Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МыслиАрхив публикаций ]
22 мая 16:33Распечатать

Игумен Иннокентий Павлов. НОВОЕ – ЭТО ХОРОШО ЗАБЫТОЕ СТАРОЕ. К западноевропейской инициативе Московской патриархии (заметки церковного историка). Часть третья, заключительная


(предыдущая часть - здесь)

Для начала определимся с таким базовым понятием, как Западная Европа, раз уж в ней предполагается образование гипотетического митрополичьего округа. Что вообще для Европы есть запад и что есть восток? Россия в любом случае будет востоком Европы, граница которой с Азией, если вспомнить школьный курс географии, проходит по Уральскому хребту, реке Урал (ныне в Казахстане), Кавказскому хребту, а далее по Босфору. Ну, а что тогда будет ее западом? Как разделить Европу на запад и восток?

В послевоенный период деление это производилось не столько по географическому, сколько по политическому признаку. Так все страны советского блока, или просто коммунистической ориентации, как та же неприсоединившаяся Югославия, находившаяся на одном меридиане с несомненно западноевропейской Италией, относилась к странам Восточной Европы, тогда как юго-восточный форпост континента - Греция, как член НАТО, причислялась к Западной. Что касается ситуации с российской церковной диаспорой, то здесь география также оказывалась в услужении у политики. Когда в 1931 г. Вселенский Патриарх Фотий II удостоил митрополита Евлогия титула Патриаршего Экзарха русских православных церквей в Европе (сам Преосвященный Евлогий уточнял "в Западной Европе"), то под это определение входила территория от Финляндии (2 "независимые" русскоязычные общины) и Чехословакии на востоке до Франции (с ее североафриканскими департаментами) на западе. Но уже к концу 30-х гг. экзархат лишился подавляющего большинства приходов в Германии. После Второй мировой войны Московская патриархия наложила свою руку и на русские общины в Финляндии и на все православные приходы в Чехословакии (там была образована поместная Церковь, получившая от Москвы в 1951 г. автокефалию). В результате нынешняя архиепископия русских православных церквей в Западной Европе, действительно, практически находится в ее географических границах. В свою очередь, Московская патриархия, осуществлявшая широкую экспансию в Европе в послевоенный период, в частности, и благодаря кратковременному "воссоединению" с ней евлогианского экзархата, решила тогда использовать физическую географию в политических целях, образовав целых два своих экзархата – Западной Европы (Великобритания. Франция, Бенилюкс, Швейцария и Италия) и Средней Европы (ГДР, ФРГ и Австрия).

Разобравшись с географией, перейдем теперь к истории, определив поворотные вехи существования западноевропейской церковной диаспоры "русской традиции". До Первой мировой войны в Европе вне границ Российской Империи было порядка двух десятков с небольшим приходов. Большей частью это были церкви при российских посольствах, размеры и штаты которых зависели от важности для России страны пребывания и величины российской колонии в той или иной европейской столице. Так, посольская Александро-Невская церковь в Париже смогла в дальнейшем претендовать на роль полноценного кафедрального собора, тогда как в соседнем Брюсселе посольская церковь (ныне кафедральный собор Брюссельско-Бельгийской епархии Московского патриархата) разместилась в небольшом помещении в жилом доме, обслуживая первоначально небольшую российскую дипломатическую миссию в бельгийской столице. Другой род православных церквей на западе Европы представляли храмы в курортных местностях, будь то Ницца, Сан-Ремо или же Баден-Баден, Карлсбад (ныне Карловы Вары в Чехии) и другие места, куда стекалась на отдых и лечение состоятельная российская публика. Строителями и благотворителями таких храмов выступали наши богатые соотечественники. Организовывались православные приходы и в других местах, где образовывались русские колонии, как, например, в Праге, Женеве или во Флоренции. Кстати, в последних двух городах были выстроены замечательные церкви в стиле "a la russe". Все эти церкви, независимо от того, имели они содержание от казны (посольские храмы) или содержались за счет прихода, находились в ведении столичного (Санкт-Петербургского, затем Петроградского) митрополита. На это обстоятельство обратим особое внимание, поскольку уже после Октябрьского переворота и гражданской войны оно сыграет свою роль.

Слом прежней российской государственной системы и наплыв беженцев после падения Новороссийска, Одессы и Крымской катастрофы в ноябре 1920 г. поставил духовенство этих церквей в весьма затруднительное положение. А главное, выяснилось, что имеющихся русских православных храмов в той же Франции (по одной церкви в Париже, Биаррице, Ницце, Каннах, Ментоне и По) явно не хватает. К тому же основная беженская масса обосновывалась не на дорогих курортах, а в промышленных зонах страны, где можно было найти работу. Думаю, что здесь мне следует прервать свой рассказ и отослать любознательного читателя к воспоминаниям митрополита Евлогия "Путь моей жизни" (М., 1994; тираж 25 000 экз.), где он описывает имевшее место до Второй Мировой войны многотрудное созидание того самого митрополичьего округа, обустройством которого теперь озаботилась Московская патриархия.

Сейчас же нам следует исторически проследить канонический статус образовавшегося церковного диоцеза. Управление на правах епархиального архиерея русскими православными церквами в Западной Европе (сюда были также включены посольские церкви в Софии и Бухаресте) в октябре 1920 г. Высшее Церковное Управление Юга России (переименованное в ВЦУ Заграницей, позже – Архиерейский Синод РПЦЗ) поручило архиепископу Волынскому Евлогию, еще в январе-феврале 1920 г. эвакуировавшемуся в Сербию. Официальное извещение об этом за подписью председателя уже Высшего Русского Церковного Управления заграницей (в Константинополе) митрополита Киевского Антония (Храповицкого) он получил только в апреле 1921 года. Полномочия указанных органов церковной власти проистекали из знаменитого Постановления № 362 от 20 ноября 1920 г. Этим постановлением соединенное присутствие Священного Синода и Высшего Церковного Совета Православной Российской Церкви под председательством Патриарха Тихона (т.е. высший орган церковной власти в период между созывами Поместного Собора) предоставило права самоуправления епархиям и их объединениям "вследствие передвижения фронта, изменения государственной границы и т.п.", когда они окажутся "вне всякого общения с Высшим Церковным Управлением (в Москве) или само Высшее Церковное Управление почему-либо прекратит свою деятельность". Впрочем, данное назначение встретило известную настороженность со стороны посольского духовенства, почему архиепископ Евлогий изыскал возможность (через архиепископа Финляндского Серафима (Лукьянова)) получить согласие на управление русскими церквами в Европе митрополита Петроградского Вениамина (Казанского). Митрополит Вениамин не имел возможности иметь свободных сношений с ними, и подтверждения своих полномочий от Высшего Церковного Управления в Москве (ходатайство касательно полномочий архиепископа Евлогия Патриарху Тихону также направил и парижский настоятель протоиерей Иаков Смирнов), о чем тогда же в апреле 1921 г. было дано соответствующее определение. Более года спустя, когда в Петрограде состоялся известный процесс по делу митрополита Вениамина и группы клириков и мирян по надуманному обвинению в "сопротивлении" изъятию церковных ценностей в пользу голодающих, обвинитель Красиков говорил не столько по существу дела, сколько пенял Петроградскому владыке на то, что он передал управление заграничными приходами в руки "белогвардейцев". По мысли Красикова, митрополит Вениамин, понятное дело, под руководством и контролем советских спецслужб, должен был проводить за границей нужную им линию. Митрополита Вениамина с четырьмя его ближайшими сподвижниками, как известно, расстреляли в августе 1922 г., а указанная Красиковым модель внешних церковных сношений стала в полной мере реализовываться с созданием в 1946 г. ОВЦС МП.

1922 год, ставший переломным для Православной Российской Церкви, когда вследствие проведенной большевицким режимом масштабной антицерковной кампании была разрушена ее каноническая структура, стал переломным и для Западноевропейской епархии. При этом необходимо отметить, что как агитационно-пропагандистская, так и репрессивная составляющая этой кампании во многом строились на обвинении российской иерархии, духовенства и церковной общественности в нелояльности гражданской власти в России. Основанием этого служили два обращения (к русским беженцам и к "державам") о продолжении вооруженной борьбы с большевиками и о восстановлении в России монархии дома Романовых, принятые в ноябре 1921 г. в Сремских-Карловцах в Сербии на собрании (или съезде) заграничного духовенства и мирян, получившем затем название Первого Всезаграничного Собора Русской Православной Церкви Заграницей. Преосвященный Евлогий был лидером той группы участников съезда (34 человека, или 1/3 собравшихся), которая выступила против принятия церковным собранием политической резолюции. Поэтому именно ему соединенным присутствием Священного Синода и Высшего Церковного Совета под председательством Патриарха Тихона 22 мая 1922 г. было поручено управление всеми русскими заграничными приходами с одновременным упразднением Высшего Церковного Управления Заграницей. По исторической иронии это постановление (№ 349) явилось последним актом, совершенным канонической высшей церковной властью в России. Преосвященный Евлогий, возведенный Патриархом Тихоном еще в январе того же года в митрополиты, оказался в затруднительном положении. С одной стороны, он был теперь единственным законным носителем церковной власти для российской диаспоры (за исключением стран, где еще до революции были образованы епархии или миссии), с другой стороны, ему приходилось оглядываться на образовавшийся в тех же Сремских Карловцах (отсюда и термин "карловчане") вместо упраздненного ВРЦУЗ Архиерейский Синод РПЦЗ. План устройства церковной жизни российского зарубежья, предложенный им, при этом, был таков: четыре автономных митрополичьих округа (Америка, Западная Европа, Балканы-Ближний Восток и Дальний Восток) периодически в лице своих иерархов и выборных представителей собираются на Всезаграничные Синоды и Соборы, имеющие по преимуществу значение нравственного авторитета. Понятное дело, что Синод во главе с митрополитом Антонием (Храповицким) на эти условия не пошел, вступив в затяжной конфликт с м. Евлогием. В 1926 г. произошел первый разрыв м. Евлогия с РПЦЗ. Практическим выражением этого конфликта стало создание параллельных церковных структур на территории русской Западноевропейской митрополии и различного рода пропагандистские компании.

Не менее драматично складывались у м. Евлогия дальнейшие отношения с Москвой. Понятное дело, в храмах Западноевропейской епархии за богослужениями возносилось имя Патриарха Тихона, а затем после его кончины в апреле 1925 г., Патриаршего Местоблюстителя митрополита Крутицкого Петра (Полянского). Как должное, без споров и рассуждений, восприняли в Париже, бывшем с 1922 г. административным центром Западноевропейской епархии, и переход высшей церковной власти в России в руки не предусмотренного никакими каноническими определениями Заместителя Патриаршего Местоблюстителя, каковым с декабря 1925 г. выступал митрополит Нижегородский Сергий (Страгородский). О м. Евлогии и вверенной ему епархии последний вспомнил в июле-августе 1927 г., когда опубликовал свою известную "Декларацию" и "в изъятие" из тогдашнего гражданского законодательства получил в НКВД регистрацию созданной им в качестве общецерковного центра Московской патриархии. Так, в упомянутой "Декларации", изданной от имени м. Сергия и самочинно образованного им Временного Патриаршего Священного Синода содержалось требование заграничному духовенству "дать письменное обязательство в полной лояльности Советскому Правительству во всей своей общественной деятельности". М. Евлогий, решивший тогда "не рвать с Москвой", взял со своего духовенства подписку, содержавшую компромиссную формулировку о том, что оно не будет превращать церковный амвон в политическую трибуну. Новообразованную патриархию это тогда удовлетворило, однако дало повод приходам в Женеве, Лондоне и Медоне (под Парижем) отложиться от м. Евлогия и пойти в РПЦЗ. Тем не менее, разрыв с м. Сергием оказался неизбежен. Великим постом 1930 г., когда антицерковная компания и репрессии в отношении духовенства в СССР вновь достигли апогея, м. Евлогий по приглашению Архиепископа Кентерберийского К. Ланга принял в Лондоне участие в экуменической молитве о "гонимой Российской Церкви". Это вызвало ярость соответствующих советских органов, под давлением которых м. Сергий издал указ об "увольнении" м. Евлогия от управления епархией. Вот тут то для Западноевропейской митрополии и наступил момент истины. Больше уже оставалось невозможно, как прежде, не замечать непреодолимого канонического дефекта в самом факте существования Московской патриархии, а главное того, что по отношению к российской церковной диаспоре она стала послушным орудием советской политики. Тогда-то Западноевропейское Епархиальное Собрание и приняло свое историческое решение о переходе под верховную юрисдикцию Вселенского патриархата.

Однако тема Московской патриархии для нее, преобразованной теперь в Экзархат русских православных церквей в Западной Европе, на этом не закрылась. Период 1944-1946 гг., как известно, был отмечен в российском зарубежье ростом "патриотических настроений", что явилось результатом массированной пропаганды, развернутой советскими посольствами, и действий агентуры НКГБ, которой тогда тот же Париж буквально кишел. Оказала эта пропаганда воздействие и на престарелого и больного м. Евлогия, принявшего за чистую монету и разговоры о "новой политике" Сталина в отношении Церкви, и сами церковные мероприятия в СССР, такие как "избрание" Патриарха Алексия I на "Поместном Соборе" в Москве в январе 1945 года. Владыка Евлогий начинает искать контакта с Московской патриархией. Советские дипломаты (а скорее всего чекисты, действовавшие под дипломатической крышей) любезно переправляют его письма Патриарху Алексию. Чувствуя, что "клиент созрел", в сентябре 1945 г. в Париж нагрянул тогдашний творец патриархийной внешней политики митрополит Крутицкий Николай (Ярушевич). Состоялся акт "воссоединения" с Московским патриархатом как экзархата, так и возглавлявшего карловацкую епархию в Западной Европе митрополита Серафима (Лукьянова), б. Финляндского. Воссоединение это, впрочем, оказалось весьма эфемерным, да и к тому же имело стойкую оппозицию в церковном обществе. 8 августа 1946 г. умирает м. Евлогий. Тут-то Московская патриархия и явила свой стиль церковного руководства. Не считаясь с волей Епархиального Собрания, указом Патриарха Алексия Экзархом назначается м. Серафим, не только нежеланный для его членов, но и скомпрометировавший себя во время немецкой оккупации Парижа как "коллаборационист". Эти события происходили на фоне резкого охлаждения "патриотических" чувств, вызванных вестями из СССР, куда, поддавшись советской пропаганде (в т. ч. и со стороны м. Николая), "репатриировались" некоторые российские беженцы, сразу ставшие жертвами сталинской репрессивной машины. Следует отметить, что Вселенский Патриарх Вениамин, к которому обращались и м. Евлогий, и Патриарх Алексий, так и не дал своего согласия на возвращение экзархата в лоно РПЦ МП, так что созванное в октябре 1946 г. Чрезвычайное Епархиальное Собрание просто восстановило прежнее положение. Московская же патриархия, продолжая считать м. Серафима своим Экзархом Западной Европы (центром ее экзархата стало Трехсвтятельское подворье на рю Петель в Париже, созданное ее сторонниками еще в 1931 г.), все же отщипнула у евлогиан 6 приходов, в частности в Брюсселе с архиепископом Александром (Немоловским) во главе, бывшим там настоятелем.

Следующая серия событий, имеющая уже более близкое отношение к нынешней инициативе Московской патриархии, относится к середине 60-х гг., когда бразды ее внешней политики взял в свои руки преемник м. Николая на посту председателя ОВЦС МП митрополит Ленинградский и Новгородский Никодим (Ротов). Важными шагами его многогранной деятельности, как известно, стало активное участие делегаций Московского патриархата с ним во главе в устраиваемых тогда Константинополем Всеправославных Совещаниях с целью подготовки и созыва так и не состоявшегося Святого и Великого Собора Православной Церкви. Хотя м. Никодим взял на вооружение прежнюю политику ослабления влияния Вселенского патриархата в православном мире, он, тем не менее, попытался использовать гипотетический созыв Всеправославного Собора в нужных Московской патриархии целях. В результате, мотивируя это целью достижения "всеправославного единства", Вселенский Патриарх Афинагор со своим Священным Синодом в ноябре 1965 г. отказывается от своей юрисдикции над русским Западноевропейским экзархатом, "благославляя" его "вернуться" в лоно РПЦ МП. Любопытно, что в "Журнале Московской патриархии" за 1965-1966 гг. о таком, казалось бы, знаменательном акте нет ни единого слова. Очевидно, это было связано с выжидательной позицией Москвы, желавшей получить искомый результат, и уж тогда рапортовать об "успехах". В любом случае, церковным историкам еще предстоит разобраться в истинных мотивах этого в высшей мере странного акта Вселенского престола, идущего вразрез с традиционной греко-православной канонической теорией и практикой. Благодаря сохранившимся документам из фондов Совета по делам религий при Совете Министров СССР, ныне хранящимся в Государственном архиве РФ, известно, что снятие Константинополем схизмы, тяготевшей на Болгарской церковью с 1872 г., и признание им ее автокефалии обошлось в 1945 г. Московской патриархии в 45 тыс. тогдашних американских долларов, для чего СНК СССР пришлось увеличивать ей валютный лимит. А как было на этот раз?

Во главе экзархата тогда стоял архиепископ Георгий (Тарасов) (занимал кафедру в 1960-1981 гг.), созванное им Епархиальное Собрание отреагировало на это в том смысле, что, как пишет в официозной "Истории Русской церкви" протоиерей Владислав Цыпин, "экзархат провозгласил себя временно Автономной Церковью Франции (на самом деле – во Франции и Западной Европе – И.П.), поставив своей целью в будущем стать Автокефальной Французской Православной Церковью... После смерти Патриарха Афинагора Патриарх Димитрий в 1971 г. вновь принял Парижскую епархию в юрисдикцию Константинопольской Церкви, но уже не в качестве русского экзархата, а как Русскую Православную архиепископию Западной Европы" (М., 1997, кн. IX, с. 605). Я не случайно привел эту цитату. Доктор церковной истории и профессор, получивший за данный опус новоучрежденную Макарьевскую премию, проявил небрежность в отношении элементарной хронологии. Действительно, в январе 1971 г. Вселенский патриархат вновь распространил свою юрисдикцию на приходы бывшего русского Западноевропейского экзархата, ставшего теперь архиепископией. Только сделал это со своим Священным Синодом еще Патриарх Афинагор, скончавшийся полтора года спустя, 7 июля 1972 года. Все-таки речь идет о наиболее выдающемся православном иерархе ХХ столетия, и знать даты его жизни (1886-1972) и время патриаршества (1948-1972) председателю Историко-правовой комиссии РПЦ МП не мешало бы.

Здесь необходимы пояснения, которых не дает главный историк Московской патриархии. По сути, в 1965 г. русский Экзархат Западной Европы оказался в положении, в котором уже много лет (с 1924 г.) был русский Американский митрополичий округ, вынужденный прервать официальные сношения с Москвой, вышедший из-под власти Карловацкого Синода, но при этом и не пошедший под юрисдикцию Константинополя, хотя его архиепископия в Америке после массовой эмиграции греков из Турции в 20-е гг. стала самой многочисленной и финансово сильной православной церковной структурой на континенте. Русская Православная Греко-Кафолическая Церковь в Америке, каково было название этого диоцеза еще с 1907 г., в своей жизни руководствовалась как определениями Московского Священного Собора 1917-1918 гг., так и упомянутым выше постановлением ВЦУ № 362, дававшим ей право на самоуправление. Последнее проистекало хотя бы из того, что каноническое ВЦУ в Москве "прекратило свою деятельность", а признавать в качестве такового Московскую патриархию не представлялось никакой возможности. Другое дело, что после войны Американский митрополичий округ пытался достигнуть компромисса с РПЦ МП, надеясь на признание с ее стороны его автономии. Но тогда кураторы РПЦ МП с Лубянки об этом даже не хотели слушать. Но с годами ситуация стала меняться. И, участвуя в Женеве в деятельности Исполкома ВСЦ, м. Никодим не раз встречался с видными деятелями Американского митрополичьего округа, известного своей экуменической активностью. На этих встречах и возникла идея предоставления ему Московской патриархией автокефалии в качестве Православной Церкви в Америке, которая бы, таким образом, выступала бы как церковь-дочь по отношению к РПЦ МП. Этим при сохранении лица РПЦ МП как-то улаживался застарелый конфликт с Американским митрополичьим округом, а заодно отвешивалась оплеуха Константинополю, поскольку традиционно предоставление поместной Церкви автономии или автокефалии считалось прерогативой Вселенского престола. Вот почему в январе 1971 г., дабы бесчиние МП не перекинулось в Европу, Патриарх Афинагор поспешил вернуть свою юрисдикцию над русским Западноевропейским экзархатом, повысив его статус до уровня архиепископии, который обычно имеют самоуправляющиеся поместные Церкви.

Тем не менее, идея реализации американского сценария в Западной Европе, похоже, м. Никодима не оставляла. Уйдя по причине своих болезней с поста председателя ОВЦС, он в конце 1974 г. становится Патриаршим Экзархом Западной Европы, мотивируя это тем, что русские западноевропейские приходы традиционно управлялись Петербургскими святителями. В связи с этим любопытно обратить внимание на политику в отношении российской церковной диаспоры, проводившуюся РПЦ МП в это время. Так, буквально накануне назначения м. Никодима Патриаршим Экзархом им инициируется и под его руководством готовится документ, опубликованный (ЖМП 1974, № 10, с. 1-2) как "Послание Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Пимена и Священного Синода Русской Православной Церкви к находящимся в расколе, именующем себя "Русской православной церковью за границей". Как видим, карловчане в глазах РПЦ МП все еще "раскольники", тогда как в отношении евлогиан недавний ярлык "парижский раскол" патриархийными идеологами больше не используется. Свое первое послание в качестве Патриаршего Экзарха м. Никодим адресует не только "чадам" РПЦ МП, но "и всем православным русским людям, пребывающим на территории Западной Европы". Его первый экзарший визит в Париж знаменуется посещением Свято-Сергиевского православного богословского института и ужином у его декана протоиерея А. Князева, о чем уже без стеснения сообщается в ЖМП (1975, № 8, с. 3). И хотя план м. Никодима в отношении русской Западноевропейской архиепископии нигде официально не провозглашался, он отнюдь не являлся секретом. Одним из практических шагов в указанном направлении тогда должна была стать реализация инициативы ближайшего соратника м. Никодима и его преемника на посту председателя ОВЦС митрополита (в то время Тульского и Белевского) Ювеналия (Пояркова), предложившего в 1976 г. образовать Конференцию православных епископов Западной Европы. Очевидно, что образцом для него в данном случае явилась SCOBA – Постоянная конференция православных епископов Америки, объединяющая православный епископат "канонических" юрисдикций США и Канады, впрочем, в которой участвуют также и представители непризнанной Константинополем Православной Церкви в Америке.

Когда в 1977 г., т. е. еще при жизни м. Никодима, я поступил в Ленинградскую духовную семинарию, мне довелось познакомиться с некоторыми клириками Западноевропейского экзархата МП (из Франции, Бельгии и Нидерландов), приезжавшими в Ленинград в качестве студентов-экстернов. Из разговоров с ними я и узнал о плане м. Никодима, касающемся будущего объединения православных "русской традиции", среди которых были также французы, англичане, голландцы, итальянцы, а не только остатки российских беженцев и их потомки, в Автономную, а в перспективе и в Автокефальную Православную Церковь в Западной Европе. Понятно, что в Европе есть и другие национальные диаспоры – греческая, сербская, румынская, болгарская, что Вселенский Патриархат никогда не пойдет на признание такого образования. Однако заметный скепсис моих собеседников, подчеркну, людей вполне лояльных к Московскому патриархату и глубоко уважавших м. Никодима, был связан не с этим, а с другим простым соображением. "А с кем там эту поместную Церковь делать?", - буквально сказал один из них. Данный скепсис свидетельствовал о том, что если в Америке новоявленная автокефальная Церковь имела тогда немалую по американским меркам социальную базу в миллион с лишним человек, что обеспечивало ее материально, то в Западной Европе православные "русской традиции" к этому времени становились уже уходящей натурой.

В сентябре 1978 г. умер м. Никодим, его преемники в должности экзарха уже не возвращались к замыслу о Западноевропейской Православной Церкви. Ставший в 1981 г. архиепископом русских православных церквей в Западной Европе Георгий (Вагнер) (+ 1993), в свое время столкнувшийся в Берлине с чекистским ликом Московской патриархии, также едва ли был готов к диалогу на сей счет. В свою очередь, его преемник, недавно почивший архиепископ Сергий (Коновалов), уже вовсю контактировал с Москвой, сослужил Патриарху Алексию II, хотя о том, что со стороны последнего может последовать инициатива, нашедшая отражение в первоапрельском послании, никому в голову не приходило.

До сих пор в этом разделе своих заметок мне приходилось преимущественно говорить о позиции тех или иных иерархов в связи с изменяющейся ситуацией. Но церковная история – это, все-таки, прежде всего, история того, что принято называть народом Божиим. Поэтому, чтобы понять суть происходящего, нужно хотя бы в нескольких словах охарактеризовать тот путь, который прошла российская церковная диаспора в Западной Европе со времени образования там епархии в 1921 году. Беженская среда, оказавшаяся в Западной Европе в 20-е гг., была неоднородна как по своему социальному составу, так и в своем отношении к религии. Общеизвестно, что Белое движение отнюдь не несло на себе печати религиозного воодушевления. Его участники, составившие основную массу российских беженцев, далеко не все были религиозны, а у тех из них, кто даже считал себя православными, религиозность по большей части носила характер, связанный скорее с национальной самоидентификацией, нежели с живой верой. Тем не менее, в той же Франции образовалась определенная масса верующих из числа русских беженцев, в большинстве своем людей находившихся в бедственном положении, которые стали налаживать церковную жизнь. В течение 20-х – 30-х гг. образовались десятки новых приходов, причем чаще всего под приходской храм приспосабливалось какое-нибудь нежилое помещение, вроде гаража, а утварь для его обустройства изготовлялась находившимися при это умельцами из подручных материалов. Особенность церковной жизни Западноевропейской епархии состояла в том, что при своей относительной материальной скудости и разнородности паствы она сконцентрировала в себе в довоенный период, можно сказать, цвет российской религиозной мысли и церковно-общественной активности. Это сделало Церковь одним из важнейших центров общественной жизни российских беженцев, придав ей соответствующий церковный окрас. Важнейшим выражением этого стала деятельность таких церковно-общественных объединений как Русское христианское студенческое движение и "Православное дело", успешно осуществлявших религиозно-просветительные и каритативные задачи. При этом именно Западноевропейская епархия первой в Российской Церкви стала широко развивать экуменические связи, что обеспечило ей материальную поддержку как в указанных начинаниях, так и в функционировании Православного богословского института, бывшего в довоенный период и в первые послевоенные десятилетия едва ли не лучшей в мире православной богословской школой. Ситуация стала существенно меняться с середины 60-х гг., удивительным образом напоминая ту, что была в тогдашней России, несмотря на всю, казалось бы, несхожесть внешних условий. В это время четко обозначилась смена поколений верующих. Из жизни стали уходить те, кто получил еще дореволюционное религиозное воспитание (лица 1880-х – 90-х гг. рождения), при этом те, кто пришел на их место, явно их не восполняли ни количественно, ни качественно. Если в России это явление исследователи в первую очередь связывают с антирелигиозной политикой, усилившейся в конце 50-х и в 1-й пол. 60-х гг., то во Франции это стало результатом более сложного процесса. Дети российских беженцев, имевшие широкий доступ к французскому образованию (среднему, профессиональному и высшему) уже вполне вписались в секулярное французское общество, где религиозная принадлежность отнюдь не является показателем социального респекта, будучи сугубо личным делом каждого. Так что для большинства из тех, кто вспоминал о своих российских корнях и православной вере родителей, эта память стала сводиться к заходу в собор на рю Дарю в рождественский сочельник, с обязательным посещением затем находящегося рядом кафе "Петроградъ" для опрокидывания ритуальной рюмки водки. Феномен прихода в Православную Церковь коренных французов, или, скажем, итальянцев и фламандцев общую ситуацию здесь изменить не смог, поскольку как до войны, так в последующее время носил и носит маргинальный характер. Кроме того, если православные общины "русской традиции" в Америке, Австралии, и отчасти в Германии, после Второй мировой войны в определенной мере пополнились за счет т. н. "перемещенных лиц" (освобожденных союзниками советских военнопленных и других узников немецких концлагерей из СССР, нашедших убежище на Западе), то во Франции и других странах Западной Европы их число оказалось совсем невелико (в Англии из-за известного сговора Черчилля со Сталиным их практически не было вовсе), так что общую картину они существенно изменить здесь не могли. Показателем заметного социального кенозиса (истощания) русской Западноевропейской архиепископии в 70-е гг. стало не только прекращение или уменьшение масштабов былых церковно-общественных проектов, но и то, что его духовенство к этому времени уже в своем подавляющем большинстве перестало быть профессиональным, т. е., попросту говоря, полностью уделяющим рабочее время церковному служению и не имеющим необходимости в постороннем заработке. Отмеченные обстоятельства, ни в коей мере не дававшие надежды на какое-либо "возрождение" в будущем, и вызывали отмеченный выше скепсис у моих собеседников в конце 70-х гг., когда заходила речь о проекте Автокефальной Православной Церкви в Западной Европе.

Но если в Московской патриархии о нем спустя три десятилетия вспомнили, исходя из конъюнктурных пропагандистских целей, то среди церковной общественности русской Западноевропейской архиепископии продолжали оставаться романтики данной идеи. За две недели до первоапрельского патриаршего сюрприза на сайте "Религаре.Ру" (справочно-информационный портал "Религия и СМИ") было помещено выступление Михаила Соллогуба на XI православном конгрессе Западной Европы (31.10-03.11.2002, Сен-Лоран-сюр-Севр) под красноречивым названием: "Православные христиане Западной Европы на пути к Поместной Церкви" (www.religare.ru/article2476.htm). Здесь, правда, надо отдать должное Михаилу Андреевичу. Когда он говорит о поместной Церкви православных западноевропейцев, имея при этом ввиду и потомков былых беженцев, и принявших православие аборигенов, и представителей новых волн эмиграции из Восточной Европы и Ближнего Востока, он меньше всего думает о ее организационной форме, подобной той, о которой в свое время говорил м. Никодим, или той, которую теперь предлагает Московская патриархия. Во-первых, для него эта Церковь стоит выше национальных церковных юрисдикций, тогда как первоапрельское предложение Московской патриархии касается лишь православных "русской традиции". Во-вторых, самое большее, что, на его взгляд, здесь можно достигнуть в организационном плане, так это регулярно созывать конференцию западноевропейских православных епископов, в связи с чем он и вспоминает о предложении м. Ювеналия, выдвинутом в 1976 году. Отмечая, что в Западной Европе церковная жизнь протекает на фоне постхристианского секулярного общества, Соллогуб допускает при этом одну существенную подмену, когда говорит о 2 млн. православных в Западной Европе, хотя речь на самом деле здесь может идти всего лишь о выходцах из стран, для которых раньше православие было национальным исповеданием. Это ясно видно из его же ссылок на бедность западноевропейских православных общин. Если бы на те десятки (в общей сложности их не наберется и двух сотен) православных храмов всех юрисдикций, что имеются в Западной Европе, действительно, приходилось бы 2 млн. более или менее активных прихожан, то их положение не было бы столь бедственным, а вопрос об их церковной организации, действительно, мог бы приобрести некоторую актуальность. В своем выступлении Соллогуб как одну из составляющих западноевропейского христианского сообщества упоминает и "эмигрантов недавнего времени". Не буду говорить о других церковных диаспорах, но что касается "четвертой волны" российской эмиграции (третья, состоявшая из "невозвращенцев" и выдавленных на Запад советских "диссидентов" была численно слишком незначительной, а из тех, кто в 70-е – 80-е гг. уехал из СССР по израильской визе, практикующих православных было совсем немного), то среди них все же довольно мало тех, кто "благонадежен для Царства Небесного" (Лк 9:62). В том же соборе на рю Дарю можно встретить и некоторых наших недавних соотечественников, выехавших в последние полтора десятилетия на Запад в поисках счастья. Но для них храм - это скорее род национального клуба, куда иные (из совсем недавно выехавших) приходят в наивной надежде найти "нужные связи" с целью устройства своей жизни. В свою очередь, "новые русские", оккупировавшие престижные кварталы Парижа и Лазурный берег, даже если они в России и пытаются изображать из себя "православных", в местах своего отдохновенья откровенно далеки от церковной проблематики.

Что же касается Сурожской епархии, формально образованной в 1962 г., хотя деятельность владыки Антония в Англии началась гораздо раньше, то здесь, после "бума" 60-х – 80-х гг. теперь также явно видна тенденция социального кенозиса. Об этом не без явно просматриваемого злорадства, потерпевший там фиаско в связи с возложенной на него "миссией", еп. Иларион пишет следующее: "У епархии множество внутренних проблем. Средний возраст духовенства составляет 60 лет, многим клирикам далеко за 70, молодежь среди духовенства практически отсутствует. Почти все священнослужители епархии, за исключением Лондона, вынуждены работать в миру (преподавателями, психиатрами в клиниках, продавцами в книжных магазинах и пр.), для того, чтобы зарабатывать себе на жизнь; приходское служение они совершают бесплатно, в свободное от основных обязанностей время. У священнослужителей накапливается усталость, разочарование…" (Епископ Подольский Иларион (Алфеев), Сто тридцать дней в Сурожской епархии. / НГ-религии, 21.08.2002). Стоит обратить внимание на чисто по-советски утилитарный подход к служению клирика, обнаруживаемый в словах еп. Илариона, когда оно рассматривается в первую очередь как кормление от кадила и кропила. Между тем, Сурожская епархия изначально строилась так, что создававшиеся в ней малые общины не предполагали в пастырства как профессии, т. е. возможности зарабатывать. Другое дело, что упомянутый социальный кенозис - это общий удел всего английского (да и всего европейского, включая российское) христианства. При этом преосвященный Иларион либо наивен, либо сознательно вводит в заблуждение своих читателей, когда в той же публикации пишет о совершенно немыслимом числе в 200-250 тыс. недавних российских эмигрантов, якобы живущих в Великобритании, как о потенциальной пастве местной епархии РПЦ МП. Однако далее следует знаменательная проговорка. Оказывается, что из числа новых российских эмигрантов "чуть больше одной тысячи являются членами Сурожской епархии". Для социолога религии, специализирующегося на российской проблематике, это показатель несомненного успеха нынешней миссии м. Антония и его помощников, поскольку здесь речь может идти, скорее всего, о тех же 4-5 % практикующих православных, что и в России. Но есть при этом и существенная разница. Состоит она в том, что в нашей стране теперь только в лучшем случае треть практикующих православных регулярно посещает храмы РПЦ МП (этот феномен называется институциональной религиозностью), а в Сурожской епархии подавляющее большинство наших религиозных соотечественников, более или менее недавно поселившихся в Британии, нашло свое место в Церкви. Не случаен здесь и термин "члены Сурожской епархии". Едва ли какому ни будь автору придет в голову назвать так православных, даже если они являются регулярными посетителями храмов РПЦ МП, в той же Московской или Смоленской епархиях. Чего нет, того нет, так что даже при желании и нарочно этого не придумаешь.

Наконец, постараемся дать ответ на вопрос, поставленный в самом начале этих заметок: кому и зачем понадобилось первоапрельское патриаршее послание? Выше уже отмечалась несерьезность намерений его истинных авторов в связи с тем, что ключевой фигурой процесса "воссоздания" Западноевропейского митрополичьего округа они видят 89-летнего немощного старца, недвусмысленно заявившего о своем уходе от дел. К этому следует прибывать полную непроработанность самого вопроса, когда, казалось бы "эпохальное" предложение преподносится как некий сюрприз. Таким образом, очевидно, что мы имеем здесь дело с чисто пропагандистской акцией, призванной как-то погасить неприятное впечатление, оставшееся у западноевропейской православной церковной общественности от прошлогоднего скандала, связанного с посылкой в Сурожскую епархию еп. Илариона. В связи с этим возникает другой вопрос: а зачем м. Кириллу нужно было буквально продавливать его назначение викарием в "Сурож"? В цитировавшейся выше автоапологии еп. Илариона, он, в частности, обмолвился о "нескольких домах в центре Лондона", принадлежащих кафедральному собору Сурожской епархии. Любовь шефа еп. Илариона - м. Кирилла - к зарубежной недвижимости, которую можно прибрать к рукам, общеизвестна. Однако аналитики полагают, что причины московской экспансии в "Сурож" были куда основательнее. Не секрет, что в Великобритании власти практикуют более "либеральное" отношение к финансово-хозяйственной деятельности разного рода религиозных структур, чем это имеет место в той же Германии или Франции, где Московская патриархия имеет вполне подконтрольные епархии, с назначенными ею правящими архиереями. Пользователи российских печатных и электронных СМИ также информированы о том, что иные исламские центры, действующие в Лондоне, порой становятся "прачечными" для денежных средств, идущих, мягко говоря, на сомнительные цели. Такая ситуация могла подтолкнуть и м. Кирилла, известного своим крышеванием разного рода "бизнес-проектов", создать в перспективе подобную "крышу" и в Англии. Но не вышло. И не почему-либо иному, а именно потому, что этот замысел как раз и был раскрыт Епархиальным Советом. Теперь же последовала пропагандистская акция, ради спасения лица: дескать, нам от вас ничего не нужно, мы даже готовы предоставить вам автономию, если в Западной Европе образуется митрополичий округ "русской традиции".

И последнее. Известна ли реакция истинных адресатов рассматриваемого в этих заметках патриаршего послания? Да, известна. Причем, ее нетрудно было предвидеть, как это следует из статьи Д. Щипкова в "НГ-религиях". Уже 10 апреля парижская "Русская мысль" (№ 4452) опубликовала соответствующее заявление члена Епархиального Совета Архиепископии русских православных церквей в Западной Европе Никиты Струве. Тогда же на французском языке оно появилось на православной странице веб-сайта www.russie.net (www.russie.net/orthodoxie/index.htm). Никита Алексеевич известен своей вовлеченностью в нынешнюю российскую церковную жизнь, в связи с активным участием в ряде проектов, в том числе той же кочетковской общины. Так что его мнение важно еще и в связи со знанием им реалий как с той, так и с другой стороны. Первое, на что он указывает в связи с предложением Алексия II о создании в Западной Европе автономного митрополичьего округа "русской традиции", так это то, что "многое в том, как это предложение было сделано, настораживает". Причина такой настороженности понятна. Это и скандал, имевший место в Сурожской епархии, не в лучшем свете представивший Московскую патриархию. Наконец, вопрос о верности Московскому Священному Собора 1917-1918 гг., "к которому Московская патриархия, к сожалению, не торопится вернуться", тогда как для архиепископии его определения принципиальны, став нормой ее жизни еще при митрополите Евлогии. Таким образом, им решительно отвергается политика двойных стандартов, очевидным образом заявленная в патриаршем послании. Не меньше смущает Струве и то, что "в целом ряде епархий Московской патриархии проявляется ярко выраженный авторитаризм (с запрещением достойных священников), и церковная свобода жестко, а иногда и жестоко попирается". Из всего этого делается тот вывод, что 70-ти с лишним годам стояния в церковной свободе под верховной юрисдикцией Константинополя у русской Западноевропейской архиепископии реальной альтернативы теперь просто нет. Можно не удивляться, что в этом же духе высказалось и Епархиальное Собрание, которое выбрало 1 мая нового архиепископа русских православных церквей в Западной Европе.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования