Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
МыслиАрхив публикаций ]
12 августа 15:49Распечатать

Валерий Емельянов. ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ. Неформальные размышления о месте и роли религиозного фактора в два постсоветских десятилетия


События, имевшие место двадцать лет назад, уже можно оценивать с точки зрения исторического анализа и прогноза. И одновременно такие события еще не стали достоянием одних только историков – книжных червей. Они продолжают живо влиять на день сегодняшний, в какой-то мере определяя нынешнее бытие мира, страны, да и отдельной личности тоже.

События двадцатилетней давности - такие, как Первый съезд народных депутатов CCCР, свободные выборы в Польше, законным путем приведшие к власти антикоммунистические силы, и падение берлинской стены, - были, как мы поняли позднее, воистину знаковыми. Первое из них было сигналом к началу крушения коммунистической системы внутри одной страны, второе и третье – к тому, что коммунизм терпит фиаско в международном масштабе. А все вместе это означало одно – неизбежный конец коммунистического мироустройства.

Сегодня, двадцать лет спустя, можно попытаться дать свой ответ на два принципиальных вопроса. Первый: почему рухнула система, опиравшаяся в теории на одни из самых гуманных, самых позитивных принципов, когда-либо выработанных человеческой цивилизацией, включающих в себя власть людей труда, подлинное равенство и бесклассовое общество? И второй: почему двадцать лет спустя во многом мы пришли туда, откуда пытались вырваться тогда, в конце 80-х? Только, может быть,  чуть-чуть внешняя идейная окраска, колорит изменился. Попробуем ответить на этот вопрос очень личностно и, наверное, субъективно, сквозь призму развития в эти годы только одного из многих факторов – религиозного.

Два десятка лет назад в общественной атмосфере стоял не только устойчивый аромат экономического коллапса. Куда важнее и страшнее для коммунистической системы был коллапс идейный и духовный. Ведь она строилась исключительно на идеологически принудительной мобилизации граждан, а сама идеология приобрела гипертрофированно парарелигиозные формы. В "социалистических странах" ситуация была схожей, хотя местами чуть понятнее и специфичнее.

Во-первых, коммунизм в этих странах имел относительно недолгую историю, и в исторической памяти большинства народа еще сохранилось живое ощущение тех времен, когда Св. Троицу еще не заменила "троица несвятая" в лице Маркса - Энгельса - Ленина. Во-вторых, было очевидно, что за рубежом господство социализма в значительной степени воспринимали как средство колониальной политики СССР; и это, в частности, заставляло (особенно после драматических событий 50-70 годов в Венгрии, Чехословакии и Польше) отказываться от слишком одиозных проявлений коммунистического тоталитаризма, через которые в свое время прошел СССР. Однако конец системы все равно оказался неизбежным и исторически достаточно скорым.

К концу 80-х на фоне системного развала и уродливого отгораживания от всего остального мира среди советских людей, живших в насквозь мифологизированном по определению обществе, возникли и распространились в самых разных слоях два главных мифа. Первый – о том, что экономически мы должны сделать все, чтобы жить, как на Западе, с их полными магазинами, и поэтому нужно скорее привести в страну частника, причем с этого же самого Запада. Второй – о том, что все наши духовные и морально-нравственные беды оттого, что мы Бога позабыли, и потому этого Бога, духовное начало надо вернуть в нашу жизнь. Только вот представление о том, в каких формах оно вернется, было отнюдь не единым.. Функционировала Русская Православная Церковь Московского патриархата, были другие официальные религиозные объединения. Однако из-за многолетней и совершенно определенной политики государства и массивной атеистической (точнее, антицерковной) пропаганды отношение к ним у большинства советских обывателей было как к чему-то из другого времени и мира, чуждому нам и потому враждебному. Кроме того, слишком активные духовные поиски даже в официально разрешенных религиях, но выходящие за рамки еженедельного отправления обрядов, были чреваты знакомством с уголовным кодексом. И хотя определенный сегмент общества ориентировался на официальные религиозные течения, советский мэйнстрим искал покоя и отдыха души не в храмах, а в тех тихих уголках личной жизни, где можно было неформально общаться с людьми, заниматься любимым тебе делом, читать, слушать музыку или просто восхищаться красотой бытия.

Казалось бы, точкой отсчета возрождения православия в России могли бы стать торжества в честь 1000-летия крещения Руси. Но тогда этого не произошло. Произошла жесткая ломка политики и экономики. Но главное, что другая мифологема общественного сознания о том, что "нам без немцев нет спасенья", восторженность перед тем зарубежным миром, который открылся нам с падением железного занавеса, перешла и на религиозную сферу. И дело не только в своеобразном "культе карго" гуманитарной помощи и всего иностранного начала 90-х. Можно сказать, что религиозное возрождение пришло к нам с Запада, потому что зарубежные религиозные объединения активно действовали именно в этом, миссионерском направлении.

Начали это возрождение в 1991 году католики (можно вспомнить католический фестиваль в МГУ или массовое паломничество молодежи в Ченстохов, причем в обход существовавших тогда паспортно-визовых правил). Затем последовали, причем на самом высоком уровне, преподобный Мун, Сёко Асахара и его оркестр (который регулярно приходилось слушать по государственному радио "Маяк") - и многие другие. Другой стороной этого процесса стало обращение интеллигенции к мистике – как ориентальной, так и к ее современным российским образцам, и к суевериям (менее продвинутой части населения). Сложно, правда, сказать и сегодня, где в этом процессе был духовный импульс, а где – элементарное любопытство, либо мотивация, далекая от религиозной, подпитываемая желанием найти новый круг общения, сделать карьеру или через религиозные структуры отправиться за рубеж. Вспоминается, как в начале 90-х в таком "советском" издании, как рекламное приложение к газете "Вечерняя Москва", на целую полосу было опубликовано объявление о… наборе в корейскую пресвитерианскую семинарию, открывшуюся в Москве. Приглашались все желающие, которым обеспечивались стипендия, пансион и возможность продолжения обучения в Лос-Анджелесе или Сеуле. В объявлении ничего не говорилось – должны ли кандидаты принадлежать к данной церкви, либо просто быть верующими христианами…

Но представляется, что, при всей неоднозначности тогдашней ситуации с "религиозным импортом", за ней стояло свободное и неформальное желание людей удовлетворить свои духовные потребности, реализовать свой духовный выбор, который им впервые за многие-многие годы не навязывало государство или правящая партия.

Русская Православная Церковь Московского патриархата тогда не проявляла такой миссионерской активности, как это происходило уже после 2000 года. Перед ней стояли другие задачи – восстановление храмов, монастырей, а также былой экономической мощи. Но уже в начале 90-х РПЦ МП, никоим образом не развивая собственную миссию, достаточно четко обозначила свое жесткое неприятие религиозного проникновения из-за рубежа. И эта ее принципиальная позиция нашла свое выражение в законодательных инициативах 1993 и 1997 годов, и, в конечном итоге, эволюционировала в сегодняшнее стремление к тотальному идеологическому доминированию и к серьезной роли в политике.

Об этом писали уже много, хотя полную историю религиозной жизни этих десятилетий еще предстоит написать. Здесь хотелось бы попробовать ответить на такой вопрос:  почему в посткоммунистические десятилетия мы проделали несколько парадоксальный путь от государственного атеизма через недолгий период религиозной свободы не к тому, чтобы религия заняла подобающее ей и органичное место в современном обществе, а к разнузданному политическому клерикализму?

И вот здесь хотелось бы вспомнить, что мы отмечаем также и двадцатилетие свободных выборов в соседней Польше. В этой стране, как ни в одном другом государстве коммунистического блока, Католическая Церковь всегда играла реальную общественную роль, влияла на умы и сердца людей. Даже в годы коммунизма, не выступая открыто против режима, она все же самим своим существованием была альтернативой ему как носительница определенной доктрины и как хранительница определенной исторической традиции. Церковь в определенной степени можно назвать духовным символом польской оппозиции. А после крушения коммунизма костел не устремился напрямую в политику, хотя, наверное, мог бы, учитывая реальное влияние на граждан, заняв ту общественную нишу, в которой и должна действовать Церковь в современном государстве – в сфере душепопечительства, сохранения национально-культурной традиции и социальной работы. Хотя и свои ультраклерикалы здесь имеются. Да и был у польской Церкви опыт, красноречиво показавший ее реальное влияние на политику и политическую мотивацию граждан.

Один пример. Непосредственно перед президентскими выборами 1995 года, когда за высший пост боролись Лех Валенса и бывший коммунистический активист Александр Квасьневский, священники с амвонов чуть ли не в открытую и прямо в день выборов призывали не допустить к власти бывшего "комуха". Результатом было то, что на целые десять лет в "католической" Польше президентом стал атеист и социал-демократ.

Итак, снова сформулируем несколько по-иному уже поставленный выше вопрос: почему в странах с более высокой значимостью религиозного фактора сегодня не наблюдается проявлений разнузданного клерикализма, точнее даже клерикал-национализма? И почему он появился и все очевиднее оформляется в России – стране с низким уровнем религиозности и влияния Церкви на общество – в подобие новой всеохватывающей идеологии?

В целом, главная причина видится в особенностях российских перемен. У нас имела место исключительно номенклатурная революция сверху, обусловленная желанием партийного чиновничества второго и последующих уровней устроить у себя такую жизнь, которую они видели из окон туристического автобуса во время зарубежных поездок, которые, как мы помним, в советские времена были также партийно-номенклатурной привилегией. Общество "снизу", в отличие от той же Польши, никак не стимулировало начало процесса реформ. Хотя где-то до 1996 года вектор интересов гражданского общества и находящейся у власти либерально-западнической номенклатуры совпадал, но все же в российской ситуации именно общество должно было играть по правилам номенклатуры, а не наоборот.

А в дальнейшем становилось все более очевидным, что у тех, кто начал "перестройку" и "реформы", в планах не было глубинных преобразований, результатом которых могли стать подлинная экономическая свобода и развитое, активное и плюралистическое гражданское общество. В задачу входило лишь убрать наиболее одиозные и окончательно скомпрометировавшие себя аспекты идеологии и политики вместе с их носителями – стариками-сталинистами, долгие годы имевшими верховную власть и не дававшими развернуться в полную силу молодой, созревшей и совершенно безыдейной номенклатуре. А вот систему общественных отношений, сложившуюся в советские годы, менять вроде никто и не собирался. Видимо, изначально предполагался своего рода "капитализм для своих", верхушечно-новономенклатурный, в котором главным лицом является, конечно же, его величество чиновник. А при таком раскладе – зачем нужны какое-то гражданское общество, плюрализм, либерализм и всякая там демократия? Зачем себе выращивать и плодить конкурентов на экономическом и политическом поле? И это стало особенно очевидным в последнее десятилетие, когда нам предлагают старую песню на новый ад. Одна из них у нас государственным гимном зовется.

Но для установления такого порядка нужна, в первую очередь, идеология, причем, конечно же, единственно верная и не свободная от заметных тоталитарных элементов. Возврат к коммунистической идеологии невозможен – для нынешней власти это политические конкуренты, хотя многие из коммунистических форм и методов деятельности единороссовский режим успешно использует. Большинство же из существующих сегодня философских и этических систем вряд ли способны выполнять функции государственной или подпирающей государство идеологии. Зато для этого идеально подходит православие в варианте РПЦ МП, симфонии Церкви и государственной власти в стране, за всю свою историю пока не узнавшей развитой демократии. Эти круги в Церкви и их единомышленники в коридорах светской власти,  полагающие, что православие в версии РПЦ МП будет эффективно в качестве идеологии, возможно исходят из следующих предпосылок. Первая: православие как религия имеет возможность воздействовать не только на разум, но и на тонкие струны человеческой души - и потому может оказаться более эффективным инструментом для манипулирования. Второе: этноцентричное православие хорошо вписывается в тенденцию общей ставки на национализм, а национализм, это, в том числе, и призыв к сплочению общества вокруг государства, точнее режима, провозглашающего приоритет опоры на "традиционные ценности". Третье: у московского православия богатый опыт противостояния не нашим, борьбы с "чуждыми веяниями", а изоляционизм и ксенофобия, в той или иной степени, непременная составляющая российского этатизма во все времена. И, наконец, выбор православия и религии вообще будет означать в наших условиях, что какая-либо некоммунистическая либеральная альтернатива "православной идее" будет невозможной по определению, ибо в церковном дискурсе либерал – слово изначально ругательное. Так что для того, чтобы начавшее было вызревать в России нормальное гражданское общество снова превратить в нечто вроде "народа" (а если называть вещи своими именами и резче, то "обыдлить", вновь загнать граждан в социальное стойло), теоретически идеология и методология РПЦ МП представляет собой оптимальный вариант.

Вот только на практике пока не получается идейная симфония православия и государства. Вместо симфонии мы имеем национал-клерикальную какофонию. Формирующейся идеологемой России первого десятилетия третьего тысячелетия все более явно становится "Чубайсова триада". Поясним значение этого нашего термина, не имеющего никакого касательства ни к ваучерной приватизации, ни к РАО ЕЭС, ни, тем более, к нанотехнологиям.

Несколько лет назад в своей замечательной, хотя и дискуссионной, работе "Разгаданная Россия" философ Игорь Чубайс сформулировал три идеологических направления или, скорее, ценностные ориентации, в той или иной мере формирующиеся в российском обществе: первая – либерально-западническая, вторая – ориентированная на опыт советского государства и коммунистической идеологии, и третья – обращающаяся к наследию дореволюционной России и православия. На наш взгляд, ученый очень верно отметил, что формирующееся сегодня в России победившей бюрократии некое подобие идеологии (причем, добавим мы, не без участия церковных и околоцерковных деятелей) представляет собой микст из этих трех составляющих. Но такой разновидовой гибрид по определению не способен к развитию. Он естественным образом бесплоден.

Попытки строить политическую или общественную идеологию на принципах откровенного русского национализма (а поскольку русские нация – наиболее многочисленная, "имперская", то в определенном смысле, можно говорить и о русском шовинизме) и вписывать в нее чаяния нынешней верхушки РПЦ МП, видящей идеал церковной жизни, видимо, в никоновских временах, обречены на провал еще и потому, что время для этого упущено. Для того, чтобы выстроить такую идеологию, необходимо замкнутое во всех отношениях общество, отгороженное от мира не то что "железным занавесом", а стеной поболее, чем китайская. Однако точка невозврата пройдена, хотя бы потому, что существует Интернет, свобода перемещения и многое другое, чего не было еще двадцать лет назад. Разве что идеологические и миссионерские эксперименты в нынешних общественных условиях могут закончиться той босховской картиной, что мы недавно лицезрели в Севастополе. Скрещивание православия с крутым импортным байком ничего другого, кроме уродливого националистического шабаша, позорящего и православие, и здоровое национальное чувство, породить не способно.

Оглядываясь сегодня на прошедшие двадцать лет, даже в религиозном дискурсе, невольно отмечаешь парадоксальность ситуации. С одной стороны, вроде бы подтверждается известная историософская идея о том, что история движется по спирали, по-своему повторяясь, только на более высоком уровне. Только наша спираль какая-то странная. Она направлена не снизу вверх, как полагается, а в обратном направлении. У российского общества, как и у всего мира, есть потребность двигаться дальше, в век двадцать первый и последующие за ними эпохи. Церковные же "идеологи" под сладкие разговоры о необходимости говорить с современным обществом на современном языке подспудно пытаются утянуть нас к темам и идеям века эдак семнадцатого. Болезненная, клиническая ситуация. Лекарством от такой болезни мне лично видится возвращение, только не на два–три столетия назад, а всего лишь на два десятилетия. В атмосферу религиозной и духовной свободы и плюрализма. Только религиозная свобода может быть действенным лекарством от политической клерикализации, которая следствием своим имеет профанацию, иссушение духовного начала любого исповедания. В том числе и православного.

А иначе мы так и застрянем в ситуации дежа вю, когда у нас 80% православных и всего 40% верующих в Бога.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования