Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МыслиАрхив публикаций ]
22 апреля 13:55Распечатать

Владимир Можегов. МЕТАФИЗИКА КАТЫНИ. Трагедия, случившаяся не просто в круглую дату Катынского расстрела, но и в субботу Светлой седмицы (единой в этом году у католиков и православных), в духовном смысле не случайна


Катастрофа под Смоленском, в которой погиб президент Польши и сопровождавшая его делегация, – одно из самых трагичных и, конечно, самых резонансных событий новейшей мировой истории. И как 9 сентября 2001 года открывало ХХI век, так 10 апреля 2010-го открывает десятилетие "опасных дат", среди которых наиболее трудными для нас окажутся, вероятно, 2014-й и 2017-й. Катастрофа под Смоленском со всеми ее "странными сближениями" заставляет окинуть единым взглядом целый "горящий круг" событий ХХ века, трагедий, которые должны в новом веке либо обрести разрешение, либо ввергнуть нас в новый круг катастроф.

Можно надеяться, что произошедшее станет импульсом катарсиса и очищения, а не нового витка вражды. Во всяком случае, непосредственная реакция российского и польского общества видится пока обнадеживающей.

"Случай – мгновенное орудие Провидения", - заметил Пушкин. Для российской власти этот случай - "хороший" повод, не теряя лица, уважить поляков во всех их просьбах относительно Катыни. Но само событие явно указывает на большее - на необходимость взглянуть сквозь его призму на всю глубину взаимоотношений Польши и России в целом. После первого шока главное - не сжечь этот "плод" потепления в эмоциональных переживаниях, а, оставаясь на этой высокой ноте, постараться увидеть и прояснить метафизику этих событий.

1. Аккумуляция рока

Конечно, чтобы не оказаться безответственным парением, метафизика, как верхний этаж мироздания, должна иметь под собой надежную основу факта. Но мне кажется, в самой "физике" недавней катастрофы являет себя какая-то нерешенная духовная проблема. Быть может, не самый лучший момент говорить об этом, но для ясности картины сказать необходимо. Польскому национальному характеру свойственна эта чрезмерная эмоциональность, доходящая иногда до экзальтации и забвения реальности. Не последнюю роль сыграла она, вероятно, и в катастрофе над Смоленском.

Начиная с прошлого года, когда Владимир Путин в ходе своего визита в Польшу признал аморальность пакта Молотова-Риббентропа, плодом которого стал четвертый раздел Польши, отношения наших стран получили импульс к примирению. Участие российского премьера в траурных мероприятиях в Катыни, встреча его с польским премьером Дональдом Туском дали ему новый импульс.

Признав сталинское преступление, Путин заявил даже об исчерпанности темы ("Для польской общественности могу еще раз сказать: там больше нет никакой правды, которая была бы как-то скрыта от кого-то"), но очевидно, польского президента такая форма извинений устроить не могла. Вероятно, это эмоциональное желание поставить полновесную точку (вернее, восклицательный знак) в 70-летнюю годовщину Катынской трагедии, потребовав более полноценных извинений, и заставило Леха Качинского, собрав цвет национальной политической элиты на одном самолете, идти "на принцип" и садиться в тумане. Думаю, мы вправе сказать, что в плане "метафизики трагедии" именно аккумуляция эмоций сыграла здесь свою роковую роль.

2. Как споткнулась мировая революция

Объективно польский президент имел право рассчитывать на большие извинения со стороны российской власти. Но столь же объективно мы должны признать и неравнозначность отношения к катынской трагедии русских и поляков. Для нас расстрел польских офицеров в катынском лесу - лишь эпизод в бесконечной цепи жертв коммунистической утопии ценой в добрую сотню миллионов жизней. Для поляков Катынь – символ национальной катастрофы, очередного "распятия" Польши и последовавшего за ним сорокалетнего идеологического плена.

Разный градус переживаемого дает и разную картину интерпретаций. Как заметил Туск, "те, кто являются наследниками российской истории, имеют другую чувствительность, и совершенно иную чувствительность имеют члены семей здесь погибших". Вероятно, обе "чувствительности" правомочны, и дело лишь в желании и умении понять друг друга.

Катынь для поляков, кроме прочего, – символ тоталитарной лжи, всем известной, и оттого особенно вопиющей "фигуры умолчания". Нравственные страдания, вызванные принуждением жить десятилетиями в атмосфере торжествующей лжи, могут быть невыносимее страданий физических. Этот момент подчеркивает фильм Вайды. Этот момент подчеркивал и Туск в своей речи.

Наверное, самый позорный и красноречивый из связанных с Катынью эпизод – Нюрнбергский процесс. О том, что Катынь – дело рук Сталина, прекрасно знали и англичане, и американцы, однако также принуждены были смиренно в течение нескольких дней выслушивать демагогию советского обвинителя, ставить свои подписи под его вопиющей ложью о Катыни и казнить за сталинское преступление "фашистских палачей".

Чтобы заглушить несносное для советского официального уха звучание слова "Катынь",  была предпринята даже попытка "замылить" его на вербальном уровне. Советская пропагандистская машина раскрутила имя деревушки Хатынь, выбранной (по сходству звучания) из десятков других сожженных белорусских деревень.

Однако рациональная полицейская акция в Хатыни (где укрывались партизаны и где действовали под началом СС каратели из 118-го полицейского батальона, сформированного главным образом из частей Красной армии, попавших в окружение под Киевом), не идет ни в какое сравнение с трагедией Катыни, поражающей, прежде всего, своей иррациональностью и заставляющей нас снова обращаться к метафизике преступления.

На пресс-конференции после встречи в Катыни российский премьер выдвинул следующую его версию: "В 1920 году военной операцией в советско-польской войне, в советско-польском вооруженном конфликте руководил лично Сталин. Я этого даже не знал. И тогда, как известно, Красная армия потерпела поражение, в плен было взято довольно много красноармейцев. По последним данным, от голода, болезней в польском плену умерло 32 тысячи. Полагаю, - повторяю, это мое личное мнение - что Сталин чувствовал, во-первых, свою личную ответственность за эту трагедию. И, во-вторых, совершил этот расстрел исходя из чувства мести. От этого совершенное деяние не перестает быть преступным, но, может быть, это что-то может объяснить".

Действительно, версия кажется правдоподобной. Но для полноты метафизической картины тезис необходимо заострить.

В 1920 году на Висле решалась судьба не только советско-польского конфликта. На кону стояло нечто гораздо большее. Приходя к власти в 1917-м, большевики делали ставку на революцию в Германии. "Чтобы русским большевикам не оказаться на задворках, и чтобы Роза Люксембург не читала Ленину морали, нужно было на пять минут раньше устроить все это в Петрограде", - замечает Сергей Аверинцев. Однако поражение Красной Баварии, а затем Красной армии в Польше разрушили эти надежды. Ленин и Троцкий, будучи идеалистами, этого удара не пережили. Сталин же, будучи циничным прагматиком, нашел себя в новой реальности. "Сталин выиграл потому, что у него хватило холодного цинизма сказать себе то, что люди склада Ленина, Троцкого или Дзержинского не сказали бы даже самим себе: "Ничего из этого у нас не вышло, но мы еще в этой отдельно взятой поцарствуем. Это кончится, но на наш век хватит" (С. Аверинцев).

В 1920 году война не кончилась, но лишь на время остыла, и с начала 30-х начала разгораться с новой силой. В сороковом году все это и разрешилось катынским расстрелом. Это была не только личная месть, это была месть за неосуществленную мечту. Но и не только месть.

В 1920-м "мировая революция" споткнулась о Польшу. Теперь, здесь же, перед вратами Европы, мечта воскресала вновь. Пусть уже не в виде "мировой революции", но "освободительной войны" страны победившего пролетариата против польских панов, немецких баронов и британских банкиров. Как когда-то Россия, теперь в руки Сталина плыла сама Европа, и как можно было отказываться от такого подарка?

Участвовать в новом переделе мира вместе с Гитлером или против него - в тот момент полной уверенности у Сталина еще не было. Но участь Польши была решена, и "сакральная жертва" Катыни была положена в основание будущих побед. (Не так ли Иван Грозный, идя казнить Новгород, расправлялся по дороге с русскими городами, оставляя за собой лишь пепелища?)

Но Польша и в этот раз стала камнем преткновения как для Сталина, так и для Гитлера. Именно здесь мечты обоих тиранов по "преобразованию мира" дали сбой, оказавшийся, в конце концов, роковым.

Говоря о "метафизике истории", мы вправе предположить, что именно здесь бьется пульс событий всего ХХ века. И, в конце концов, родовые корни Достоевского и Ницше, двух мировых гениев ХХ века, создавших его "духовную парадигму" находятся именно в Польше.

3. "Христос народов"

Конечно, придется вспомнить и о польском мессианизме с его идеей Польши как "Христа народов", страны-жертвы, призванной своими страданиями спасти мир.

Конечно, как во всяком мессианизме, есть здесь одновременно и глубокая духовная интуиция, и обратная сторона, своя темная тень. По ту сторону ослепительной национальной мечты окажутся и еврейские погромы, и лагеря военнопленных (предтечи сталинских и гитлеровских), в которых в те же 20-е годы погибли десятки тысяч красноармейцев, и особая жестокость польских карательных отрядов в Украине, и раздел Чехословакии, в котором Польша приняла участие вместе с Гитлером.

То же самое, впрочем, можно сказать и о мессианизме русском (отравленном, к тому же, духом имперского самоутверждения). Польский мессианизм, родившийся (как и наше славянофильство) в 30-е годы ХIХ века, стал точкой кристаллизации национального духа. Славянский народ, стоящий между Россией и Германией (Азией и Европой), когда-то боровшийся за гегемонию с Московией, а затем неизбежно "распятый" меж двух империй на "кресте геополитики", неизбежно должен был явить и особый трагизм судьбы, и особый национальный характер.

Говоря об этом, Николай Бердяев противопоставлял простоте и бесхитростности русской души, чуждой всякого пафоса и жеста, но плохо организованной, легко опускающейся, грешащей и кающейся до болезненности, аристократизм и индивидуализм польской души с ее развитым "чувством чести" и "рыцарской культурой", но и "дурным гонором", "упоенностью своей страдальческой судьбой", патетичностью до аффектации.

В отличие от поляка, русский не тянется вверх, ждет, что сам Бог организует его жизнь, говорил Бердяев, замечая в складе польской души чувство превосходства и презрения, не свойственных русскому. Русский "не любит давать чувствовать другому человеку, что тот ниже его", он "горд своим смирением". В отличие от польской души с ее глубоким переживанием Голгофской жертвы, русская душа больше связывает себя с заступничеством Богородицы, в ней есть настоящее смирение, но мало жертвенности. В польской душе, наоборот, есть способность к жертве и неспособность к смирению. В сущности это два духовных типа: католический – тянущийся вверх, и православный – "распластывающийся" перед Богом.

Все это мы говорим не ради общегуманитарного интереса. В свое время польский "комплекс" (со всеми его аффектами и порывами) спровоцировал во многом начало Второй мировой войны. Та же "разница менталитетов" и сегодня не в последнюю очередь определяет наши политические разногласия.

И нынешняя трагедия, случившаяся не просто в круглую дату Катынского расстрела, но и в субботу Светлой седмицы (единой в этом году у католиков и православных), в канун католического праздника Милосердия Божьего (в который пять лет назад скончался Папа Иоанн Павел II), в духовном смысле, конечно, не случайна. Как не случайна была и трагедия 9-11, ознаменовавшая переход "цивилизованного мира" от благодушного "конца истории" на железные рельсы "столкновения цивилизаций".

Видимо, и от "Катыни – 2", ознаменовавшей наше вступление в полосу "опасных дат", лежат те же две дороги – одна к подлинному духовному примирению наших народов, другая - к новой мировой войне. И то, какую дорогу мы выберем, определится, видимо, уже совсем скоро. "Хочется верить, что над славянством брезжит заря любви и что для Польши рассветает третий день ее пребывания во гробе — день воскресный. Я слышал от поляков слова упования на эту будущую любовь обоих наших народов, — любовь тем более крепкую, чем ожесточеннее была прежняя распря. Я слышал и напоминание: если ныне, в годину суда Божия над народами, когда будущее загадочно и еще во многом сомнительно, мы не научимся бескорыстно друг друга любить, — то научимся ли когда-либо потом? И единственный ответ, возникающий при этих призывах в сердце: — "Буди, буди!"" - такие надежды питал в свое время Вячеслав Иванов. И лично мне не остается ничего иного, как только присоединиться к этому голосу.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования