Портал-Credo.Ru Версия для печати
Опубликовано на сайте Портал-Credo.Ru
29-05-2003 14:48
 
"ГАЗЕТА": Бартабас: "Сначала Бог создал животных и только потом людей"

В Москву приехал всемирно известный конный театр "Зингаро". В музее-усадьбе "Коломенское" была представлена мировая премьера спектакля "Кони ветра". В постановке помимо лошадей и наездников участвуют тибетские монахи и гуси. Первым печатным изданием, которому руководитель театра Бартабас дал интервью по приезде в Москву, стала ГАЗЕТА. С Бартабасом встретился корреспондент ГАЗЕТЫ Артур Соломонов.

- Господин Бартабас, существует легенда, что в начале восьмидесятых вы появились на фестивале в Авиньоне с лошадью и крысой. Выступление состоялось, был грандиозный успех, и с этого начался театр 'Зингаро'. Правда ли это, и если да, то почему именно такой подбор 'актеров' и что это было за представление?

- Все было немного сложнее. До того как появился театр 'Зингаро', я работал в цирке. Там действительно были дрессированные крысы, но дрессировал их не я. Я появлялся с лошадью и с орлом. А начинал я с уличного театра. Я должен был не только хорошо сделать свою работу, но суметь остановить прохожих. И сделать так, чтобы мне заплатили за то, что я показываю. Нужно было, с одной стороны, работать без поблажек к себе, с другой - непременно придумывать нечто такое, что задержит прохожих.

- Под Парижем ваша труппа живет 'табором'. Вы существуете по законам коммуны?

- Я бы не стал употреблять таких слов, как 'табор' или 'коммуна'. Мы действительно живем вместе. Но я бы назвал это, скорее, деревня. Каждый живет в своем фургончике. В моей труппе сорок пять человек. У каждого - своя семья. Быт каждого организован совершенно отдельно. Я никогда не стремился, чтобы все это было пронизано единым духом: чтобы мы вместе ели, вместе что-то праздновали. Я хочу, чтобы каждый проживал свою жизнь, каждый брал за свою жизнь ответственность сам.

Я не могу быть ответственным за выбор каждого. Почему он здесь? Причины у каждого свои. Один - потому что обожает лошадей, другой - потому что любит театр. Каждый обдумывает пребывание здесь по-своему.

Объединяет нас одно - общая энергия и общая страсть. Вот это я бы хотел сохранить. Разумеется, что у каждого человека эта энергия преображается во что-то свое, личное. Но важно, чтобы вектор был один.

Я - не гуру. Я никогда не устраиваю общих собраний, когда я всем объявляю что-то или учу, что нужно делать так-то и не делать так-то. Думаю, это совершенно не нужно. Нужно ждать и создавать условия, чтобы индивидуальность каждого раскрылась. Каждый ищет себя в спектакле совершенно по-разному. Один предпочитает, чтобы я все время обращал на него внимание, следил за ним. Другой работает где-то в своем уголочке - и это хорошо. Это его манера, и нужно дать ему возможность получить то, что необходимо для его развития.

Моя труппа особая: люди и лошади. Я не могу распределить роли, сказать: 'Ты делаешь то, а ты - это'. Все происходит в процессе репетиций, который абсолютно непредсказуем.

Я вообще считаю, что вечный спор между театром эксперимента и театром популярным - ложный. Думаю, если постановщик хорошо сделал свою работу, это дойдет до всех. Каждый найдет в этом что-то для себя. Если публике скучно, если зритель, выходя из зала, строит всякие мины и выражает свое 'фи' - я должен винить себя.

- Когда у публики возникает некоторое отторжение вашего спектакля - как вы поступаете? Отказываетесь от него или начинаете что-то кардинально менять?

- С 'Зингаро' такого не случалось. Если бы это произошло, нашего театра уже бы не было. Ведь мы существуем только благодаря нашей публике. Разумеется, некоторые вещи я после первых показов меняю. Я очень внимательно отношусь к восприятию публики: что-то делаю короче, что-то длиннее, меняю какие-то фрагменты.

- После мировой премьеры 'Коней ветра' вы как-то будете менять спектакль исходя из реакции публики?

- Да, безусловно, какие-то сцены я сокращу. Сначала я задумывал 'Кони ветра' как двухчасовой спектакль. Он получился где-то час пятьдесят, но я буду сокращать еще. Думаю, он будет длиться час сорок пять. Что интересно, все мои спектакли, совершенно разные, в итоге приходили к той же самой длительности - час сорок пять.

Вообще, если говорить о зрителях, публика 'Зингаро' - совершенно особая. Она очень широкая. Здесь есть люди, которые говорят: 'Я вообще в театр не хожу. Единственный театр, куда меня тянет, - 'Зингаро'. Есть и завзятые театралы. Есть специалисты театра, есть интеллектуалы. Например, в спектакле 'Кони ветра' специалисты по буддизму найдут для себя нечто очень важное, смогут воспринять все послания. А те, кто никогда ничего не слышал о буддизме, тоже найдут для себя нечто любопытное, смогут сконструировать из того, что я показываю, свой сюжет, вычитать свои смыслы. По крайней мере, я надеюсь на это.

- Насколько при постановке 'Коней ветра' вы опирались на мистерии, которые разыгрывают тибетские монахи?

- Я очень много изучал все, что касается религии и культуры Тибета. Над этим проектом я думал по крайней мере в течение двух лет. А потом, когда я набрался впечатлений, я постарался все это забыть. И начать с пустоты.

Это был мой вызов. Я попытался возвратить театр к истокам - к ритуалу. От исполнителя и от зрителя мне необходимо добиться одного: они должны пережить религиозное, мистическое состояние.

- Не было для вас противоречия в том, что вы вводите религиозные элементы в светское представление?

- То, что монахи соглашаются участвовать в спектакле, уже говорит о том, что в этом случае границы между светским и религиозным действом размываются.

- Для тибетских монахов это - религиозная миссия. В чем она заключается?

- Безусловно, это религиозная миссия. Это же монахи! Далай-лама дал благословение на эти представления. Почему на уровне их высших властей и от самих монахов я получил согласие? Думаю, потому, что они поняли, что мой проект открывает возможность не только для религии, но и для тибетской культуры в целом (как вы знаете, Тибет находится в очень трудной политической ситуации) заявить о себе и таким образом себя сохранить.

Я всегда интересовался ритуалом. Меня очень притягивает Восток. В обращении к ритуалу мне хотелось идти все дальше и дальше. Что облегчало мою задачу? То, что на Востоке жизнь церковная и светская не так четко разделены. На Востоке ежедневная жизнь пронизана религией, а жизнь монахов резко не отделена от повседневности. Это все так смешано: на улице, в домах, в любом уголке, куда бы вы ни пришли. И это мне облегчало преодоление того противоречия, о котором вы говорите.

- Судя по тому, что вы говорите, и тому, что я видел, не случайно театр Гротовского был первым, кто пригласил вас на гастроли.

- Наверное, да. Помимо Гротовского я бы сделал еще одну ссылку: это Антонен Арто и его театр. Поиск, который ввел Арто, для того времени был утопическим. Но он тоже обращался к древним истокам театра, к ритуалу. И он тоже обращался к искусству и религиям Востока.

- Как вы относитесь к драматическому театру?

- Меня увлекает обычно, когда я не могу разобраться, как режиссер это сделал. Когда я не знаю, куда меня приведут. Мне кажется, роль режиссера стала чересчур велика. Бывает, что пишут на афише маленькими буквами имя Шекспира. И большими - имя режиссера. Порой мне это кажется извращением.

- Но вы же тоже вольно обращаетесь с материалом?

- Я начинаю с пустоты. И мне в театре интересен не замечательно поставленный классический текст, а ситуация, когда режиссеры полностью начинают с нуля. Мне нравятся и Пина Бауш, и Питер Брук - я имею в виду те его спектакли, которые не опираются на текст. Ведь сегодня и меньше читают, и меньше пишут. Появились новые формы - аудиовизуального воздействия. Поэтому новый, внесловесный театральный язык мне кажется чрезвычайно важным.

- Но, как бы свободно вы ни обращались с материалом, как бы ни доверяли интуиции, все равно - есть тема, которая ограничивает выбор средств? Например, ваш спектакль 'Кони ветра', на мой взгляд, о взаимоотношениях человека и времени. В самых разных аспектах.

- Да, он и об этом тоже. Еще я пытался размышлять о жизни после смерти, о переходах из жизни в смерть. Ведь к концу спектакля мое присутствие на сцене все менее ощутимо: сначала я очень 'здесь', потом все меньше и после - исчезновение. Я думал о реинкарнации.

Самое важное, что хотелось сказать, - то, что животные и люди, согласно буддизму, - существа одинаковые. Для нас, европейцев, животные - лишь способ себя прокормить и одеть. В буддизме мир людей и мир животных существуют на одном уровне. Человек может стать животным в следующей жизни.

- Вы в связи с этим не думали, кем были в прошлой жизни?

- Мировые религии, при всем моем уважении к ним, кажутся мне созданием человека. Это - способ спасения. Просто у буддизма он такой, и он мне близок.

Лошадь - или любое другое животное -не знает, что ее ждет. А человек знает, что умрет, и должен решать эту проблему. И как в буддизме нет разрыва между смертью и жизнью, так нет и разрыва между людьми и животными, и, я думаю, это связано.

Допустим, что некий Бог все создал. Но ведь сначала он создал животных, а потом - людей! Человек - это нувориш, или, если хотите, новый русский, который появился, когда все уже было готово. И поэтому у лошади (и у любого другого животного) больше преимуществ: она ближе к началу жизни.

Иногда, когда смотришь в глаза лошади и читаешь в них смирение, чувство того, что как все есть, так и быть должно, вся твоя суета, беготня кажется такой нелепой. В глазах лошади ты читаешь, что все это совсем не важно. Совсем.

Единственное, что мы можем сделать, - наладить связь между собой и животным. И попытаться сделать так, чтобы лошади и тебе стало лучше. Постоянный контакт с лошадьми очень важен для меня.

- В вашем театре многие лошади носят имена знаменитостей. Как вы даете им имена - по характеру, по внешнему сходству?

- Это очень по-разному бывает. Когда лошадь прибывает в труппу, она обычно уже имеет имя. Но мы, конечно, это имя отбрасываем и смотрим, как лошадь себя ведет. Иногда мы находим имя сразу, а иногда приходится ждать довольно долго, пока лошадь проявит себя. Для участия в спектакле 'Кони ветра' прибыли лошади из Аргентины. И, поскольку они прибыли вместе, их нужно было чем-то объединить. И мы решили их объединить именами греческих богов.

- Расскажите, пожалуйста, о Зингаро - вашем коне, в честь которого назван театр.

- Это память труппы, это жизнь труппы. Из двадцати лет существования труппы он пробыл в ней семнадцать лет. Мы взяли его, когда он был совсем молодым, а умер он в семнадцать лет. В отношениях с лошадью очень важно то время, которое ты провел вместе с лошадью. Что она тебе дала? Что ты дал ей?

То, что мы работаем с лошадьми, делает наш театр открытым для всех. Ведь лошадь - это не просто дрессированное животное, не просто элемент нашего спектакля, а нечто, что может отослать человека к дальним своим корням. Это нас приводит к осмыслению каких-то очень важных вещей в жизни. Поверьте - лошади в этом очень помогают.

26 мая 2003 г.


© Портал-Credo.Ru, 2002-2020. При полном или частичном использовании материалов ссылка на portal-credo.ru обязательна.
Пишите нам: [email protected]