Портал-Credo.Ru Версия для печати
Опубликовано на сайте Портал-Credo.Ru
25-09-2017 17:39
 
"НОВАЯ ГАЗЕТА": От «Чудотворной» — к «Ученику». Русское антирелигиозное кино: проблема художника или небес? Беседуют Дмитрий Быков и Евгений Марголит

Дмитрий Быков: В 1959–1963 годах советское кино пережило всплеск антицерковных настроений. «Иванна», «Тучи над Борском», «Чудотворная», «Исповедь», «Грешница» — далеко не полный перечень картин, доводивших до зрителя хрущевские антиклерикальные установки. Пересмотрев их сегодня, я обнаружил в этих полузабытых картинах странную актуальность. Больше того — мне показалось, что корни «Ученика» и «Левиафана» именно там и что картины эти попросту попали не в свое время. Хрущев боролся с церковью во времена ее маргинальности, а сегодня пересмотреть тогдашние картины, казавшиеся и плоскими, и заказными, — куда как любопытно. Но ведущий специалист по советскому кино Евгений Марголит совершенно со мной не согласился, и мы решили провести круглый стол на двоих.

Евгений Марголит: Начнем с того, что все эти картины — числом около двух десятков — событиями не стали: ни кинематографическими, ни прокатными. Исключений мало: «Тучи над Борском» (1960), поставленная по одному из первых сценариев Семена Лунгина и Ильи Нусинова Василием Ордынским, снявшим «Человек родился» и у «Твоего порога» — масштаб этого режиссера становится виден лишь сегодня — да прокатный суперхит 1959 года «Иванна» про зловещую роль униатской церкви на Западной Украине в годы Второй мировой войны. Но это была крепко сделанная мелодрама с юной красавицей Инной Бурдученко в главной роли.

Кстати, после этого режиссера от съемок отстранили и отдали под суд, а доснимал картину Сергей Параджанов, она называлась в его версии «Цветок на камне». Помнят о ней сегодня только историки кино, и то по должности, да и тогда восторгов она, как и прочие фильмы этого рода, не вызвала — ни у критики, ни у зрителей.

Так что, думаю, в отличие от самого Хрущева, вопросы веры или неверия в Бога советское общество на рубеже 50–60-х не сильно волновали. Совершенно очевидно, что все эти фильмы сделаны по заказу. И направлены они главным образом не против церкви, а против сект, и главную их тему составляет вечный советский страх перед чужаком. Официальная церковь относилась к сектантам примерно так же, как Хрущев — к самой церкви.

Лучше всего это иллюстрируется единственным хорошим эпизодом из фильма «Молодо-зелено» (1962), который снял Константин Воинов по повести Рекемчука. Там поп Жохов в прелестном исполнении Евстигнеева пытается нанять Табакова строить церковь, Табаков в порыве гнева на него доносит, а поп оправдывается: он, мол, правильный поп, а вот там, напротив сектанты, так они абсолютное зло и враги народа! Собственно, и «Тучи над Борском» — именно о секте. Советское кино так никогда и не стало антирелигиозным — оно было максимум антиклерикальным. В церковь уходят не враги, а «оступившиеся» — те, кого упустили мы, как говорит в «Исповеди» Юрий Пузырев в роли гуманного комсомольского работника.

Дмитрий Быков: Но чем вы объясняете хрущевский фанатизм в борьбе с церковью? Никогда столько храмов не уничтожали и не отдавали под клубы, как при нем, и к попам он был совершенно непримирим…

Е.М.: Хрущев, хоть и сделал карьеру в тридцатых, был человеком двадцатых. И принадлежал их культуре — горизонтальной, в отличие от вертикальной сталинской. Приход к Богу, к небесам рассматривается ею как помрачение, временное притом, а не взлет. Человек должен раствориться, растечься в коллективе. Борясь с культом личности, Хрущев не мог не помнить о роли Сталина в возвышении церкви в 40-е. Возможно, он как-то интуитивно чувствовал, что за культ личности и религиозный культ отвечает один и тот же участок мозга, а потому дал директиву разоблачать религию. Не учел он только того, что культура тоже связана с культом, а потому антирелигиозные сочинения всегда выходят безнадежно плоскими, будь ты хоть Вольтер.

Тут уж позвольте мне процитировать Элиота — текст 48-го года, «К определению понятия культуры»: «Главный фактор в создании общей культуры народов, каждый из которых имеет свою собственную самобытную культуру, — религия. Прошу вас не делать здесь ошибки предугадыванием смысла того, что я хочу сказать. Это — беседа не религиозная, и обращать людей на путь веры в мои цели не входит. Я просто констатирую факт. Меня не столько интересует причастность к Церкви нынешних христиан, сколько общая христианская традиция, сделавшая Европу тем, что она есть, и общие культурные элементы, которые это общее христианство с собой принесло. Если завтра обратить в христианство Азию, она тем самым частью Европы не станет.

Именно в плане христианства обретает значение все наше мышление. Отдельные европейцы могут истинности христианского учения не признавать, и все же все то, что они говорят, что делают и как поступают, будет проистекать из их наследия христианской культуры, и значение всего этого будет находиться в зависимости от этой культуры».

Д.Б.: Но «Исповедь» как раз противопоставляет религию и культуру, и вполне убедительно. Наше время только подтвердило эту несовместимость.

Е.М.: Никоим образом. «Исповедь» (1962) — фильм вполне проходной. Сценарист его Михаил Канюка (опытный Николай Рожков выступал, очевидно, редактором при нем) был известным киевским журналистом, первым завкафедрой телевидения и радиовещания журфака Киевского университета, писал книги и сценарии о героях-чекистах, а в начале 90-х какое-то время успел поредактировать православную газету. Режиссер Всеволод Воронин был выпускником легендарной мастерской Савченко — Генрих Габай, Алов и Наумов, Миронер, Хуциев, Параджанов — и чувствовал, что на их фоне он слабоват.

Нет, это такое невнятное кино, что там совершенно безлик дебютирующий в главной роли Иван Бортник, можете себе такое представить? Священника, ректора семинарии, играет Андрей Абрикосов, который у Эйзенштейна в «Иване Грозном» сыграл митрополита Филиппа (Колычева): актер феноменальной органики, но здесь ему просто нечего играть. Евгений Тетерин изображает иконописца, который всю жизнь мечтал писать пейзажи, в финале раскрепощается и принимается наконец за березки — но рисует такую кондовость, что лучше б ему, прости господи, и дальше писать иконы…

Но есть в «Исповеди» один образ, который для меня едва ли не откровением стал. Это сын ректора, друг главного героя семинарист Савва. Робкий, блаженный, о святости мечтает, посмеиваются над ним — и вдруг взрывается агрессивным безумием: «Стану святым — и все мне будут руки целовать!» Откуда это? А ведь признается: «Верь просто, чтоб ни о чем не думать. Не видеть этот мир, не завидовать всем и каждому. Быть улиткой. Спрятаться в домик и иногда выглядывать».

Вот и сегодня — то, что полагают верой, есть лишь страх. Страх и объединяет, а не вера. Особенно страх, поскольку источник его нуждается в персонификации. Истерика вокруг «Матильды» это демонстрирует с оскорбительной наглядностью, ибо с таким же успехом можно было бы символом кощунства назначить что угодно, хоть сказку о Красной Шапочке или рекламу памперсов.

Д.Б.: Но вам не кажется, что сегодня антирелигиозные фильмы 60-х смотрятся иначе? Потому что ясней стало, против чего они направлены, и при всех моих претензиях к «Левиафану» он растет из этого же корня?

Е.М.: Если вы имеете в виду страх перед окружающим миром — то да. Для нынешнего российского кино — от «Левиафана» до «Матильды» — небеса безнадежно и разнообразно пусты. Вы о мертвости его сами недавно точно сказали. Земное приобретает истинный смысл, обнаруживает истинную ценность, когда в нем отражается небесное. А если отражаться нечему? Это уже проблема зрения, так сказать, современного человека. Проблема художника, а не небес.

В «Левиафане» это совершенно очевидно. Ведь реальная история в основе сюжета, в Америке произошедшая, совсем не про это, а про бунт человека, срывающего своим бульдозером местную власть.

И Серебряков — как раз такой герой, который мог бы это сделать, а ему навязан образ всевыносящего работяги. Звягинцев абсолютно точен, когда говорит про нелюбовь, но в первую очередь эта нелюбовь — его собственная. Точнее, это наша общая сегодняшняя болезнь — неспособность любить.

Не антиклерикального и не церковного, а именно религиозного кинематографа, где «всякое дыхание славит Господа». Особенно радостно, что новый фильм Марлена Хуциева «Невечерняя» («Любимая моя жизнь») — как раз из этого ряда; ему повезло задать эту тему в оттепель — и возродить сейчас.

Есть официальный патриотизм — и есть толстовская «скрытая теплота патриотизма». Есть официозная вера — и есть скрытая теплота веры, которая была в советском кино, в его серьезных образцах. Не знаю, может быть, наше кино зрелых 60-х как раз являет образец такой религиозности, независимо от того, отдавали ли себе отчет авторы в этом или нет. Сама спрессованная материальность фактуры «Заставы Ильича», «Рублева», «Аси Клячиной», «Комиссара» — не отсюда ли, не от любви ли к реальности, к миру?

Я часто вспоминаю один эпизод из мемуаров Ольги Мирошниченко-Трифоновой: в Штатах наш с вами любимый Юрий Трифонов встречается с архиепископом Сан-Францисским о. Иоанном (Шаховским). Разговор длится несколько часов, и, прощаясь, о. Иоанн крестит Трифонова. Тот смущенно говорит ему: «Но я же неверующий». На что о. Иоанн отвечает: «А этого вам знать не дано».

"НОВАЯ ГАЗЕТА", 22 сентября 2017 г.

 

Пожалуйста, поддержите "Портал-Credo.Ru"!


© Портал-Credo.Ru, 2002-2017. При полном или частичном использовании материалов ссылка на portal-credo.ru обязательна.
Пишите нам: [email protected]