем» именуем историей монотеизма, имел своей предпосылкой, во-первых, отягощение изначального Слова плодами человеческого разума и, во-вторых, встречу двух или нескольких духовных культур, вроде бы и несхожих между собой, но оказавшихся почему-то именно в данное время и в данном месте способными породить на собственной основе качественно иную религию.

Эта новая страница в жизни человечества была перевернута семь столетий после пришествия Христа на землях обширного, но пустынного полуострова, именуемого Arabia Felix - счастливой Аравией. Кочевников-арабов, населявших этих края, считали людьми дикими и невежественными, хотя, на наш взгляд, можно говорить лишь о некой грубости их культуры, но ни в коем случае не о дикости. Аравийская пустыня соседствовала с тремя величайшими цивилизациями древности - египетской, греко-римской и персидской. Идеальнейшее место для новой встречи цивилизаций, могущей дать глобальный толчок духовному развитию человечества.

Уже до VII века аравийские арабы имели развитую систему религиозных представлений, что дает еще одно основание не считать их культуру примитивной и сделать вывод о том, что между ними и соседними цивилизациями существовали активные связи и взаимодействия. Жители Аравии верили в существование Аллаха - высшего Бога, надмирное существо, находящееся превыше всего тварного, которое Ему в той или иной мере подвластно. Он понимался как Творец всего сущего, неба и земли, как существо мудрое и возвышенное. Для Аллаха у араба была только вера, у Него не было священников-жрецов, Ему не воздвигали храмов и не высекали в камне в виде чему-нибудь или кому-нибудь подобного идола. Именно Аллах управляет миром, и в Его силах совершить главное дело для пустынножителей - ниспослать дождь.

Ниже в духовной иерархии древних арабов стояли джинны - тварные существа, созданные из огня и воздуха. Они так же, как и человек, могут плодиться и размножаться, бывают добрыми и злыми. Живут они в иных измерениях, но более близких к миру человеческому, чем Аллах, и потому с ними человеку надлежит дружить, а злых джиннов задабривать. Кроме того, у каждого «бану» (племени) был свой племенной «бог» - идол, которому племя поклонялось, за которого держалось и на которого надеялось более, чем на Вышнего Творца. В практике доисламских жертвоприношений известен случай с племенем бану-хазан, когда у Аллаха «отобрали» причитающуюся Ему в жертву лучшую часть урожая и отдали ее племенному божку, видимо, посчитав, что тот ближе к нуждам и чаяниям простого народа и лучше их поймет.

Известно, что центром религиозной жизни Аравии уже в V была Мекка - точнее, ее главное святилище - Кааба. В народе еще жива была память о том, что это святилище Единого Бога, некогда возведенное Авраамом (именуемым арабами Ибрагимом) и его сыном Исмаилом, однако Кааба того времени представляла собой красноречивую иллюстрацию понятия «религиозный синкретизм». Каждое из арабских племен установило в Каабе статую своего бога, и идолов таких там было 360. Судя по имеющимся историческим данным, были там изображения Авраама (!) и Богородицы с Младенцем Иисусом, что может быть свидетельством тому, что племена, жившие, по всей видимости, на западе и северо-западе Аравии в какой-то мере ввели образы и представления религий соседних народов в собственные культы и практики, при этом не будучи иудеями или христианами в строгом смысле этого слова. Хотя, конечно, и традиционных христианских общин со своими епархиями на Аравийском полуострове было немало.

Таким образом, в религиозной картине арабов до принятия ислама существовало довольно определенное понимание иерархичности мира с высшим Богом-Творцом на самом верху этой иерархии, что говорит об очень тесной близости этих народов духу и культуре авраамического монотеизма. Но верно также и то, что более низкие, «языческие» иерархии заслоняли в глазах арабов ее высшее Первоначало, а молитва и поклонение уступали место часто примитивной магии. В литературе сохранились воспоминания современника пророка Мухаммада Абу Раджа аль-Отариди, относящиеся к концу VI cтолетия: «Когда мы находили красивый камень, то ему и поклонялись. Если же камня не находилось, то мы наваливали кучу песка, ставили над ней недоенную верблюдицу, выдаивали ее на эту кучу и этой куче поклонялись». Часто арабы в трудной жизненной ситуации (которых в жизни кочевника хоть отбавляй) обращались к оракулу, однако никакого трепетного пиетета перед ним не было. Если провидец выдавал не то, что хотел бы услышать от него человек, то у оракула могли возникнуть, скажем мягко, неприятности. Книга «Китаб аль-ауни» повествует о случае с известным аравийским поэтом VI cтолетия Имр аль-Кайсом. Однажды он, желая отомстить за смерть отца, зашел в святилище божества-оракула Зуль-Халаса. А гадали тогда с помощью трех стрел, каждая из которых означала возможное решение вопроса: немедленную месть, прощение, либо возможность подождать (впоследствии такое гадание, наряду с вином и азартными играми, будет, хотя и косвенно, но запрещено аятом Корана (сура Трапеза, аят 90)). Незадачливый мститель три раза вытягивал одну и ту же стрелу, которая предлагала... подождать. Тогда он в сердцах швырнул стрелы в идола, восклицая: «Презренный! Вот если бы твоего отца убили, ты не мешал бы мне за него отмстить».

То, что можно бы назвать арабской ментальностью доисламского периода, представляет собой удивительное сочетание практичного ума и рационального подхода к жизни (недаром основными занятиями жителей Аравии, помимо земледелия и, скажем мягко, экспроприации чужой собственности, была высокоразвитая торговля, в том числе, и международная) с удивительно глубоким эмоциональным настроем, заключавшемся в попытке поэтического осмысления окружающего мира не только умом, но и более глубинными составляющими личностями. Поэзия для араба не была неким занятием для избранных, она представляла собой нечто вроде популярного вида спорта, по которому часто и регулярно устраивались общенациональные чемпионаты. При этом, существовала вполне законная возможность применения «допинга»: «счастливые аравитяне» активно потребляли вино, как виноградное, так и производимое на основе местных фиников. Помнится, как-то один из арабистов пошутил: «Арабы времен джахилийи (язычества) употребляли вино крепостью 60 «оборотов», из которых менее 20 приходилось собственно на вино, а более 40 - на аравийское солнце, под которым поэтов-бедуинов изрядно «развозило»».

Еще в 60-х XIX столетия нидерландский историк ислама Дози отмечал: «У арабов были боги, которых они представляли себе в виде небесных светил, но никогда у них не было мифологии, как у индийцев, греков или скандинавов... В литературе же у них все то же пристрастие к реальному и положительному. В то время как другие народы создавали эпопеи, в которых сверхъестественное и надмирное играет огромную роль, у арабов этого не было. Не было эпосов, даже повествовательной поэзии. Исключительно лирическая и описательная, эта поэзия никогда ничего более не выражала, как только поэтические стороны подлинной действительности. Арабские поэты доступными им творческими средствами описывали лишь то, что видели и испытывали». В общем, что вижу, то и пою.

Религиозность аравийцев второй половины VI века отличалась своеобразной двойственностью. В богов-идолов, которым еще недавно с жаром поклонялись, но уже серьезно не верили. Над этими «богами» был еще, правда, Аллах Всевышний, но он был очень «всевышним» и, наверное, далеким от каждодневной жизни в аравийской пустыни. Поэтому у арабов наблюдался серьезный разнобой по таким ключевым вопросам бытия, как, например, вопрос жизни и смерти. Иные верили в жизнь после смерти, иные - нет, причем последние, по некоторым данным, составляли большинство. «Прожить, умереть и опять ожить... Что за чушь?» - можно прочесть в одном из арабских стихотворений той эпохи.

Словом, в «счастливой Аравии» накануне явления в мир пророка налицо было бурное брожение умов и душ, которому все явственней требовался выход. Но вот вопрос: почему на момент такого духовного распутья арабы не восприняли развитые монотеистические культуры соседних народов? Ведь в это время на земли Аравии свободно проникали иудаизм и христианство. Христианство через Абиссинию проникло в Наджран на территории нынешнего Йемена, христианскими были также Синай, Сирия (хотя население этих земель, в отличие от времен нынешних, вряд ли можно назвать одним народом с аравийскими арабами). Однако в глубину Аравии христианство не проникло. Видимо, тогдашнее христианство с его сложными философско-богословскими конструкциями - учением о Троице, Божественности Иисуса, роли Церкви как необходимого для спасения факторов и т.п. - мало подходило для простых, основанных на житейском рационализме религиозных представлений арабов. Образно говоря, Бог тогдашних христиан был в большей мере «богом философов», в то время, как Бог аравийских семитов - это Бог Авраама, Исаака и Иакова, которые, как мы знаем, не были обременены познаниями в области римско-эллинской философии. Не надо, вдобавок, забывать, что арабы чаще контактировали с восточной, монофизитской частью христианской ойкумены, а монофизитство, как известно, проповедовало наличие у Христа только одной реальной природы - Божественной, а Его человеческую сущность и формы считало иллюзорными. В религиозное понимание арабов это никак не укладывалось. Вот хорошая историческая иллюстрация тому: в 513 году некие епископы, скорее всего, сирийские монофизиты, прибыли к царю одного из северо-восточных арабских царств на побережье Евфрата - Хирского, Монзиру III, желая обратить его в христианство. Царь их слушал с огромным вниманием, но вдруг подошел к нему один из приближенных, что-то пошептав на ухо. Царь заметно погрустнел. Христианские священники почтительно осведомились, в чем дело. «Ах, какое несчастье, - воскликнул царь. - Мне сейчас сообщили, что умер архангел Михаил». «Не может быть этого, Ваше Величество! Вас обманывают! - всполошились священники. - Ангелы бессмертны!» «Правда? – «удивился» царь. - А вы хотите здесь меня уверить, будто Сам Бог умер?»

Иудаизм с его более четко выраженным принципом строгого Единобожия и семитской этнокультурной первоосновой, несомненно, был арабам ближе и понятнее. С момента разрушения Второго Храма в 70 г н.э. большое количество иудеев нашло прибежище на аравийских землях. Археологические данные свидетельствуют, что, начиная с конца I в. н.э., ареал распространения иудейских надгробий начинает распространяться за пределы исторической Палестины на юго-восток, вглубь Аравии. Другим направлением проникновения веры Авраамовой в Аравию стал юго-запад, и в VI cтолетии - юг. В те времена, при царе Зу-Новайсе, иудаизм стал государственной религией Йемена. Тогда же иудаизм проник и вглубь полуострова, эту религию приняли некоторые бедуинские племена. В иудейских надписях юго-западной Аравии того времени Бог обозначается как рахим - «милостивый», точно так же как во многих ранних сурах Корана. А в Ясрибе (будущая Медина) уже в первой половине VII века имелась развитая, в том числе и в религиозном отношении, иудейская община. В частности, там имелось разделение на кахинов (видимо, священников-коганов, живших в городе-оазисе с целью сохранения ритуальной чистоты) и простых членов общины, живших за его пределами.

Но иудаизм в своей исторически сложившейся к VII веку форме не стал-таки, несмотря на имевшиеся определенные предпосылки, религией аравитян. Подробнее мы коснемся этого вопроса позднее, но сейчас хотелось бы предположить, что это произошло, в том числе, и оттого, что тогдашний иудаизм уже в значительной мере обуславливался этнокультурной спецификой еврейского народа, к тому же позиционировавшего себя как «избранный», и это не находило отклика в по-прежнему метущейся и ищущей арабской душе.

Зато Аравия, перекресток монотеистических культур, породила уникальный духовный феномен в истории Единобожия - ханифизм. С конца VI в. известно о существовавшей в Мекке группе людей, не считавших себя ни иудеями, ни христианами, а исповедовавших, как они ее называли, «веру Авраамову» (по-арабски это определение звучит как «вера Ибрагима-ханифа», а в Коране имеется аят, гласящий: «Ибрагим (Авраам) не был ни иудеем, ни христианином. Он был искренне верующим, предавшимся (Воле Аллаха) (Коран: 3,67). По-арабски это сочетание звучит как «ханиф-муслим». У этой веры не было ни общин, ни учения, ни ритуально-догматических правил - было только глубокое и личное вероубеждение в том, что существует Единый живой Бог, и в конце нас ждет воздаяние за дела и поступки наши. Из жизнеописания пророка Мухаммада («сиры») мы знаем, что ханифы совершали церемониальный обход Каабы, произнося слова, сказанные Авраамом, согласно Писанию, в ответ на призыв Бога: «Вот я, Господи!»

При этом ханифизм как явление уходит своими корнями в V н.э. И, может быть, даже ранее. Само понятие происходит от образующего трехбуквенного корня «х-н-ф», изначальное лексическое значение которого - «отступник» и даже «нечестивец». Но, надо иметь в виду, что к началу нашего времени слова в семитских языках (в том числе, в иврите и арабском) эволюционировали от прежней однозначности к многозначности. Действительно, одно время этим термином иудеи и христиане обозначали язычников, однако известно его употребление и в других значениях: «преданные, идущие по истинному пути, обрезанные» (таханнафа). Мусульманская традиция указывает среди ханифов всех пророков до Мухаммада, а также прадеда, деда и отца самого Мухаммада и в целом весь род Пророка - бану-хашим. Жизнеописание-сира говорит о четырех сподвижниках Пророка, известных как ханифы. Из них особенно интересны судьбы двоих - Варака ибн Науфаля и Убайдуллы ибн Джахша. Последний провозгласил себя мусульманином, однако позднее выехал в Эфиопию, в христианское царство Аксум, где перешел в христианство. Более интересна судьба Варака ибн Науфаля. Он был двоюродным братом первой жены Мухаммада – Хадиджи и пресвитером существовавшей в Мекке небольшой общины иудеохристиан-эбионитов. Варака славился знанием иудео-христианских писаний, а также арамейского и еврейского языков. Он был одним из первых, признавших пророческую миссию Мухаммада, при этом оставшись христианином.

Казалось бы, такой вот ханифизм, для своего времени наиболее чистое и живое выражение монотеизма, мог стать новой религией, вероисповедальной традицией Аравии. Но для того, чтобы качественно новый скачок совершило общество, цивилизация, необходимо было нечто большее, чем неотягощенная обрядами и человеческими учениями живая и преданная вера отдельных людей. Большее во всех смыслах: мистическом, культурном, бытовом или общественном.

Этим «большим» и стал исторический ислам. Но что такое ислам? На этот вопрос мы попытаемся дать свой ответ в следующей части статьи.

(Продолжение следует)

 


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования