Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МыслиАрхив публикаций ]
08 июля 13:38Распечатать

Иннокентий Павлов. ТРАГИКОМЕДИЯ ЦЕРКОВНОЙ СОВРЕМЕННОСТИ. Вместо рецензии на «конспект» нового романа православной поэтессы Олеси Николаевой. Часть вторая


 (начало здесь)

III. Но жизнь, тем не менее, жительствует

Эпизод с кочетковской общиной представляет лишь побочную линию "конспекта романа". Генеральная же его линия связана с фигурой многолетнего "духовного отца" лирической героини игумена Ерма, в котором каждый, кто интересовался российской церковной жизнью последних двух десятилетий, без особого труда узнает замечательного иконописца архимандрита Зенона (Теодора).

По отношению к своему герою автор-участник литературного действия постоянно испытывает чувство иронии, и, соответственно, превосходства. И было бы полбеды, если бы это была банальная демонстрация превосходства выпускницы столичного Литературного института по отношению к питомцу захолустного художественного училища. Здесь нечто другое. Авторская ирония связана с творческим, что в данном случае означает и духовным, поиском своего героя. Описывая первые годы своего знакомства с о. Ермом, автор пишет: "Он тогда очень увлекался старообрядчеством — это понятно, ведь у них такие иконы: никониане никогда не смогли подняться до их умозрения, — все выходило плосконько, аляповатенько. А отец Ерм — эстет, аскет, иконописец. Даже по Лавре расхаживал со старообрядческой лествицей вместо ортодоксальных четок". "Ортодоксальные четки", это, конечно, круто! Это все равно, что "правильный прикид". Но обратим внимание на очевидно ироничную характеристику "эстет". Оно впоследствии даст нам ключ к пониманию одного важного феномена современной российской церковной жизни, зеркалом которого, каким ни есть, в данном случае выступил опус О. Николаевой.

Дальнейшая духовная и творческая эволюция своего героя характеризуется автором так: "Наконец он сказал:

— Все! Старообрядчество выдохлось. Мертвечина. Музей. Дух Святой от них отошел. Я был у них на богослужении. Иерархия у них безблагодатная. Белокриницкая иерархия — сплошной подлог. Таинства — недействительные. Откуда я знаю, глядя на их духовенство, что это не ряженые мужики? Надели на себя епитрахиль, поручи, а кто их рукополагал, спрашивается, а?

И снял с себя старообрядческий клобук, и лапти выкинул, и включил электричество, и больше никогда не пил сбитень и не ел репу. Он поменял обитель и затворился в провинции, в Свято-Троицком монастыре <…>. Там началась какая-то совсем другая, новая жизнь. Потому что он вдруг пришел в волнение от византийского иконного письма и стал глубоко изучать историю Византии, писания Святых Отцов. И сразу надел на себя "мелкую" греческую скуфью, облачился в греческую рясу с безмерно широкими рукавами, ел смоквы с изюмом, служил по ночам в монастырских пещерах литургию по-гречески, а своих послушников поставил осваивать византийские литургические распевы. И все мы, приближенные, стали подвизаться в древнегреческом, читали Евангелие в оригинале, спрягали труднопроизносимые греческие глаголы, склоняли на свою сторону существительные и постигали весь этот могучий умозрительный синтаксис обновленной жизни. <…> Доктрина нашего игумена была такова: коль скоро мы отступили от своих основ, надо вернуться к истокам — назад, к Святым Отцам, к Византии, начать заново и пройти свой исторический путь, учитывая при этом опыт искушений и соблазнов".

И все бы ничего, но наступило время, когда, как повествует Николаева, "ветер переменился. И Афон наконец-то скрылся в густом тумане". Знаток новейшей российской церковной истории, конечно, поймет, о чем дальше пойдет речь в "конспекте романа" и где будет поставлен основной акцент. И вот здесь вольно или невольно (очевидно, невольно) О.А. Николаева выступает уже как прилежная ученица И.М. Шевцова.

Понятно, что Византия и святые отцы (греческие, разумеется) здесь для нее то же, что марксистско-ленинская эстетика для ее старшего коллеги по литературному цеху. Взятые на вооружение новорусским политическим православием, они, невзирая даже на некоторое сопротивление материала, инкорпорируются в подобие его официальной идеологии. В этом случае, по традиции уже советского литературного доноса, отход от генеральной линии ранее КПСС, а теперь РПЦ МП, со стороны колеблющегося героя возможен не иначе, как в результате чуждого влияния, из вне идущего поветрия. Для Николаевой здесь нет и не может быть внутренней духовной эволюции героя, а есть только "перемена ветера". И если у Шевцова носителями вредных поветрий, воздействовавших на колеблющихся соцреалистов, выступали подозрительные по своему национальному происхождению брюнетки с чуждыми именами Вика или Диана, то у Николаевой это, понятное дело, "католические миссионеры, эмиссары", которым ассистируют "какие-то православные заштатные священники-латинофилы".

Далее, ясное дело, положение героя изображается, не иначе как его падение. Вот, пожалуй, его кульминация:

"Вечером я пришла к отцу Ерму.

— Вы думаете, есть подлинное единство у Поместных Православных Церквей? — спросил он. — Ничуть. Каждая сама по себе. А почему? Потому что нет единого авторитета, каким бы мог быть Папа. Только он может в духе и истине соединить все Христовы Церкви, восстановить должную вертикаль власти, внести непререкаемое единоначалие и противостоять напору антицерковных сил. Его вселенскость должна положить предел секулярному глобализму...

Мы сидели с ним в его мастерской. Вокруг на скамейках, прислонившись к стене, стояли его новые иконы — святые были на них с католическими тонзурами на головах. Но я мысленно сказала себе, что они, может, просто пожилые — ну Николай Угодник, Григорий Богослов, первомученик Стефан. Вроде как им так и положено, вроде как облысели, что ли.

— Нет, я в католичество переходить не собираюсь, — продолжал отец Ерм,— этого от меня никто и не хочет, это и не надобно: какие переходы, когда Церковь в мистическом плане — едина? У нас общий символ веры — ведь они отказались от филиокве, вы знаете? Мы признаем их таинства, их священство, как и они признают наши. Так что — какие переходы? Ну что вы смотрите на меня с таким ужасом? Где вы видите измену вере? В чем это я предаю Церковь? Это все невежество. Бабкины пересуды. Кликушество. Что вы все время плачете, как будто у вас кто-то умер?

Ах, я не плакала, хотя мне вдруг стало ужасно грустно. Я просто вдруг поняла, что мне здесь совершенно нечего делать. <…>.

— Повторяю, я никуда не перехожу, — твердо произнес отец Ерм. — Единственное, что я не могу не признавать, легитимность Первого епископа — Папы. Да, я собираюсь его поминать на литургии, я уже его поминаю! Вы слышите? И что?

Сделалось невыносимо тревожно, душно. <…> вся энергия во мне застопорилась, я сникла.

— Вы бледны, — испугался вдруг отец Ерм. — Вам что, плохо? Пойдемте на воздух. Хотите, я вас провожу?

Мы вышли в мутную февральскую мглу. Ветер клубил по небу суровые тучи. В лицо хлестала морось. Меня бил озноб.

Отец Ерм сказал, уже очень мягко, безо всякого напора:

— Повторяю, без Папы мы пропадем! Что, Патриарх наш имеет хоть какой-то авторитет? У нас каждый священник на своем приходе — сам себе и папа, и патриарх, и старец. Что хочет, то и городит. Это же раскольничий потенциал! Успокойтесь. Я начну с малого — у меня будет такой православно-католический монастырь с единой Евхаристией. Из единой чаши и католики будут причащаться, и православные... Это и означает соединение Церквей. А о чем вы молитесь за литургией? О соединении святых Божиих Церквей... Вот они здесь у меня и соединятся. Уже соединяются, соединились! Да успокойтесь же, в самом деле!

Мы шли и шли в ненастную ночь. Вдали брехали собаки, и луна ощупывала нас ядовитым своим лучом. С неба лилась какая-то муть: вода — не вода, снег — не снег".

Самое интересное, что здесь мы едва ли не впервые в "конспекте романа" слышим живую человеческую, и притом именно церковную речь. О. Николаева, очевидно, реально услышала ее у о. Зенона. И здесь она, может, сама, не ведая того, поднялась на уровень такой литературной категории, как типическое, поскольку то же самое давно уже можно услышать от сотен российских православных священников и тысяч мирян. Но почему лирической героине вдруг стало "ужасно грустно", "невыносимо тревожно, душно", ее стал бить озноб, наконец, почему ни в чем не повинная луна, если и испустила луч, то не иначе как "ядовитый", а с неба, подумать только, с неба, которое в хранимой Церковью Христа библейской традиции ассоциируется с именем Божьим, вдруг полилось ни что иное как "какая-то муть"? Так что же такое сказал герой О. Николаевой, коли с ней произошла описанная выше псевдоморфоза, притом что многие, очень многие, в церковной России восприняли бы его слова, как и воспринимают известную позицию о. Зенона как должное?

Один из моих знакомых, с которым я было взялся обсуждать "конспект романа", стал возмущаться, сказав, что О. Николаева предала своего духовного отца архимандрита Зенона и своего друга (как следует из ее произведения) Булата Окуджаву, со всей очевидностью просматриваемого в фигуре Мая Стрельбицкого, в личную жизнь которого она бесцеремонно вторглась. При этом для произведения на меня более сильного впечатления он произнес слово "Иуда". На это я ответствовал ему в том плане, что просил при мне не употреблять ключевых слов ненавистного мне чекистского жаргона - "предатель", "предательство", - а вот фигура Двенадцатого Апостола в данном случае, действительно, продуктивна для дискуссии. В чем ведь, собственно, состояла трагедия Иуды? В том, что он видел в Иисусе того самого политического Мессию, которого столько веков ждали евреи, томясь под тем или иным иноземным владычеством. Он не воспринял Христа, как единственного Сына Божия, имеющего универсальную миссию. Так и Николаева готова видеть в о. Зеноне успешного иконописца, стилизующего под "Святую Русь" или "Византию" церковные новоделы, но никак не способна воспринять духовного подвижника, в своем поиске красоты (эстет, ведь) дошедшего до осознания той самой универсальности и католичности, то есть не просто соборности (славянская лексема оказалась здесь не лучшим смысловым эквивалентом греческого katholike в переводе Константинопольского символа), но именно целокупности Его Церкви. Впрочем, в случае с О. Николаевой надо говорить уже не о трагедии, а о трагикомедии околоцерковности, когда церковная ограда превращается в место тусовки оторванных от жизни, и прежде всего от мистической жизни Тела Христова людей, пытающихся затолкать ее в прокрустово ложе своих идеологических представлений, подобно тому как советские идеологи от искусства пытались затолкать его в прокрустово ложе социалистического реализма.

Ну и, наконец, читатель этих строк вправе спросить, что означают слова из книги пророка Даниила (5:25), вынесенные автором "конспекта романа" в его заглавие. Прежде всего отметим, что непонятно, по какому библейскому изданию она их воспроизводит. Официально принятые в РПЦ МП переводы дают нам здесь следующие чтения: церковнославянский, опирающийся на Септуагинту (греческий перевод Семидесяти) - мани, фекел (греческая тета в восточно-славянском церковном быту, действительно, превратилась в фиту и читается как "ф", например: Фекла, Феодор), фарес, тогда как русский синодальный воспроизводит здесь арамейский оригинал – мене, мене, текел, упарсин. Впрочем, в Дан. 5:28 последнее слово читаем как парес, поскольку здесь оно стоит уже без исполняющего роль префекса соединительного союза и суффикса, образующего множественное число. В этом пассаже еврейский юноша Даниил объясняет последнему Вавилонскому царю Валтасару (у Николаевой, впрочем, на его месте вопреки библейскому тексту оказывается отец его матери Навуходоносор), что начертанные рукой Божией еврейские слова, означающие денежную единицу – мину, вес, и разделение, указывают на его ближайшую судьбу: "мене – исчислил Бог царство твое и положил конец ему; текел – ты взвешен на весах и найден очень легким; перес – разделено царство твое и дано Мидянам и Персам" (Дан 5:26-28). В самом конце рассматриваемого "конспекта романа" эти слова вспоминает один полуположительный герой, указывая на игумена Ерма и при этом объясняя лирической героини нечто большее: "Охладела любовь, — наконец с трудом произнес он. — Понимаешь, она охладела, она совсем уже холодна, ее почти что и нет... Нет, я не говорю — там, — он показал пальцем на небеса, — у Христа. Но на земле-то, здесь, между всеми нами — ее почти уже нет". Что же, выше сам игумен Ерм скажет: "У меня такое впечатление, что Православие (так в тексте: с прописной буквы – И. П.) — это такая конфессия, особенность которой заключается в том, что все ее члены испытывают друг к другу острое чувство ненависти". Увы, но церковная и история - и византийская, и российская - нам, действительно, свидетельствует о многих проявлениях того, о чем, по-видимому, в реальной жизни сказал полуотрицательный, а к концу повествования ставший уже почти совсем отрицательным герой Николаевой...


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования