Портал-Credo.Ru Версия для печати
Опубликовано на сайте Портал-Credo.Ru
23-07-2010 12:46
 
Перерва В.В. Альберт Швейцер: культурологические и философско-правовые проблемы мировоззрения. [религия и культура]

Предисловие

В основе предлагаемой теперь вниманию читателя работы лежат несколько статей об Альберте Швейцере, его жизни и мировоззрении, опубликованных в "Вестнике Международного юридического института" в 2006-2007 г.г. под общей рубрикой "Портреты на фоне эпохи" (См. Список литературы). Первая из них, озаглавленная "А. Швейцер. Парадоксальный индивидуалист или Жизнь как аргумент", самим названием как бы задавала тон и направленность изложения материала, призванного, по замыслу автора, не просто ознакомить читателя с основными вехами необычного жизненного пути и оригинальными взглядами выдающегося гуманиста ХХ-го в., но и пригласить желающих по достоинству оценить, обсудить, да и поспорить о его наследии именно "на фоне" современной эпохи.

Эта установка сохраняется и даже, по возможности, усиливается и в нынешнем тексте, расширенном, в частности, за счет более пристального внимания к философско-правовой проблематике в трудах Швейцера. А также - за счёт более обстоятельной характеристики его, если можно так выразиться, "практически-юридической" деятельности, обусловленной особыми условиями его пребывания и труда на африканском континенте.

Тема места и роли Швейцера как личности и его многогранного духовного наследия в истории мировой культуры в принципе неисчерпаема и, как мне представляется, она никогда не утратит своей актуальности, соответственно — необходимости её, этой темы, осмысления именно в контексте переживаемого нами момента, "текущих событий", всего, что происходит "здесь и сейчас".

На этом фоне мы попытались высветить факты, детали, штрихи, подробности биографии и творчества Белого Доктора, имеющие не только сугубо исторический интерес, но прежде всего такие, которые "взывают" к читателю, настойчиво приглашая его задуматься "о времени и о себе", сравнить, порадоваться или огорчиться, а главное — сделать какие-то практические выводы и принять решения. И, конечно же, активно действовать, добиваться реализации этих свободно и сознательно принятых решений. Естественно, такая установка ориентирована прежде всего на молодого человека, у которого, как говорится, "вся жизнь впереди", хотя подумать в том числе и о себе, в том числе и в самокритичном плане, не вредно, наверное, в любом возрасте.

С сожалением приходится констатировать факт, что Альберт Швейцер, увы, не принадлежит к числу "героев нашего времени". Социологические опросы в России убедительно свидетельствуют об определенной "дегероизации" общественного сознания, что, впрочем, характерно не только для нашего народа (и нашей молодежи, в частности), но и для Европы, да и, пожалуй, для всего мира в целом. Другие ценности, другие идеалы и другие смысложизненные установки господствуют в сознании современного человека. И вот на этом "фоне" мы и предлагаем читателю оглянуться, прислушаться и подумать о Человеке, заявившем: "На том стою, и так я действую в мире, руководствуясь стремлением сделать человечество посредством мыслей духовно лучше". (1)

Хотелось бы выразить сердечную благодарность, прежде всего, рецензентам - Н.С. Семенкину и Е.Ф. Скорику, отнёсшимся к делу весьма неформально, высказавшим много ценных советов и пожеланий, коллегам по кафедре — И.И. Грунтовскому, С.А.Дяде, также оказавшим мне существенную поддержку и помощь, всем сотрудникам нашего института, коллективу редакционно-издательского отдела, всем, содействовавшим в подготовке к изданию работы. Буду признателен также за отзывы, пожелания и критические замечания читателей.

ВВЕДЕНИЕ

Парадоксальный индивидуалист

Или Жизнь как аргумент

Жизнь - это не аргумент;
в перечень условий, необхо-
димых для жизни, могла за-
красться ошибка.

Ф. Ницше

Хорошему всегда и везде
можно учиться, не теряя
русского обличья и добрых
сторон русского харак
тера.

В.В. Розанов

Говорят, будто "чудаки украшают мир". И, наверное, это правильно. С той, конечно, поправкой, что чудаки-то ведь бывают разные. И если каждого из них зачесть в "украшатели мира", картина получится слишком уж пёстрая. Помнится, Лион Фейхтвангер даже роман написал, "Мудрость чудака" назывался. Да только кто способен взвесить соотношение прошедших по земле чудаков "мудрых" и праведных, с чудаками же, ни мудростью, ни праведностью не отличавшимися? Но вот у нас речь пойдёт всё-таки об одном из чудаков, о степени "мудрости" и праведности которого тебе судить, уважаемый читатель.

Имя Альберта Луи Филиппа Швейцера сегодня не на слуху. Миропотрясающие события конца ХХ – начала ХХI века – распад Советского Союза, коренные изменения в политической карте Европы, многочисленные вооруженные конфликты и войны, всевозрастающие масштабы национальных и международного терроризмов, глобальные природные катастрофы типа цунами в Юго-Восточной Азии или в США, всеобщее оглупление и зомбирование населения нашей страны (да и только ли нашей?!) баксолюбивыми СМИ в авангарде с телевидением, всевозрастающая социальная поляризация, углубление пропасти между массовой бедностью и нищетой, с одной стороны, и разжиревшей, взбесившейся от вседозволенности олигархической "элитой"… Перечислять факты, приводить статистику, подтверждающую высказанное, сегодня можно бесконечно. Однако после всей этой "бесконечности" читатель может озадаченно спросить: "Ну да, все так. А причем тут Швейцер?"

Конечно же, ни при чем. Просто реалии нашего времени создают такой фон, такую социальную ауру, в которой, казалось бы, и незачем вспоминать каких-то там чудаков ХХ-го века. По зрелому же размышлению, как мне представляется, именно на этом фоне, в таком контексте, обращение к столь яркой фигуре, как Швейцер, - более чем своевременно и актуально. Те, кто о Швейцере знает и помнит, думаю, со мной согласятся. Те же, кто пока не слышал о нем, или имеет на сей счет весьма смутные представления, хотелось бы надеяться, пожелают узнать об этом Человеке как можно больше после прочтения предлагаемого материала, который рассматриваю как "информацию к размышлению".

Внешним поводом к написанию этой работы послужило то обстоятельство, что в 2005 году исполнились, как минимум, две юбилейные даты, связанные со Швейцером, – 130 лет со дня рождения (14/01/1875) и 40 лет со дня смерти (04/09/1965), а в 2010-м снова даты жизни и творчества нашего героя окажутся"полукруглыми юбилеями"... Более же основательной причиной является убежденность автора в том, что знание его биографии, трудов и идей – необходимый атрибут мировоззрения каждого современного образованного человека, независимо от личных политических, религиозных или атеистических, нравственных, эстетических и т.п. установок, симпатий и антипатий. Относиться к Швейцеру, оценивать его как историческое событие ХХ века можно по-разному. Но знать о нем, и в этом, повторяю, я глубоко убежден, должен каждый мыслящий человек наших таких непростых дней. Признаюсь "по секрету" также в существовании узко-прагматического момента среди побудивших меня стимулов. Дело в том, что имя Швейцера нередко упоминается в учебной литературе по многим вузовским гуманитарным дисциплинам, однако чаще всего это делают как бы вскользь, походя, не останавливаясь на особенностях не только взглядов, идей этого мыслителя, но и на своеобразии его как личности, изгибах его жизненного пути, уникальности его биографии. Между тем, первое (взгляды, идеи) нельзя правильно понять и сколько-нибудь вразумительно истолковать без учета второго (биографии). То и другое здесь органически взаимосвязано, так что подчас трудно определить, что же из них первичное и определяющее, а что производно, что из чего проистекает.

Поэтому хотя бы и конспективное изложение материалов Швейцерианы может способствовать более конкретной и обстоятельной ориентации студента в проблематике философии и культурологии, этики и эстетики, философии права и политологии, истории философии и религиоведения. И, может быть, главная "прибыль" от такого знакомства будет заключаться не столько в простом приращении "эрудиции", расширении мировоззренческого кругозора молодого человека, сколько в побуждении его к самостоятельному обдумыванию важнейших смысложизненных проблем, к мучительным поискам индивидуального, собственного, личного решения "вечных вопросов", рано или поздно, но неизбежно встающих перед каждым действительно мыслящим существом.

Глава 1.

Основные вехи жизненного пути

Итак, в семье благочестивого и бедного протестантского пастора Людвига (Луи) Швейцера из города Кайзерсберг (Верхний Эльзас) родился второй ребенок, (всего в семье будет пять детей, два мальчика и три девочки), названный в честь своего дяди, сводного брата матери, также служившего пастором церкви св. Николая в Страсбурге и умершего мучительной смертью во время франко-прусской войны 1870-1871 гг. Мать его, урожденная Адель Шиллингер, была дочерью пастора из городка Мюльбаха, священнослужителя, пользовавшегося большим авторитетом у местного населения и, в частности, бывшего великолепным мастером игры на органе. Альберту не довелось видеть деда, но он много слышал о нем от матери и уже в зрелом возрасте осознавал и высоко оценивал свою кровнородственную связь с ним. (Может быть, здесь уместно упомянуть в скобках, что именно от матери и от деда достался ему, кроме всего прочего, еще страстный и вспыльчивый нрав, с проявлениями которого он боролся всю жизнь).

Среди предков Швейцера было много священнослужителей, учителей и мастеров игры на органе. А его отец, не будучи большим знатоком музыки, любил импровизировать на стареньком пианино, доставшемся ему в наследство от тестя. Он начал учить Альберта играть на пианино не по нотам, а "по слуху", едва сынишке исполнилось пять лет. Когда же тот пошел в школу, музыкальные занятия были одним из немногих предметов, по которым он превосходил своих сверстников.

Уже в год рождения Альберта семья переехала в деревушку Гюнсбах, где отец получил приход. Хилый от рождения мальчик окреп здесь на свежем деревенском воздухе, с удовольствием и, как правило, в одиночестве "путешествуя" ежедневно "по долинам и по взгорьям" Вогезов в свою "реальшуле" в Мюнстере, в трех с лишним километрах от Гюнсбаха, куда его определили в девятилетнем возрасте после окончания трехгодового курса в начальной школе в родной деревне. С ранних лет пристрастие и любовь к музыке (а он уже "импровизировал" на органе в гюнсбахской церкви, еще не доставая ногами до педалей) сочетается с любовью к природе, к пейзажам и обитателям Мюнстерской долины. Уже в зрелом возрасте Швейцер написал "Воспоминания о детстве и юности", которые во многом помогают нам понять непростые решения и поступки на его жизненном пути, особенности его мышления и действий. Из множества знаковых эпизодов его детских впечатлений приведем для иллюстрации несколько конкретных примеров.

Так, он рассказывает, что с ранних лет "был удручен количеством бед, которые видел вокруг себя", и особенно сочувствовал страданиям животных. Поэтому когда мать, помолившись вместе с ним и поцеловав его на ночь, уходила, он добавлял к общей молитве еще одну, собственную: "Отец небесный, спаси и помилуй всех, которые дышат, охрани их от зла, и пусть спят в мире".

Он дважды ходил удить рыбу – и не смог. Не смог видеть, как извивается червяк на крючке, как ловит воздух рыба, задыхаясь на берегу. На восьмом году жизни, поддавшись на приглашение чуть старшего соседского мальчишки, он согласился на весеннюю вылазку на гору Ребберг с целью пострелять птичек из рогатки. В самый ответственный момент, когда должен был произойти первых "залп", зазвонили колокола в долине, и Альберт понял, что ему нужно делать. Он спугнул птиц и убежал прочь.

Размышляя по поводу произошедшего, он понял, что страх перед мнением товарища чуть не толкнул его на бессмысленную жестокость. "С тех пор, – вспоминал Швейцер, - я набрался смелости не бояться людского мнения, и, если речь шла о моем внутреннем убеждении, я меньше, чем раньше, обращал внимание на то, что подумают другие.

… Это первое впечатление, которое произвела на меня заповедь, запрещающая убивать и мучить другие существа, было одним из величайших переживаний моего детства и юности…"

Другой раз, уже будучи гимназистом и возвращаясь на рождественские каникулы домой на санях, он сидел на месте кучера, когда на встречу выскочил злой соседский пёс, и гимназист посчитал себя вправе охладить его пыл ударом кнута, хотя и видел, что пёс бросился к саням отнюдь не из злых намерений, а просто играя. Тем не менее, удар состоялся, и оказался он слишком метким, попав собачке по глазам. "Взвыв от боли, псина завертелась в снегу, - вспоминал Швейцер. - Его жалобный вой ещё долго преследовал меня. Я не мог избавиться от него неделями"

"Из таких хватающих за сердце и часто постыдных переживаний у меня постепенно сложилось непоколебимое убеждение, что мы можем нести смерть и страдание другому существу только тогда, когда у нас нет иного выхода., и что мы должны испытывать ужас, заставляя страдать и убивая по неразумию. Это убеждение овладевало мною сильнее и сильнее. Я всё больше убеждался в том, что мы все, в сущности, так думаем, но только не осмеливаемся в этом признаться, боясь насмешки над нашей "сентиментальностью" и потому заглушая свой внутренний голос. И я поклялся, что никогда не позволю себе стать бесчувственным и никогда не убоюсь упрёка в сентиментальности".

Конечно, хотелось бы полностью согласиться с ходом изложенных размышлений, но вот как-то не получается у меня убедиться "в том, что мы все, в сущности так думаем..." Наблюдая реальную жизнь, иногда приходится убеждаться в ином...  Впрочем, ведь может быть и так, что совершающий неприглядное деяние человек "думает иначе"?

А вот ещё один показательный эпизод, ярко иллюстрирующий обстоятельства формирования мировоззрения будущего выдающегося гуманиста. Через его деревеньку Гюнсбах время от времени проезжал на тележке, запряжённой ослом, Мойша - еврей, занимавшийся мелкой торговлей. Местная пацанва издевательски потешалась над ним, бегая вокруг и кривляясь, строя ему рожи, выкрикивая "комплименты" и т.п. Мойша же шёл молча, лишь иногда оборачиваясь к ребятне, смущенно и доброжелательно улыбаясь. Сначала маленький Альберт, желая показать себя взрослым, пару раз присоединился к ватаге. Но затем он изменил своё поведение и стал открыто демонстрировать своё дружеское отношение к Мойше, держа его за руку и проходя рядо по деревне. Позже он назовёт Мойшу своим великим воспитателем, научившим его молча сносить преследования. (2)

С 10 до 18 лет Альберт учится в гимназии г. Мюльхаузен, проживая у дяди и тети, в доме которых царил строгий распорядок. Будучи педагогами, тётя Софи и дядя Луи учили племянника бережливости, благовоспитанности, порядку, благочестию и трудолюбию. Всё было расписано по часам: гимназия, музыка, уроки, гимназия. И хотя поначалу мальчик не блистал в учебе, что весьма огорчало его родителей, тем не менее, постепенно, под влиянием многих благоприятных факторов, как то - терпеливости и настойчивости его дяди и тети, педагогических талантов некоторых из его учителей в гимназии, общению с одноклассниками и их родителями, а также благодаря личным качествам взрослеющего и остро воспринимающего все происходившее вокруг него гимназиста - ситуация с учебой выправилась. На всю жизнь Швейцер сохранил чувство высокой благодарности к этим многочисленным добрым людям, столь благотворно повлиявшим на становление его человеческих качеств. "…Я твердо убежден, - писал он позже, - что в смысле духовном все мы живы тем, что другие дали нам в решительные часы жизни. Многими чертами характера, которые уже стали нашими собственными: нежностью, добротой, скромностью, готовностью прощать, правдивостью, верностью или самоотречением, - мы обязаны людям, которые продемонстрировали нам в действии эти добродетели, порою в великом, а порою в малом. Мысль, которая стала делом, запала в нас, как искорка, и разожгла новое пламя".

Размышляя о детстве Швейцера, в каком-то смысле можно возблагодарить и сравнительно бедное состояние его семейства, обусловившее, в частности,то обстоятельство, что с ранних лет он был приобщён и приучен к физическому труду во многих его проявлениях, многому научился в этом плане из того, что так пригодится ему в последующей жизни, в особенности во многие годы жизни и деятельности в дебрях центральной Африки, о чём мы ещё в свое время, конечно же, поговорим подробнее. Почему я говорю о сравнительно бедственном состоянии? Дело в том, что окружение сына деревенского пастора, пацанва, с которой он общался, была в массе своей намного беднее, что весьма болезнено воспринималось мальчишкой Альбертом и нередко доходило даже до семейных скандалов, связанных с его категорическим нежеланием выделяться из этой среды лучшей одеждой, питанием, манерами и т.п.

Одним из учителей его юности, к которым Швейцер испытывал особую благодарность, был органист церкви св. Стефана, учитель музыки Мюнх. Он умер в расцвете лет, когда Швейцер уже учился в университете, и в том же году вышла первая из печатных работ Альберта, брошюра, посвященная его учителю. В гимназические годы, помимо увлечения музыкой Баха и Вагнера, посещения концертов виртуозов-музыкантов, Альберт с большим интересом изучал историю, полную, как он считал, необъяснимых загадок, под определенно критическим углом зрения осваивал материал физики и химии, уже тогда полагая (и справедливо!), что учебники отстают от новейших достижений науки.

В подростковом возрасте Альберт пережил период, когда у него стал "портиться характер". Будучи с детства сдержанным и спокойным, мальчишка вдруг сделался заядлым спорщиком, во всякой беседе стараясь заострить проблему, докопаться до истины, доказать свою правоту. Эти "дурацкие", по мнению некоторых его родственников, споры, нередко портившие атмосферу мирной семейной застольной беседы, вовсе не были, как позже оценивал сам Швейцер, каким-то временным наваждением, они были рождены "страстной потребностью мыслить и отыскивать с помощью собеседника истинное и полезное". И хотя он со временем забросил "несчастную привычку" спорить, до конца своих дней он оставался убежденным, что "на место расхожих мнений, недомыслия и предрассудков" должны прийти "выношенные мысли" -  как условие прогресса человечества.

По окончании гимназии 18-летний Швейцер поступает в Страсбургский университет. Увлеченно занимается философией и теологией, не прекращая, однако, не менее напряженных музыкальных штудий. В студенческие же годы он добровольно поступает и "параллельно" проходит годичную военную службу, умудряясь благодаря "доброму начальству" посещать лекции неокантианца В.Виндельбанда по философии, когда подразделение базировалось в Страсбурге, и использует каждую свободную минуту за счет сна и "перекуров" для чтения Нового Завета на древнегреческом языке, который он прихватил с собой, когда его подразделение отправилось на маневры в Нижний Эльзас. Уже в это время достаточно четко обозначились его явно недогматические подходы к священным текстам христианства, стремление осмыслить их рационально и самостоятельно, что нередко вызывало нарекания со стороны ортодоксальных богословов.

В философии его привлекает античность, в частности, Платон, и, в особенности, греческие и римские стоики, стремившиеся удовлетворить человеческую потребность во внутренней, устойчивой философии жизни. Из мыслителей Нового времени он симпатизирует Канту, особенно преклоняется перед Гете, не только как выдающимся натурфилософом, но и поэтом, естествоиспытателем, Человеком.

В 21 год, размышляя о своей жизни, о перспективах и задачах на будущее, Швейцер принимает принципиальной важности решение. Вот как он сам позже рассказывал об этом: "Всякий, кто избавлен сам от боли, должен ощущать себя обязанным помочь утолению чужой боли. Все мы должны нести свою долю горя, выпавшего нашему миру…

В тот год, будучи еще студентом, решил я до 30-летнего возраста посвящать свою жизнь службе проповедника, науке и музыке. И если к тому времени достигну я того, чего хотел, в науке и в музыке, то встану на путь непосредственного служения своим ближним как человек человеку. Каким будет этот путь, покажут обстоятельства жизни в эти последующие годы".

Конечно, рассуждая здраво, можно сказать – чего только не приходит в голову молодому человеку?! И не стоит всякую его мысль воспринимать уж слишком серьезно, ибо меняются обстоятельства, меняется с возрастом сам человек, юношеские идеалы меркнут и отступают перед суровой обыденностью. Однако эти "здравые рассуждения" не для нашего героя, главным условием зрелости человека всегда считавшего сохранение юношеского энтузиазма, верность высоким идеалам.

Чего же достигает Швейцер к означенному им самим сроку – 30-летнему возрасту?

В области философии. Пополняя свои философские знания, полученные в Страсбургском вузе, слушанием лекций в Париже (Сорбонна) и Берлине (университет), он по совету другого своего философского наставника Теобальда Циглера пишет и защищает диссертацию о философии религии Канта и в 24 года получает степень доктора философии. В конце того же (1899) года выпускает в свет объемистую книгу по теме диссертации. В следующем (1900) году публикует статью об упадке философии и современной культуры. Он отказывается от заманчивого предложения стать приват-доцентом философского факультета родного университета, ввиду невозможности совмещения этой должности с деятельностью практикующего проповедника в церкви.

В богословии (теологии) и священнослужении. В 1900 г. защищает диссертацию по теологии. Подсчитано, что общий объем трудов, написанных Швейцером до 30-летнего возраста, достигает 2000 страниц. И основную часть их составляли теологические исследования, посвященные, в частности, истории изучения жизни Иисуса Христа и апостолу Павлу.

Работает помощником пастора в церкви св. Николая, уделяя, в частности, много внимания чтению детских воскресных проповедей и занимаясь подготовкой детей к конфирмации. Некоторое время возглавляет богословскую семинарию св. Фомы в Страсбурге, консультируя и опекая молодых богословов. Вскоре становится приват-доцентом теологического факультета Страсбургского университета и с 1902 г. начинает читать лекции по теологии студентам. В 1903 году церковное начальство назначает его директором фонда св. Фомы, обеспечивая солидным окладом и комфортной квартирой.

Музыкальные занятия Швейцера в этот период его жизни чрезвычайно интенсивны. Еще до поступления в университет он познакомился в Париже со своим земляком, великим мастером органной музыки и композитором Ш.М. Видором, стал его прилежным и любимым учеником, а затем и верным партнером на поприще как музыкальной практики, так и теории. Параллельно он брал фортепьянные уроки у будущего преподавателя Парижской консерватории месье Филиппа. Но и этого ему было мало. Втайне от своих музыкальных учителей он добровольно стал "подопытным кроликом" своей землячки, некогда знаменитой пианистки, ученицы и приятельницы великого Листа - М.Я. Траутман. Давая ему уроки, они проверяла на нем свои новации в области теории музыкального искусства.

У каждого из своих музыкальных наставников, как полагал сам ученик, он почерпнул много ценного и полезного, воплотил плоды их уроков в свою богатейшую музыкальную практику и оставался признательным и благодарным им до конца своих дней.

Несколько лет упорнейшего труда, используя выходные, каникулы, сокращая сон до 3-4 часов в сутки, Швейцер посвятил работе над капитальным исследованием о Бахе, которое до наших дней специалисты оценивают как классическое. Причем эта книга была написана по-французски (издание вышло в 1905 году), между тем как своим родным языком он считал немецкий, справедливо оценивая доставшийся ему "по рождению" эльзасский диалект как вариант немецкого языка. Предисловие к книге написал Видор. Стоит добавить, что перевод этой работы Швейцера с французского на русский был издан у нас в 1934 г. и содержал 271 страницу (это был первый перевод трудов Швейцера на русский язык), а в 1964 г. у нас выходит перевод с немецкого издания объемом в 728 страниц. Это свидетельствует о том, что, работая над переводом своей книги на родной язык, Швейцер, по существу, создал новый, более капитальный труд. А ведь все начиналось с намерения написать статью в пояснение студентам Парижской консерватории. Уместно здесь добавить ещё, что в 2004 г. у нас вышло очередное издание этого труда, из аннотации к которому узнаём, что это произведение Швейцера впервые опубликовано на русском языке в полном виде. "В настоящем тексте раскрыты купюры, которые были предприняты по идеологическим соображения", - признаются издатели. Издание содержит уже 816 страниц. Но это уже эпизоды не из швейцеровской, а из нашей отечественой истории...

Оказавшись на гребне волны возрождения интереса к творчеству Баха, имевшему место в то время в Европе, Швейцер внес в это "мероприятие" исключительно весомый вклад. В Париже он вместе с Видором был в числе создателей баховского общества. В Страсбурге руководил баховским хором в церкви св. Вильгельма. На знаменитых органах Страсбурга, Парижа, Берлина, а в последующем и многих других столиц и музыкальных центров Европы он с большим успехом исполняет творения Баха. Поэтому в его книге о Бахе нашли отражение не просто биография и музыковедческий анализ творчества гениального композитора, но и философские, этические, эстетические идеи самого Швейцера.

"Эксплуатируя" многие лучшие органы своего времени, Швейцер не ограничивается собственно исполнительской деятельностью. Он тщательно изучает их устройство, особенности функционирования, звучания. Осенью 1905 г. завершает и в 1906 г. публикует своеобразный "побочный продукт" книги о Бахе - исследование об органостроении – "Немецкое и французское искусство органостроения и органное искусство". Неслучайно в 1909 г. на Конгрессе международного музыкального общества в Вене именно ему поручают разработать Международные правила строительства органов, что и было им исполнено.

Итак, к 30 годам упорным и неустанным систематическим трудом Швейцер добился очень многого. Его окружают любящие близкие, друзья, у него есть любимая девушка, его любят студенты и семинаристы, прихожане, он приобретает авторитет в кругах интеллектуалов-философов, теологов-богословов, большой популярностью пользуется как талантливый органист, как автор многих трудов по философии, теологии, музыковедению.

Ко всему этому необходимо добавить, что он неоднократно предпринимает попытки непосредственного личного участия в оказании практической помощи нуждающимся и страждущим. Так, будучи священником церкви св. Фомы, он устроил приют для бродяг и бывших преступников, вышедших из тюрьмы. Вызвался помогать в сборе средств. Для него это был тяжкий труд, т.к. он никогда не просил для себя, а теперь оказался вынужденным просить для других.

Он предлагает свои услуги официальному бюро, занимавшемуся просвещением сирот и детей неимущих. Был готов оказывать этой организации любую помощь, предоставляя в ее распоряжение свою голову, свои руки и вдобавок просторное помещение Коллегиума, которое было в его ведении.

Однако за его предложения никто не ухватился, поскольку устав бюро "не предусматривал" такого добровольного сотрудничества. Еще одна подобная попытка также кончилась ничем. Когда сгорел сиротский приют в Страсбурге, Швейцер предложил разместить часть детей в Коллегиуме. Его предложение было встречено холодно: Зачем? Все будет сделано в ведомственном порядке. А как? Когда? Это не важно. Важно, чтобы все было сделано с выполнением ведомственных требований.

Так непосредственный жизненный опыт Швейцера подводил его к выводу, что в условиях современной "цивилизации", страдающей чрезмерной централизацией, всякое благое начинание гибнет в пучине бюрократизма, бездушия, лицемерия и злоупотреблений. Это укрепляло в нем психологию, как он сам выражался, "человека индивидуальных действий".

Всё здесь сказанное по уществу подтверждает мнение А. Эйнштейна о мотивах избранного Швейцером пути реализации своих жизненных установок и планов. Тема полного определения таких "мотивов" до наших дней остаётся одной из загадок швейцероведения , и по ней высказываются самые разные суждения и предположения. Но вот к мнению одного из друзей и единомышленников Белого Доктора, как нам представляется, следует прислушаться и, может быть, и не в полной мере, но согласиться с ним. "Мне кажется, - писал Эйнштейн,- что его работа в Ламбарене была плодом протеста против наших морально окостеневших и бездушных традиций цивилизации". Хотя, конечно, и это авторитетное мнение, заключая всебе "момент истины", не раскрывает, как мне представляется, всей сложности и неоднозначности темы, и мы будем время от времени вынуждены возвращаться к ней.

Однако приближалось время реализации принятого в студенческие годы судьбоносного решения. Трудно судить обо всех "обстоятельствах жизни", повлиявших на окончательный выбор Швейцера. Во всяком случае, известно, что как-то осенью 1904 г. ему на глаза почти случайно попалась статья из журнала Парижского миссионерского общества о нуждах миссии в экваториальной Африке. В статье содержался призыв оказать помощь людьми отделению общества в северной провинции Конго, в Габоне. Особенно остро не хватало врача. И Швейцер решает посвятить свою дальнейшую жизнь практическому служению наиболее нуждающимся и обездоленным - стать врачом в диких дебрях Африки.

Даже с учетом того малого, что мы успели сообщить читателю о Швейцере, можно понять неординарность, мягко выражаясь, этого его решения. Не случайно он долгое время держит его втайне, не решается заявить о нем публично.

И вот 30-летний доктор философии, лиценциат теологии, глава духовной семинарии, настоятель храма, директор фонда, пользующийся общеевропейской известностью музыкант-органист, специалист по органостроению и автор многочисленных философских, богословских, музыковедческих трудов становится студентом медицинского факультета Страсбургского университета. По существовавшему положению профессоров не полагалось принимать в студенты. Но для Швейцера, ввиду его авторитета, сделали исключение, хотя по окончании учебы выдали не диплом, а лишь удостоверение, бумагу, удостоверяющую, что он прошел курс обучения. Но это произойдет через многие лета, которые Швейцер потратил на самое дотошное и добросовестное изучение огромного комплекса принципиально новых для него дисциплин и прохождение, предусмотренное программой обучения, годичного курса медицинской практики.

А публично о своем решении Швейцер сообщил лишь осенью 1905 года. Стоит ли говорить, что это известие было встречено "заинтересованными лицами", мягко выражаясь, неоднозначно. Друзья и родственники всячески пытались его отговорить, приводя самые убедительные, на их взгляд, доводы и аргументы. Так, любивший Швейцера как сына его музыкальный учитель Видор сравнил своего ученика с полководцем, который, схватив винтовку, выбегает на поле боя. Некоторые воспринимали его "выходку" как признак помешательства, другие – как проявление своеобразной гордыни и показного упрямства. Ему понадобилось много душевных сил, чтобы остаться верным выбору, который подсказывала ему его собственная совесть. И, может быть, здесь стоит упомянуть еще и о том, что как к такому выбору, так и к твердости в его отстаивании и реализации Швейцера в значительной степени подвигло его преклонение перед Л.Н.Толстым, его гуманистическими идеями, с которыми он познакомился в юности, и помнил и высоко оценивал в течение всей своей жизни, называя русского писателя "воспитателем человечества".

Итак, Швейцер вновь на студенческой скамье с зимнего семестра 1905/1906 учебного года и до госэкзаменов 1911-го и медицинской практики в следующем 1912 году.

Будучи по складу ума и характера, по всей своей предшествующей деятельности гуманитарием, студент-медик погружается в изучение естественных и медицинских наук. Он изучает физику, химию, ботанику, зоологию, физиологию, анатомию. В последующем – хирургию, гинекологию, психиатрию, бактериологию, патологическую анатомию, фармакологию. И делает все это с необыкновенным упорством, прилежанием и интересом. Поразительно при этом, что он отнюдь не забрасывает ивсе свои прежние занятия.

Именно в эти годы он переводит (а по существу пишет заново) свою книгу о Бахе, "потолстевшую", как мы уже упоминали, с 455 во французском до 844 страниц в немецком варианте, вышедшую в свет в 1908 г. Все годы до отъезда в Африку Швейцер работает над подготовкой второго издания своего теологического труда "От Реймаруса до Вреде…" об исследованиях жизни Иисуса, опубликованного впервые в 1906 г. В 1911 г. выходит в свет его книга об апостоле Павле.

Швейцер активно продолжает свою концертную деятельность как органист, много времени, трудов и сил посвящает спасению и реставрации старых органов.

В 1911-12 гг. он совместно с Видором начинает работу над изданием трудов Баха с рекомендациями для органистов. До отъезда Швейцера они закончили пять томов этих сочинений и договорились, что следующие три тома Швейцер вчерне подготовит в Африке, что и было им сделано. Только весной 1912 г. он уходит в отставку со своих постов и в церкви св. Николая, и в университете. Еще в сентябре зарабатывает концертной деятельностью деньги для оплаты государственных экзаменов, закончившихся в декабре 1911 г.

В этом же 1912 году, проходя медицинскую практику, Швейцер пишет работу, необходимую для получения докторской степени по медицине. Тема работы тесно связана с его исследованиями по истории личности Иисуса Христа, в ней личность основоположника христианской религии рассматривается с медицинской, психиатрической точки зрения.

Теперь масса его практических дел и забот связана с подготовкой отъезда в Африку. Ведь нужно закупить медикаменты, инструменты, предметы домашнего и больничного обихода, продукты питания и т.д. и т.п. А для всего этого нужны деньги, деньги и деньги… Всех сбережений, заработанных Швейцером, на это не хватало. И, преодолев свою скрытность, гордость, неумение и нежелание просить, он обращается за поддержкой к людям, которые должны были поверить ему на слово, что средства пойдут на благое дело, на помощь другим, страдающим и нуждающимся людям. И многие откликнулись на его призыв. Проявили щедрость профессора Страсбургского университета (не будем забывать, что Габон был французской колонией, а Эльзас в то время был частью Германии; искры первой мировой войны, в которой столкнутся Германия и Франция, тогда уже сверкали довольно отчетливо). Значительную часть средств собрали прихожане церкви, в которой служил Швейцер. Парижское баховское общество при участии в качестве органиста Швейцера организовало концерт и его лекцию о Бахе, сбор от которых пошел в общую копилку.

Весной 1912 г. он уезжает в Париж, чтобы изучать тропическую медицину, делать закупки для Африки и вести переговоры с Парижской миссией, без "благословения" которой реализация его планов была невозможна, ибо Габон, как мы упоминали, в то время был французской колонией, в которой "легально" работали только французские миссионеры. В том же 1912 г. он женится на Елене (Хелене) Бреслау, которая была его верной подругой и помощницей многие годы до женитьбы и еще сорок пять лет после нее.

Ее биография вполне достойна отдельного разговора. Но здесь мы не можем не упомянуть хотя бы кратко об основных вехах ее жизненного пути. Дочь профессора истории Страсбургского университета, она с юности готовила себя к педагогической деятельности и рано начала преподавать в школе для девочек. Однако после длительного пребывания в Италии, где отец работал в архивах, она решила посвятить себя живописи и скульптуре и начала изучать в Страсбурге историю искусств. Осенью 1902 года она едет в Англию, где работает в рабочих предместьях. Затем, по приглашению друзей, отправляется в Россию, живет в Полтаве, изучает русский язык. По возвращении в Страсбург поступает на медицинские курсы и по окончании их посвящает себя заботам о сиротах и одиноких матерях. В 1907 г. в Страсбурге открывается дом для одиноких матерей с детьми, она начинает работать в нем, не боясь осуждения светского общества, в глазах которого такие женщины считались "падшими". В 1902 году впервые слышит игру Швейцера на органе – хорал Баха в церкви, куда она пришла с детьми. Их сблизила музыка. Их сблизили взгляды на жизнь. Она много помогала ему в литературных работах, корректируя его рукописи. Поженились они 18 июня 1912 года накануне отъезда Швейцера в Африку. Умерла Хелене Бреслау-Швейцер в 1957 году.

В феврале 1913 г. Альберт заканчивает свою медицинскую диссертацию и получает диплом доктора медицинских наук. Весной – обзаводится разрешением заниматься медицинской практикой на французской территории с немецким дипломом. Семьдесят мест багажа заранее отправлены в Бордо товарным поездом. 26 марта 1913 года вместе с женой он отплывает в Габон. Прощай родная Европа! Здравствуй, незнакомая Африка!

С этого времени и до конца своих дней Швейцер посвящает основные усилия деятельности врача в местечке Ламбарене на берегах реки Огове, время от времени по разным причинам и на разные сроки возвращаясь в Европу. И трудно сказать, то ли из Европы в Африку, то ли из Африки в Европу он "путешествовал" 14 раз! Среди этих причин – не только бесконечные хлопоты о своей африканской больнице, потребность в отдыхе, но и чтение лекций, концертные гастроли органиста, заботы об издании трудов, общественная деятельность и т.п.

Современному читателю нелегко представить все трудности и препятствия, которые пришлось преодолевать Швейцеру на пути реализации своего замысла. В тропической Африке отнюдь не европейский климат, так что и врач, и пациенты нередко получали солнечный удар от лучика пробившегося сквозь дырявую "крышу" барака, в котором они пребывали. Сами эти бараки были построены из местного "строительного материала" при личном руководстве и непосредственном участии инициатора всего этого дела. Надо было привлекать к работе и к помощи в построении тех же бараков, в "окультуривании территории" местное население, а туземцы, естественно, в подавляющем большинстве не знали европейских языков, в то время как тамошних туземных наречий было более десятка. Возникала проблема перевода и хотя бы элементарного взаимопонимания врача и пациента, организатора работ и исполнителей-работников. Местные нравы и обычаи существенно разнились по сравнению с обычаями и правовыми нормами, привычными для европейцев. С Белым Доктором "конкурировали" местные колдуны и шаманы, с которыми надо было находить общий язык и налаживать "мирное сосуществование".

Джунгли, окружавшие Ламбарене, и полноводная Огове с ее многочисленными притоками и рукавами кишели растительным и животным миром, не всегда дружески настроенным к человеку – леопарды и слоны, гориллы и тигры, гиппопотамы и аллигаторы, змеи, многочисленные вредные насекомые, болота и топи – все это, мягко выражаясь, затрудняло деятельность врачебного заведения, создаваемого Швейцером, и бывшего единственным в своем роде чуть ли не на триста верст вокруг. А среди пациентов больницы было не только местное население, но и многочисленные представители тех же миссионерских обществ, торговцы и промышленники, занимавшиеся главным образом лесоторговлей, лесорубы, работники колониальной администрации и т.д.

И, конечно же, о чем нельзя не забывать, – универсальный характер собственно медицинской деятельности Белого Доктора. В силу специфики условий, в которых ему приходилось работать, он вынужден был "практиковать" и как терапевт, и как хирург, и как психиатр, и как педиатр, и как дантист, и т.д., и т.п., специализируясь дополнительно еще и на собственно тропической медицине.

Мир "общечеловеческих", если можно так выразиться, болезней здесь существенным образом дополнялся, с одной стороны, импортированными колонизаторами и ранее не типичными для африканцев недугами, связанными, в частности, с привозным куревом (сам доктор "завязал" с этим делом в 24 года) и в еще большей степени – со спиртными напитками и алкоголизацией туземцев, а с другой стороны, – сугубо местными, тропическими заболеваниями, нередко смертельно опасными и по-своему "экзотическими", типа так называемой "слоновой болезни" (элефантиазиса), сонной болезни, различного рода тропических язв, ущемленных грыж, упомянутых ранее солнечных ударов, проказы, всяческих травм от названных нами представителей животного, растительного и насекомого мира, в общем, далее – везде. И надо сказать, что Швейцер предпринимал гигантские усилия к тому, чтобы быть в курсе новейших достижений мировой медицины во всех этих областях и активнейшим образом внедрять их в свою медицинскую практику. Эта область его деятельности по существу – главная для него в последние полвека жизни - требует серьезного изучения и может быть грамотно освещена и оценена только соответствующими специалистами в области медицины, что, как мне представляется, можно и нужно было бы сделать. Впрочем, возможно это уже и сделано в какой-то мере, но мы об этом не осведомлены. Хорошо бы медики поделились с нами своими знаниями в этой области…

Человека, самозабвенно отдающегося труду, у нас принято называть "трудоголиком". Что касается Швейцера, то он в течение всей своей жизни и во всех "ипостасях" всегда был по сути дела супер-экстра-трудоголиком. "Двадцать лет назад, - рассказывала жена Доктора, - я боялась, что он убьет себя работой. А сейчас он работает еще напряженнее. Он всегда говорит, что у него есть хороший рецепт для людей, которым за 60, если они плохо себя чувствуют: напряженная и еще более напряженная работа. Нетрудно убедиться, что он сам строго следует этому "рецепту". "Средняя" продолжительность его трудового дня составляляа в течение многих десятков лет 16-17 часов".

Остается добавить, что рассказ жены доктора относится к 1957 г., когда ему шел уже девятый десяток годочков. Небезынтересно при этом, что свою всегдашнюю необычайную трудовую активность сам доктор объяснял наличием прирожденной лени, с которой всю жизнь (и, как мы теперь знаем, небезуспешно) сознательно и активно боролся.

В каких ролях только не приходилось "выступать" Белому Доктору в Африке! Наряду с главным своим предназначением и миссией врачевателя недугов, он был управляющим и надзирающим, бухгалтером и начальником складов медтехники, лекарств, продуктов, строительных материалов и т.п., плотником и лесорубом, архитектором и садоводом-огородником, каменщиком и бетонщиком. Естественно, это не полный перечень его "ролей" и "профессий". При этом он всегда оставался человеком, не чуждым чувства юмора в его специфически "эльзасском" варианте.Да и наверное, для человека, лишенного этого чувства, оказались бы невыносимыми и невозможными все переживания, выпавшие на его сознательно самим выбранную долю. Вот хотя бы парочка примеров, иллюстрирующих сказанное.

Пошли дожди. Стройматериалы больницы надо перенести под навес. Как на грех, в больнице почти нет работоспособных мужчин. Доктор сам с двумя помощниками таскает брусья и доски. "Вдруг, - рассказывает он далее, - на глаза мне попадается одетый в белое негр; он сидит около больного, навестить которого он приехал.

- Послушай-ка, друг, - обращаюсь я к нему, - не поможешь ли ты нам немножко?

- Я человек интеллигентный и брусьев не ношу, - отвечает он.

- Тебе повезло, - говорю я, - мне бы тоже вот хотелось быть человеком интеллигентным, да что-то не удается". Доктор взваливает на плечи очередное бревно и шествует дальше.

Или вот другой пример. На одном из приемов в Европе высокопросвещенная и цивилизованная дама спрашивает менторским тоном: "Что вы делаете, доктор Швейцер, в Ламбарене для распространения современной культуры?"

И Швейцер с готовностью ей отвечает: "Поставляю тазики окрестному населению".

Тут необходимо маленькое пояснение. Бережливый доктор был вынужден вести непрерывную борьбу с мелкими кражами в этом нищем районе Африки. Множество кладовок и замков должны были уберечь больничное имущество и не вводить в искушение пациентов. А на посуде больницы стояли, как правило, три буквы АШБ (т.е. "Альберт Швейцер-Бреслау"). Так вот тазики с этим "фирменным знаком" или, выражаясь современным языком – "брэндом", - можно было обнаружить в любой из деревень, окружающих Ламбарене.

И ещё один любопытный пример проявления своеобразного чувства "юмора" Швейцера приводит в своей книге о нём Б.Носик, поясняя, что это спасительное чувство выручало Доктора даже в минуты самого большого отчаяния. Рссказывает сам Швейцер: "Однажды, узнав, что некоторые из бенджаби снова набирают заражённую воду, я в отчаянии упал в кресло у себя в приёмной и застонал:"Ну, разве я не болван, что приехала сюда лечить таких дикарей!" На что Джозеф (это первый из туземных помощников Доктора — В.П.) спокойно заметил: "Да, доктор, на земле вы ужасный болван, но не на небе". Он любит произносить нравоучительные сентенции в этом духе. Лучше бы он побольше помогал нам в наших стараниях остановить волну дизентерии".

Конечно, Швейцер не смог бы сделать всего того, что он сделал, без самоотверженной поддержки и практической помощи многих его верных друзей, сторонников, сотрудников, единомышленников как из многих европейских стран, США, так и из местного населения. У него была удивительная способность дружить, поддерживать деловые контакты и оказывать взаимные моральные и материально-практические услуги с представителями самых разных стран, народов, профессий, возрастов и т.д., и т.п. Достаточно сказать, что за свою долгую жизнь он установил подобные "контакты" и поддерживал дружеские отношения с такими всемирными знаменитостями, как А. Эйнштейн, Р. Роллан, С. Цвейг, Л. Полинг, Б. Рассел, М. Ганди, Д. Неру, М.Л. Кинг, П. Казальс, А. Гауди и многими, многими другими. Но было бы ошибкой заключить отсюда, что в ряду его многочисленных друзей были преимущественно знаменитости. Отнюдь нет. Как мы уже изволили заметить, "сообщество" друзей Швейцера было исключительно велико и многообразно во всех отношениях. В разные годы и в течение различных сроков в его "заведении" сотрудничали врачи, медицинские сестры-сиделки и сестры-хозяйки из его родного Эльзаса, из Швейцарии, Франции, Англии, Швеции, Голландии, Португалии и других стран. Множество помощников как в медицинских, так и в хозяйственных делах "вербовалось" из местного населения. Швейцер всегда, как мог, сердечно благодарил и всячески поощрял своих единомышленников, сотрудников и помощников. К сожалению, здесь нет возможности говорить об этом более подробно.

Готовя себя к африканской миссии, Швейцер полагал, что ему придется пойти как минимум на три большие жертвы: расстаться с игрой на органе, отказаться от педагогической деятельности и потерять материальную независимость. Однако дела сложились иначе. Парижское Баховское общество одарило его пианино с рассчитанным на тропики органным педальным устройством. Это дало ему возможность постоянно упражняться в игре на органе в окружении девственного леса, что позволило, по мнению самого органиста, еще глубже проникнуть в дух творчества Баха и не утратить исполнительский талант, демонстрировавшийся в периодических гастролях по Европе. Потеря преподавательской должности в родном Страсбургском университете была компенсирована возможностью читать лекции во многих других европейских университетах. И этой возможностью он старался пользоваться практически во время каждого пребывания в Европе. В свою очередь, игра на органе, лекторская деятельность и литературные труды позволили ему вернуть материальную независимость, тем более, что в отношении личных материальных потребностей, включая жилищные условия, питание и одежду, быт и весь образ жизни, все эти потребности Швейцера всегда были более чем скромными.

Помимо всего прочего, за годы труда в Африке Швейцеру неоднократно приходилось выступать в необычной, казалось бы, для него, роли судьи. Но обстоятельства складывались так, что он не мог уклониться от этой "миссии". Вот один из примеров его "юридической практики", о котором рассказал сам "судья". Лунной ночью один из пациентов больницы взял принадлежащее другому каноэ и отправился ловить рыбу. Владелец лодки, захватив угонщика "с поличным", потребовал солидной денежной компенсации за пользование каноэ и "реквизицию" в свою пользу всего улова. По существующим у туземцев законам он имел на это право. Со своей тяжбой они обратились к доктору. Тот объявил им, что на подведомственной ему территории действует не туземный закон, а "закон разума", который исповедуют белые. Затем он объяснил каждому из спорящих, в чем они правы и в чем неправы и объявил "вердикт": ловивший рыбу должен отдать треть улова владельцу лодки за пользование ею, другую треть может оставить себе, оставшуюся же треть – передать в пользу больницы, поскольку дело происходило на ее территории и доктору пришлось потратить время на разрешение их "палавры" (так у туземцев назывались судебные препирательства и тяжбы). Конечно, не на основе такой "юридической практики", а по более серъёзнм основаниям Швейцеру в нескольких университетах присуждалось звание почетного доктора права, но ведь и она, эта практика, наверное, тоже учитывалась…Однако о "юридически -правовом аспекте жизнии деятельности Доктора, мы поговорим подробнеев одном из следующих разделов, поскольку это особая, интересная и важная тема.

С началом первой мировой войны Швейцера, как немецкого подданного да к тому же и военнослужащего запаса, берут под стражу, временно запрещают заниматься врачебной деятельностью. А с осени 1917 г. вместе с женой его интернируют во Францию, в лагерь в Бордо, где он заболевает дизентерией. Но он и в лагере работает врачом. Его переводят из одного лагеря в другой, а по окончании войны и после освобождения из лагеря (прошедшего как "обмен" с интернированными немцами гражданами Франции, как обмен военнопленными) дважды подвергается хирургической операции (как последствий дизентерии). До 1921 г. он работает врачом в Страсбурге и снова исполняет обязанности викария в церкви св. Николая.

Одним из личных трагических последствий этой войны для Швейцера явилась "случайная" смерть его матери, погибшей в 1916 году под копытами эскадронной коняги. Под проезжавшим через Гюнсбах бравым кавалеристом неожиданно понесла лошадь, ну и пришибла какую-то там старушку. Эка невидаль, в пучинах таких войн – это событие - пылинка, мелочишка…

И все-таки Швейцер принимает решение продолжить свою миссию в Ламбарене. Выступая с лекциями, докладами, концертами в Швеции, Швейцарии, Испании, Дании, Чехословакии, параллельно занимается сбором средств для больницы. Он пишет книгу об Африке - "Между водой и девственным лесом", вышедшую в свет в Швеции и Швейцарии в 1921 г., а затем в английском переводе в Лондоне. Книга эта не только принесла гонорары, известным уже нам образом потраченные автором, но и завербовала множество новых сторонников Всемирного Братства Боли, готовых всячески содействовать миссии Белого Доктора. "Мы и наша культура, - писал он, в частности, в этой книге, - поистине несем бремя большого долга. Все, что мы даем им (имеется в виду коренное население Африки – В.П.), - не благотворительность, а возмещение ущерба… И даже когда мы сделаем все, что в наших силах, мы не искупим и тысячной доли вины…" (Заметим в скобках, что Швейцер был принципиальным противником не колонизации самой по себе, а тех бесчеловечных методов, которыми она проводилась и тех бесчисленных зверств и злоупотреблений, которыми она сопровождалась, начиная с гигантских масштабов работорговли и кончая хищническим разграблением природных богатств континента и беспощадной эксплуатацией европейцами коренного населения). И понимание этого, возможно, было еще одним из стимулов, подвигнувших его на именно такую реализацию принятого в студенческие годы судьбоносного решения о службе на благо ближних, "от человека к человеку".

В 1923-1924 году он снова изучает тропическую гигиену в Гамбурге, совершенствуется в стоматологии и акушерстве.

В 1928 г. Швейцер удостаивается Гетевской премии города Франкфурта на Майне, и на деньги от этой премии в городке своего детства Гюнсбахе строит дом, который становится местом отдыха для приезжающих из Ламбарене сиделок и врачей. (Сейчас там, насколько мне известно, находится музей великого гуманиста, в котором, в частности, хранится его архив). 22 марта 1932 г. в том же Франкфурте на Майне он произносит речь, посвященную столетию со дня смерти Гете, а 9 июля – в Ульме – "Гете как мыслитель и человек". В эти годы Швейцер работает над автобиографической книгой "Из моей жизни и мыслей", в которой доводит изложение событий своей жизни до 1931 года. В 1929 г выходит в свет его капитальный труд "Мистика апостола Павла", в котором, в частности, разъясняется различие между мистикой примитивной и завершенной. К 1934 году он заканчивает и в следующем году издает последнюю из своих собственно философских работ – "Мировоззрение индийских мыслителей. Мистика и этика", развивающую идеи предшествующих трудов и анализирующую историю индийской философию под углом зрения основных мировоззренческих установок ее автора.

Как при жизни Швейцера, так и после его смерти самые разные по жанру и тематике его сочинения издавались большими тиражами не самых разных, естественно, прежде всего европейских языках. Но вот интересная деталь: первое собрание сочинений Швейцера в 20-ти томах вышло в 1961-1965 годах. И где бы Вы думали? Правильно – в Японии! Факт, достойный размышлений.Мне представляется, что и современному российскому читателю было бы интересно ознакомиться со всеми творениями этой неординарной личности в переводе на наш родной русския язык. Впрочем, мы не торопимся переводить на этот язык даже собственных российских авторов. Чего уж тут говорить о каком-то там иностранном чудаке...

Но вернемся к нашему герою.

14 января 1919 г. в день своего рождения 44-летний Швейцер становится отцом, дочь нарекают Реной. А в 1933 г., когда к власти в Германии приходят фашисты, они семьей переезжают в Лозанну. Может быть, здесь нелишне будет упомянуть, что жена его была еврейкой по национальности и что фашисты, "возвратив" в годы Второй мировой войны себе Эльзас, среди прочих своих "подвигов" отметились еще и тем, что переместили прах отца Хелены, умершего к тому времени, с кладбища "истинных арийцев" на еврейское кладбище. В феврале 1939 г., услышав на пароходе по пути в Европу экзальтированную речь Гитлера, в которой тот уверял, что мир – единственная цель всех его действий, и, предугадывая начало войны, Швейцер, спешно заказав максимальное количество продуктов и лекарств для Ламбарене, возвращается в Африку, где работает непрерывно до 1948 г.

В предвоенные годы жена Швейцера вместе с дочерью дважды побывала в США, где выступала с лекциями, рассказывала о больнице в Ламбарене, восстанавливала старые связи, завязывала новые. У Белого Доктора становилось все больше сторонников и сочувствующих в Америке, которые оказали немалую и столь необходимую помощь его делу, переживавшему трудные военные времена…

К началу второй мировой войны Швейцеру исполнилось 64 года, и только в 73 года, в 1948 г., он возвращается на родину, чтобы отдохнуть, поправить здоровье. А в следующем году, отзываясь на настойчивое и вежливое приглашение, он осуществляет поездку в Америку, где, в частности, принимает участие в Гетевском юбилее в штате Колорадо, вместе с рядом знаменитых интеллектуалов Европы и Америки – испанским философом Ортегой и Гассетом, итальянским деятелем культуры Боргезе, американским писателем Торнтоном Уайлдером, польским пианистом Артуром Рубинштейном. Ему не очень хотелось ехать в Америку, но он поддался "корыстным" соображениям – организаторы обещали пожертвовать на его больницу "громадную сумму" - 6100 долларов, невиданный для Швейцера по тем временам гонорар.

А "дело Швейцера" в Африке действительно остро нуждалось в деньгах. И хотя ему во многом помогали возникавшие в ряде стран после войны "братства", "содружества", "общества" солидарности и поддержки, средств по-прежнему не хватало. Между тем, он замыслил новую большую постройку – отдельную больницу для прокаженных,  лепрозорий.

О популярности Швейцера в Америке после его поездки туда свидетельствуют результаты всеамериканского опроса, проведенного одним из ведущих журналов. Предлагалось выбрать величайшего из живущих ныне деятелей. Имя Швейцера стояло первым в списке деятелей-неполитиков, рядом с именем его друга Альберта Эйнштейна, с которым они беседовали, в частности, во время пребывания Доктора в США.

Немного возвращаясь назад, хотелось бы напомнить один символический эпизод из истории больницы в Ламбарене середины 40-х годов. К тяжелым трудностям и переживаниям, связанным с войной (а там, кстати, проходили сражения между сторонниками сотрудничавшего с фашистами вишистского правительства во Франции и антифашистов, возглавлявшихся во Франции генералом де Голлем), - нехватке средств, медикаментов, инструментов, врачей и обслуживающего персонала, прибавился в связи с неурожаем самый жестокий голод за много последних лет. Больница находилась на грани краха, и у сотрудников ее было удручающее настроение.

В ту пору в больницу поступила роженица, находившаяся в тяжелейшем, почти коматозном состоянии. Она никак не могла произвести на свет своего ребенка. Врачи и ассистенты решились на хирургическое вмешательство. Всю ночь они работали с величайшим напряжением, на пределе человеческих сил, и свершилось чудо. Мать и ребенок выжили. В забытом Богом глухом уголке земли удалось вырвать из когтей смерти одну-единственную жизнь. Это был истинный триумф человечности.

Между тем, трудности, переживаемые больницей, казались непреодолимыми, и сотрудники уже были готовы сдаться…

Тем более, что пришла чудовищная весть, что в то самое время, в те же часы, когда в Ламбарене врачи с максимальным напряжением человеческих сил боролись за жизнь женщины и новорожденного младенца, на другом краю света была сброшена бомба, которая стерла с лица земли огромный город и принесла смерть десяткам тысяч людей.

И еще одно, хотя, казалось бы, совсем незначительное событие случилось в тот же день. В Ламбарене неожиданно прибыла верная помощница Швейцера с довоенного времени Матильда Коттман, которую война застала в Европе. По окончании военных действий с невероятными приключениями ей удалось добраться до Ламбарене. Много лет она мечтала об этой минуте, но тут увидела, что все сотрудники Швейцера совершенно подавлены. Позже она вспоминала:

"Когда я очутилась лицом к лицу с доктором, мы сначала долго глядели друг на друга, потом он спросил:

- Что же ты привезла?

- Себя и только.

Я не сразу выдавила из себя ответ. Потом я удрученно спросила:

- Может, мало этого?

Доктор обнял меня. Я все еще сжимала в руках свой чемоданчик.

- Нет, это уже много, - ответил он. – Очень много.

Затем он произнес слова, которые, сколько буду жить, я никогда не забуду:

- Когда одной единственной бомбой убивают сто тысяч человек – моя обязанность доказать миру, насколько ценна одна-единственная человеческая жизнь!" [курсив мой – В.П.].

Вообще-то Швейцер не любил высказываться на политические темы. Однако реалии сначала первой, а затем, и в особенности, второй мировой войны ХХ века и последовавшая за сим гонка средств массового уничтожения людей не могли оставить его равнодушным. И поскольку его авторитет в мире в эти годы достигал апогея, он счел себя обязанным возвысить своей голос в защиту мира, в поддержку движения за сокращение, а в конечном итоге, и полное запрещение испытаний атомного оружия.

Осенью 1953 года пришла весть о присуждении Швейцеру нобелевской премии мира за 1952 год. В эти годы, продолжая напряженную работу по обустройству больничного комплекса в Ламбарене, он обращается к ученым всего мира с призывом сказать страшную правду о нависшей над человечеством угрозе атомной войны и протестовать против дальнейших испытаний ядерного оружия. И в то же время, накануне 80-летия Швейцера, в Страсбурге состоялось последнее публичное выступление его как органиста по случаю дня памяти Баха.

В ноябре 1954 г. Швейцер произносит в Осло Нобелевскую речь о проблемах мира в современном мире.

Об этом хотелось бы сказать несколько подробнее. Конечно же, такая речь не могла быть экспромтом. Он заранее внимательно изучил мнения компетентных ученых, специалистов по "достижениям" в области изобретения и совершенствования средств массового уничтожения людей, призвал мировую общественность прислушаться к их предупреждениям о масштабах опасности, грозящей человечеству.

Позже он так пояснял свое "неучастие" в политике: "Всю мою жизнь я старался воздерживаться от заявлений по общественным вопросам… Не потому вовсе, что я не интересовался международными делами или политикой. Мой интерес к ним и озабоченность ими очень велики. Просто я чувствовал, что мои отношения с внешним миром должны произрастать непосредственно из моей работы и моей мысли в области теологии, философии или музыки. Я пытался скорее искать подход к проблемам всего человечества, чем ввязываться в противоречия между той или иной группировкой. Я хотел быть человеком, который говорит с другим человеком".

И, тем не менее, в Нобелевской речи Швейцер оказался в позиции человека, который говорит со всем человечеством! Он предупреждал, что технический прогресс и, прежде всего, "прогресс" в области военной техники привел к тому, что "человек стал сверхчеловеком". Но, обретя сверхчеловеческую мощь, человек не стал обладать сверхчеловеческим разумом, который мог бы направлять эту мощь на мирные, созидательные цели. "Человеку нужен такой разум, - говорил Швейцер, - если он намерен употребить обретенную им силу для добрых и осмысленных целей, а не для распространения смерти и уничтожения. Знание и мощь дали пока результаты, которые оказались скорее губительны для человека, чем полезны".

Напомнив о чудовищных масштабах жертв недавно минувшей войны и атомных бомбардировок, Швейцер с горечью констатировал, что люди продолжают судить о них с позиций социальной группы, нации, к которой они принадлежат. И даже соглашаясь с оценкой этих действий как бесчеловечных, мы оправдываем их военной необходимостью или вынужденностью.

Допуская такое развитие событий, мы разделяем вину в варварстве с другими. "Сегодня существенно, - подчеркивал Швейцер, - чтобы мы все признали себя виновными в бесчеловечности".

И все-таки Швейцер стремится оставаться оптимистом. Он выражает надежду, что "человеческий дух не мертв", что сила этого духа – в сострадании, что в душе каждого человека есть горючее, для приведения в действие которого нужна только искра. Этот дух человечности, по мнению Швейцера, способен создать в наш век подлинно этическое мышление. "Мое глубокое убеждение заключается в том, что мы должны отвергнуть войну по этическим мотивам, ибо она возлагает на нас вину в преступлении бесчеловечности". Добавим от себя, что само понятие "преступление бесчеловечности" -это сфера уже не только этических мотивов и оценок.

Надо сказать, что торжества, связанные с вручением Швейцеру премии и с его Нобелевской речью, в Норвегии происходили чрезвычайно организованно, торжественно и пышно, к чему их виновник всем образом своей долгой жизни вовсе не был "приучен" и был чрезвычайно утомлен ими.

Но приближалось 80-летие "врача из джунглей", и многие города, с которыми была связана его биография, хотели достойно и торжественно, в присутствии юбиляра отметить этот день. Семья Швейцеров не успела отдохнуть от торжеств в Осло, как была засыпана новыми предложениями и приглашениями. Швейцер "откликнулся" на них по-своему: он просто вернулся в Ламбарене, к своей трудной и осмысленной жизни.

До сих пор мы редко упоминали о непрерывно нараставшей по мере ширящегося авторитета и популярности выдающегося гуманиста череде почетных званий, наград, премий и т.п. Славный юбилей значительно пополнил эту "череду". Париж наградил его Большой золотой медалью. (В скобках заметим, что ранее, в 1952 г. Швейцер удостоился высшей почести, которая только существует во Франции – он был избран пожизненно действительным членом Академии этических и политических наук.) Английская королева удостоила высшего английского ордена, а президент Германии – немецкого. Кембридж присудил ему почетную степень доктора права. "Швейцеровское общество" в CША поступило по-американски, одарив от имени рядовых американцев суммой в 20 тыс. долларов. Город Гете - Франкфурт назвал именем Швейцера одну из улиц и собрал в пользу больницы 700 фунтов. Париж прислал 2 тыс. фунтов. Княжество Монако выпустило швейцеровскую серию марок. В тех же США вышло специальное юбилейное издание со статьями друзей и поклонников Швейцера – М.Ганди, А.Эйнштейна и др.

Однако все эти чествования никак не меняли образ жизни и круг занятий их виновника. Что же касается прибывавших пожертвований и средств на нужды больницы, то и к ним он, ясное дело, относился по-швейцеровски. Так, отвечая на вопросы дотошных журналистов о том, как он собирается распорядиться денежной частью Нобелевской премии (около 36 тыс. долларов), Швейцер воскликнул почти раздраженно: "Деревню для прокаженных строить, что же еще?!"

Швейцер стоял у истоков Пагоушского движения ученых в защиту мира. В 1957 г. он поставил свою подпись под воззванием, в котором выдвигалось требование прекращения атомных испытаний в атмосфере. Всего под этим документом стояло 9235 подписей виднейших ученых всего мира из 44 стран, в том числе 36 лауреатов Нобелевской премии. 13 января 1958 г. один из них, Л. Полинг, вручил это послание Генеральному секретарю ООН.

Побывавший в 1957 г. "в гостях" у доктора из джунглей популярный американский журналист Н. Казинс издает книгу "Альберт Швейцер из Ламбарене". Выходит кинофильм Андерсен о нем, получивший Оскаровскую премию. Издается десяток монографий, публикуются многочисленные анкеты и письма сторонников "Братства Боли". Среди последствий этой, как выразились бы сегодня, "пиаркампании" был не только всемирный авторитет стареющего эльзасца, но и финансовый успех африканской больницы в Америке. Несколько слов об этом подробнее.

Почта "Швейцеровского братства" в США собирает средства в пользу Ламбарене. Двадцать пять центов, т.е. четверть доллара присылают обитатели дома престарелых, незнакомый техасец – чек на 9 тыс. долларов, нью-йоркский бизнесмен – 27 тыс., какая-то женщина из Индианополиса – 5 тыс. Но все это оказалось мелочью по сравнению с итогами письма 13-летнего негритянского пацана Бобби Хилла. Тот задумал послать в больницу бутылочку аспирина и, вдохновленный детской фантазией, написал генералу авиации просьбу сбросить ее, пролетая над Ламбарене, посреди джунглей. Корреспондент итальянского радио, которому попалось на глаза письмо мальчишки, передал заметку по радио. Ее тут же перевели на три языка. Радиослушатели активно включились в "кампанию", каждый переиначивая "бутылочку" на свой лад. В итоге пришлось нанимать итальянские и французские самолеты, доставившие в Ламбарене четыре с половиной тонны медикаментов и самого инициатора кампании – Бобби Хилла, которому доверили передать доктору собранные всенародно "аспиринные" деньги – 400 тыс. долларов. История имела продолжение, поскольку Америка не успокоилась на достигнутом. Через год транспортный самолет снова приземлился в Ламбарене и тот же Бобби Хилл доставил еще тонну медикаментов и чек на 100 тыс. долларов.

Вообще, стоит сказать, что по мере роста популярности Швейцера в мире его все больше донимали многочисленные журналисты, туристы, делегации, посланники, энтузиасты и скептики, любопытствующие и сомневающиеся и т.п. И он, как мог, старался никому не отказать во внимании, ибо по существу разделял мысль, столь четко сформулированную русским поэтом: "Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется". Это же относится и к его переписке – он всегда стремился не оставить без ответа ни одного послания, от кого бы оно ни исходило…Понятное дело, что в его положении это было невероятно сложно, и сложность эта непрерывно возрастала по мере роста его популярности в мире. Достаточно сказать, что в течение многих лет работая в Ламбарене, он привык писать ежедневно от тридцати до пятидесяти писем. И все равно не мог ответить на все послания к нему, его сотрудники помогали доктору и в этом деле. А сам доктор признавался: "Я не имею права отказывать ни одному человеку, который верит, что я могу ему помочь, пусть даже автографом. Как знать, может, когда-нибудь это приободрит его в тяжелый час".

В этой связи – почти анекдотический факт. Еще в 1924 году, собираясь возвращаться в Ламбарене после всех катаклизмов, связанных с войной, и в суматохе сборов не успев ответить на массу приходивших к нему писем, доктор берет их с собою в Африку, чтобы там найти время и ответить на каждое. Писем набирается четыре полных грубых мешка из-под картошки. Поскольку вывоз банкнотов из Франции в это время был строго ограничен, таможенник воспринимает мешки как хитрую уловку и начинает перелопачивать их в поисках денежной контрабанды. Его дотошности и терпеливости хватает на два мешка, в которых за исключением конвертов и писем в них, естественно, ничего не находит… Покачав головой, чиновник отказывается от дальнейшего осмотра.

Со второй половины 50-х годов публикации о Швейцере начинают появляться в советской печати. Первой из них был очерк Мариэтты Шагинян, опубликованный "Литературной газетой" в 1957 г. А в 1961 г. Ламбарене посетила делегация советских туристов, в составе которой были женщина-экономист, узбекский и русский писатели, ветеран Великой Отечественной войны – женщина-снайпер, режиссер детских фильмов, сотрудница Союза обществ с зарубежными странами и два журналиста.

В беседе, состоявшейся после обстоятельного знакомства гостей с "хозяйством" Швейцера, последний, в частности, сказал: "Русские у меня в Ламбарене впервые. А ведь вы, молодые люди, наверно, и не представляете, что значили для нас в прошлом веке книги Льва Толстого. Мы тогда вдруг увидели, что человек может и должен быть Человеком".

На прощание стороны обменялись сувенирами и подарками. От гостей, среди прочего, - модель спутника и русские матрешки. Доктор удовлетворенно прокомментировал: "Ну вот, спутник приземлился в Ламбарене. – Да еще с русскими красавицами, так не похожими на габонских…".Сам же хозяин одарил гостей мешком бананов, который они, впрочем, забыли на аэродроме в суете предотлетных треволнений…

Автор наиболее обстоятельных повествований о жизни Швейцера на русском языке Б. Носик, повстречавшийся впоследствии почти со всеми нашими, как он выразился, счастливчиками, непосредственно общавшимися со Швейцером, "допросил их с пристрастием", записал и опубликовал их отзывы о встрече. В частности, он приводит ответы на вопрос об общем впечатлении от визита к доктору и от самого Старого Доктора. Вот один из них, писателя Константина Коничева: "Ни от кого в жизни такого впечатления не было. Святой человек! Святой старик!". (Заметим в скобках, кстати, что мы в своем изложении биографии великого гуманиста опираемся главным образом на последнее издание книги Б. Носика.)

Летом 1962 г. "Литературная газета" опубликовала ответ Швейцера на анкету о возможности всеобщего разоружения. Доктор обстоятельно и аргументированно описывает в своем ответе губительные последствия испытаний атомного оружия как для ныне живущих людей, так и для будущих поколений. Он указывает на бессмысленность атомной войны, которая не может решить никаких проблем. "У нее не может быть других результатов, кроме безграничного уничтожения человеческой жизни. Ни Запад, ни Восток не могут ждать от нее ничего иного".

В этом же 1962 г. Швейцер был приглашен в Москву на Всемирный конгресс за всеобщее разоружение и мир. К сожалению, по состоянию здоровья (не будем забывать, что ему шел 88-й год) он не смог приехать, но прислал текст выступления, который под заголовком "Доверие и взаимопонимание" также был опубликован "Литературной газетой".

Размышляя о губительном бремени гонки вооружений, которое ложится на плечи трудовых людей, призывая разумных политиков проявить мужество и взаимное доверие в продвижении дела разоружения, Швейцер настаивает на необходимости упрочения духовных связей между Востоком и Западом, формирования единого мирового общественного мнения, безоговорочно осуждающего применение атомного оружия. "Под властью этого оружия мы перестанем быть цивилизованными людьми. Пора закончить эту ужасную главу в истории человечества!" - заключает он.

И когда в решении этих проблем появились первые проблески надежды, когда продвинулись вперед переговоры между СССР и США о прекращении испытаний атомного оружия в воздухе, космическом пространстве и под водой, Швейцер пишет письмо президенту США Кеннеди с одобрением его позиции, его решимости преодолеть сопротивление противников соглашения в сенате США. Это письмо, как утверждают специалисты, сыграло немаловажную роль в подписании договора.

А как только Швейцеру стало известно о подписании этого договора, он обращается к руководителю Советского Союза Н.С. Хрущеву с письмом, в котором, в частности, говорится:

"Глубоко благодарен Вам за то, что Вы проявили дальновидность и мужество, положив новый путь в мировой политике в направлении к миру. Наконец блеснул луч света во мраке, в котором пребывало человечество! Наконец появилась возможность надежды на то, что мрак будет развеян светом!

…Когда я получил известие о Московском Договоре, я подумал о моем друге Альберте Эйнштейне, совместно с которым я ступил на путь борьбы против атомного оружия. Он умер в безысходной безнадежности в Принстоне, на чужбине. Однако на основе Ваших дальновидности и мужества я позволю себе сделать вывод о том, что человечество сделало первый шаг по пути, который ведет к миру.

С глубокой благодарностью,
Преданный Вам Альберт Швейцер".

Символическая деталь: письмо помечено датой 6 августа 1963 года. Швейцеру идет 89 год, а в очередную годовщину Хиросимы он делает все возможное, что в его силах, чтобы не допустить повторения трагедии.

Последним словом Швейцера в этом плане была поставленная им буквально за несколько дней до кончины подпись (вместе с дважды лауреатом Нобелевской премии, лауреатом Ленинской и Нобелевской премии мира Лайнусом Полингом, Мартином Лютером Кингом и большой группой ученых – лауреатов Нобелевской премии) под обращением к главам великих держав с требованием прекратить войну во Вьетнаме. Так 90-летний юбиляр в год своей смерти поставил точку в политическом диалоге своего времени…

До конца своих дней доктор оставался на своем посту, решал проблемы больничного комплекса, вел строительные работы, обширную переписку с огромным количеством корреспондентов. Он понимал, что жизнь подходит к концу и спокойно готовился к смерти. Позаботился о преемственности в руководстве его делом, из молодых и верных его сотрудников был назначен главный врач ламбаренской больницы, административное руководство больницей было поручено дочери Швейцера Рене, приобретшей большой авторитет в коллективе больницы. Кстати, дочь доктора рассказывала, что его внучка Кристина тоже "заразилась Ламбарене" и изучает медицину в Швейцарии. Он позаботился и о том, чтобы похороны были бы "такие же, как и все другие похороны в Ламбарене, - простые и немедленные". Он ушел из жизни так же достойно, как жил.

Могилу его вырыли там, где он завещал, рядом с могилой его жены. Похоронили в простом деревянном гробу без крышки. На могиле поставлен сколоченный самим доктором простой деревянный крест с надписью "Альберт Швейцер" и указанием дат его жизни. И, может быть, даже парадоксальео, но тем не менее уместно, как мне думается, упомянуть здесь ещё и о том, что до последних дней его не оставляло и отмеченное нами ранее специфически мрачноватое эльзасское чувство юмора. На тот случай, если потомки габонских канибалов используют его в гастрономических целях, он придумал такую надгробную надпись: "Здесь лежит съеденный нами доктор Швейцер. Он был хорош до конца".

Весь мир откликнулся на печальное известие о смерти выдающегося гуманиста ХХ века. В речи на похоронах представитель президента Габона, сам будущий президент этой страны, в частности, сказал: "Жители всех континентов переживают этот уход от них великого философа, который словом письменным и устным сумел стать выше нашей повседневности, непрестанно возвещая людям свое учение, утверждающее мир, уважение ко всему живому и человеческое достоинство".

Напомним, что Габон, переставший быть колонией Франции и получивший независимость в 1960 году, с первых дней своего существования в качестве независимого государства высоко оценивал миссию "Белого Доктора", не ограничиваясь наградами и знаками почтения. Оказывал ему и его делу практическую помощь. Уже в год обретения независимости республикой Габон он был награжден орденом "Экваториальная звезда", первая почтовая марка страны вышла с портретом Швейцера, в год его 90-летия главная улица Ламбарене названа его именем. И что само собой разумеется, велико было уважение, почтение к Белому Доктору в народе этой страны, так же, как велика и невыразима была всенародная скорбь при вести о его смерти.

Говорят, что ламбаренская больница существует и доныне. Правительством Габона ей присвоено имя Альберта Швейцера. Большая часть ее медицинского персонала – представители местного населения. Правда, мы об этом знаем очень мало. У сегодняшнего человечества на слуху и на виду другие заботы, герои, идеи, события…

И всё же было бы неправильно утверждать, что в суете, заботах и трагедиях наших дней человечество совсем уж позабыло о Швейцере. К счастью, и сегодня находятся социальные силы, общественные организации, отдельные личности, предпринимающие усилия для сохранения, продолжения и развития лучших, достойнейших аспектов богатого наследия великого Гуманиста.

Вот один из примеров, подтверждающих сказанное. В 90-е г.г. ХХ в. в Варшаве по инициативе Президента Польской академии медицины Казимежа Имелински была основана Всемирная Академия медицины Альберта Швейцера, здравствующая и поныне. В неё избрано более 250 извечтных профессоров из 66 стран, в числе которых сотрудники Белого Доктора по Ламбарене, около 20 лауреатов Нобелевской премии по медицине, несколько наших соотечественников. Почётный президент Академии — дочь Швейцера Рена Швейцер-Миллер. По словам инициатора создания Акадкмии, её целью является "гуманизация и гуманитаризация всех отраслей науки, особенно в медицине, поиски духовного наследства Альберта Швейцера (его идей, особенностей мышления, стиля жизни) и внедрения их в практику — особенно медицинскую". Академия учредила ряд наград в числе которых, в частности, Золотая медаль Швейцера, Большая золотая медаль Швейцера, Золотая Звезда Швейцера и др. Членом этой Академии в 2001 г. стал ректор Нижегородской государственной медицинсой академии В.В. Шкарин, который в своей статье "Воспитание нравственности будущего врача на идеях гуманизма Альберта Швейцера, в частности, писал: "Академия призвана противостоять растущему влиянию идеологии денег и потребительства, которые угрожают наступлением полной дегуманизации общества". Слова, к которым нельзя не прислушаться, памятуя одновременно, что усилий только медиков или тем более только подобных данной академии учреждений для достижения означенных целей, конечно же, будет явно недостаточно. Но кому-то надо начинать...

Глава 2.

Мировоззрение Швейцера: Этика и философия культуры

В беглом очерке биографии Швейцера мы не обошлись без упоминания ряда его мировоззренческих идей, высказываний, разъяснений, принципов. Без этого было невозможно ни изложить, ни сколько-нибудь осмысленно воспринять основные вехи его жизненного пути. С другой стороны, без знания многих биографических "деталей" нельзя понять и его теоретические установки и рассуждения. Но, приступая теперь к краткому изложению взглядов Швейцера, его философских, культурологических и этических идей, мы должны предупредить читателя, что будем как бы вновь возвращаться к некоторым фактам из жизни Белого Доктора, поскольку, как мы уже упоминали, последние неразрывно связаны с первыми, так что ни того, ни другого нельзя понять в отрыве друг от друга, в изолированном виде.

Одним из таких фактов, о котором именно теперь уместно сказать несколько подробнее, является факт значительного влияния идей Л.Н. Толстого на процесс формирования мировоззрения героя наших размышлений. Ведь для нас, россиян, согласитесь, это по особому важно и интересно. Причём, лучше, чем это выразил сам Швейцер, об этом не скажешь. Поэтому предоставляем ему слово.

"Творения Толстого я открыл в 1893 г., начав учиться в Страсбургском университете...

Произведения Толстого никогда не устареют. Во все века люди будут воодушевляться тем духовным побуждением, которое составляет их силу, - стремлением сделаться человечнее, чем ты есть. Толстой — один из великих воспитателей человечества.

...Начиная с 1900 г. меня стала занимать проблема нашей цивилизации... И конечно, не что иное, как влияние Толстого, натолкнуло меня на мысль этим заняться и помогло выработать те взгляды, которые я отстаиваю в своей книге "Культура и этика": я утверждаю в ней , что этическое начало определяет сущность цивилизации и что все остальные её элементы, которым обычно приписывают ведущее значение, как, например, победы науки и техники, отнюдь не являются основными и имеют лишь относительное значение.

Тем, что он побудил меня к этому, Толстой оказал решающее влияние на мои взгляды. Мне никогда не забыть, как я ему обязан" (курсив мой — В.П.) (3)

Как мы видели из изложения биогрфии, уже к 30-летнему возрасту Швейцер проявил и зарекомендовал себя как творчески мыслящий, эрудированный и талантливый философ, теолог, музыковед, публицист, оригинальный музыкант-органист, а в последующие годы – и как самоотверженный и искусный практикующий врач в невероятно сложных условиях, в джунглях тропической Африки.

Естественно, взгляды, мировоззрение Швейцера, сформировавшиеся в главном уже в юные годы, со временем, с обогащением его личного жизненного опыта, с социальными переменами как на его родине, так и в Европе и в мире в целом,  претерпевали изменения, подчас весьма существенные. Однако фундамент, основа этих взглядов оставались прочными и незыблемыми, неизменными на протяжении всей его долгой и такой активной жизни. Краеугольным камнем этого фундамента была этическая заповедь о необходимости благоговейного отношения к жизни.

С этого главного пункта мировоззрения Швейцера мы и начнем, не имея возможности здесь излагать "прелюдию", историю того, как мучительно, долго, постепенно он подходил к возможности четко, конкретно, однозначно и понятно сформулировать это основоположение, настроенность на которое он по существу ощущал в себе с детства (и об этом мы тоже упоминали при изложении его биографии).

Однако "озарение" пришло к Доктору сравнительно поздно, когда он уже трудился в Африке. Вот как он сам рассказывал об этом моменте. Это случилось в сентябре 1915 года. Доктору пришел вызов к больной, проживавшей в нескольких сотнях километров от Ламбарене вверх по течению реки Огове. Единственным попутным транспортом оказался маленький буксирчик, тянувший тяжело груженую баржу. Все "пассажиры" на борту, кроме Швейцера, были туземцы, которые, кстати, делились с Белым Доктором своим "варевом", поскольку тот в спешке не успел запастись провизией.

"Погруженный в свои мысли, - вспоминал Швейцер, - я сидел на палубе баржи, пытаясь отыскать универсальную и фундаментальную концепцию этического, которой я так и не смог обнаружить ни в одной философии. Я покрывал обрывками фраз страницу за страницей, стараясь сосредоточиться на этой проблеме. На исходе третьего дня, на закате, когда мы пробирались через стадо гиппопотамов, в моем мозгу, нежданная и непредвиденная, вдруг мелькнула фраза "уважение к жизни". Железная дверь подалась: тропинка в зарослях была обнаружена. Я отыскал собственный путь к идее, в которой утверждение мира и этика сосуществовали бок о бок! Теперь я знал, что этическое приятие мира и жизни вместе с идеалами культуры, содержавшимися в этой концепции, имеют основание в мысли".

Здесь уместно пояснить, что немецкое выражение " Ehrfurcht for dem Leben "в данном случае, пожалуй, не совсем точно переводить как "уважение…", Оно означает нечто большее – "глубокое уважение", "почтение", "пиетет", "преклонение", "благоговение". И хотя некоторые русскоязычные биографы Швейцера предпочитают "более благозвучное и ставшее уже традиционным" "уважение к жизни" вместо тяжеловесного "благоговения перед жизнью", тем не менее, именно последнее, пожалуй, утвердилось как норма в переводах на русский язык швейцеровских трудов и в работах наших исследователей его творчества. Этому словоупотреблению последуем и мы, стараясь не забывать о неполной адекватности перевода одного из фундаментальнейших терминов, характеризующих суть и специфику мировоззрения Швейцера.

Читатель, конечно же, хорошо помнит знаменитое изречение одного из основоположников философии Нового времени французского мыслителя Р. Декарта: "Я мыслю, следовательно, существую" ("Cogito ergo sum"). Швейцер, по сути дела, оспаривает это положение, как бы "переворачивая" его. Ведь факту мышления, по его мнению, предшествует факт существования мыслящего субъекта. И, следовательно, формулу Декарта следовало бы обратить "Я существую, следовательно (благодаря этому, поэтому) мыслю". Но и этого недостаточно, поскольку не бывает мысли как таковой, мысли ни о чем. Всякая мысль конкретна, содержательна. И Швейцер предлагает и обосновывает свою формулу, свой основополагающий принцип: "Я есть жизнь, которая хочет жить среди жизни, которая также хочет жить" (курсив мой – В.П.). Воля к жизни, выраженная в мысли, - вот что, в конечном счете, может определить направление мышления и деятельности "человека разумного".

И именно исходя из этой аксиомы, Швейцер однозначно определяет другие основополагающие этические категории, и, прежде всего, категории добра и зла.

Мыслящий человек, осознавший основополагающее значение воли к жизни, постигший противоестественность и нелогичность ее отрицания, самоубийственность и внутреннюю противоречивость попыток метафизического, философского обоснования пессимистических взглядов в этом вопросе, тем самым утверждает сугубо человеческое, благоговейное отношение к жизни. Он углубляет и возвышает истинное, адекватное отношение к воле к жизни. Он становится подлинно этической личностью, и сознательная реализация принципа благоговения перед жизнью, практическое воплощение и утверждение воли к жизни становится его нравственной целью и задачей.

"Этика заключается, следовательно, в том, - делает вывод Швейцер, - что я испытываю побуждение высказывать равное благоговение перед жизнью как по отношению к моей воле к жизни, так и по отношению к любой другой. В этом и состоит основной принцип нравственного. Добро – то, что служит сохранению и развитию жизни, зло есть то, что уничтожает жизнь или препятствует ей" (курсив мой – В.П.).

Следует обратить особое внимание на то обстоятельство, что Швейцер сознательно "расширяет" сферу действия этики, не ограничивая ее, как это имело место, по его мнению, во всей предшествующей и, в особенности, европейской философской и этической мысли, только межчеловеческими отношениями. Антропоцентризм, столь характерный, в частности, для эпохи Возрождения, эпохи гуманизма, направил философию и этику по ошибочному пути, ведущему к опасным заблуждениям и, в конечном счете, к глобальному кризису и катастрофе человечества. Швейцер же универсализирует мораль до космических масштабов, видя в этом залог возвращения человечества "на путь истинный", на путь предотвращения глобальных угроз человеку и миру. "Этика есть безграничная ответственность за все, что живет", - утверждает он категорически. И не просто "провозглашает", "декларирует", но и стремится обстоятельно аргументировать, обосновать эту позицию рациональными доводами, иллюстрациями из жизни, обращаясь и к здравому смыслу и к разуму мыслящего существа. Последуем же за размышлениями Доктора, воздерживаясь до времени от напрашивающихся и кажущихся нам самоочевидными контраргументов, возражений, полемики. Попытаемся проследить ход его мысли, понять его логику.

Подлинно нравственный человек, для которого священна жизнь как таковая, не сорвет листочка с дерева, не сломает ни одного цветка, не раздавит ни одного насекомого. Работая летней ночью при лампе, он закроет окно и предпочтет сидеть в духоте, дабы не увидеть бабочки, упавшей с обожженными крыльями…

Подобные рассуждения, и это понимает Швейцер, могут показаться чересчур сентиментальными, нереалистичными, а требование внимательного отношения ко всему живому, вплоть до низших его форм, - "не совсем нормальным" требованием разумной этики. Автора это не смущает. Он напоминает о судьбе любой истины, бывающей предметом насмешек до ее признания. Когда-то считалось глупостью, - напоминает он, - думать, что цветные люди являются действительно людьми. Теперь эта "глупость" стала общепризнанной истиной. Пройдут года, - оптимистически утверждает Швейцер, - и люди будут удивляться, что потребовалось так много времени, чтобы признать несовместимым с этикой бессмысленное причинение вреда жизни.

Если обратить внимание на терминологию Швейцера, нельзя не заметить, что он не проводит разграничений в содержании понятий "этика", "мораль", "нравственность", как это имело место в трудах мыслителей прошлого и встречается еще и сегодня. Если под этикой, как правило, понимают учение о нравственности, ее теоретическое рассмотрение, а понятия "мораль" и "нравственность" характеризуют реальные отношения людей и все, что с ними связано, то для Швейцера, по существу, все эти три понятия являются синонимами. Более того, он категорически утверждает, что "истинная этика начинается там, где перестают пользоваться словами" (курсив мой – В.П.).

Мысль, к которой мы ещё неоднократно будем возвращаться.

Одновременно, и буквально на следующей странице своего труда ("Культура и этика"), он высказывается не менее категорично: "Этика должна полемизировать с тремя противниками: бездумностью, эгоистическим самоутверждением и обществом". Если сопоставить эти суждения, то приходится сделать вывод, что приверженец этики благоговения перед жизнью вынужден вести полемику с оппонентами не на словах, не на бумаге, а своими действиями, своим образом жизни. И действительно, он признавался в одной из своих бесед: "Я решил сделать свою жизнь своим аргументом. Я должен защищать то, во что я верю, в терминах жизни, которой я живу, и работу, которую я выполняю. Я должен попытаться, чтобы моя жизнь и моя работа говорили о том, во что я верю". Даже то немногое, что мы уже знаем из краткого биографического очерка жизни Швейцера, позволяет сделать вывод, что в этом плане нам не в чем его упрекнуть. Между тем, заметим походя, слова у людей не так уже редко расходятся с их делами, и это касается в том числе и известных философов, моралистов, богословов, не говоря уже о политиках или деятелях современного, скажем так, бизнеса. Вспомним хотя бы ответ известного античного моралиста Сенеки на упреки в том, что его жизнь расходится с его учением: "Все философы говорят не о том, как они сами живут, но как надо жить". Но тут мы немного отвлеклись. Хотя сказанное, конечно, непосредственно относится к нашей теме и, в частности, как бы приоткрывает смысл части названия нашего материала о жизни как аргументе.

Да и об эпиграфе, предваряющем этот материал, читатель наверняка уже вспомнил.

Что же касается терминологии Швейцера, то здесь необходима постоянная внимательность и осторожность, поскольку традиционные философские, теологические, этические понятия он нередко употребляет, мягко выражаясь, в нетрадиционном смысле, придает им своеобразные оттенки и специфику, что, впрочем, по-своему традиционно и характерно для многих крупных (и не только!) мыслителей прошлого и современности.

Присмотримся поближе к тем трем главным противникам этики благоговения перед жизнью, с которыми она, как трактует ее автор, должна полемизировать.

Первый из них – бездумность. Имеется ли здесь в виду то обстоятельство, что люди нередко плывут "по волнам быстротекущей жизни", не мучая себя размышлениями о смысле своего пребывания в этом мире, не стремясь к реализации возвышенных целей и идеалов, не вникая в суть происходящего вокруг и в них самих? Да, это так. Но это еще не вполне раскрывает содержание швейцеровского требования полемизировать с бездумностью в этике. Хотя Швейцер считал себя сторонником рационализма, наиболее основательно развитого мыслителями эпохи Просвещения в ХVIII веке, его отнюдь не следует отождествлять, скажем, с проповедниками теории "разумного эгоизма". Рационализм Швейцера – особый. Вот как говорит об этом он сам в воспоминаниях "Из моей жизни и мыслей": "В то время, когда все, что так или иначе считается продуктом рационализма и свободомыслия, выглядит смешным, обесцененным, устаревшим и давно преодоленным и когда высмеивается достигнутое в ХУIII веке представление о неотъемлемых правах человека, я заявляю о своем доверии к разумной мысли". (Курсив мой – В.П.)

Но это "доверие" весьма специфично, ибо оно сочетается у Швейцера с мистицизмом, правда, понимаемым тоже несколько нетрадиционно. Поэтому правомерно говорить о своеобразной, единственной в своем роде диалектике мистики и рационализма в мировоззрении Швейцера (см. об этом, например, в книге А.А. Гусейнова "Великие моралисты".) Если традиционно этика истолковывалась как практическая философия, или как философская практика, то учение Швейцера выпадает из этой традиции, ибо оно отрицает связь этики с теорией познания, с гносеологией и представляет собой осознанный и рационализированный факт первичности индивидуальной воли к жизни, усиленный мышлением способ существования человека как человека.

Здесь уместно заметить, что в общефилософском плане мировоззрение Швейцера, если попытаться оценить его в контексте развития философской мысли ХХ в., примыкает и в каком-то смысле продолжает и развивает традицию, обычно называемую "философией жизни". Ведь само понятие "жизнь", и это абсолютно бесспорно, постоянно находилось в центре всех его этических, культурологических, теологических и всех прочих размышлений и рассуждений. Однако, если сопоставить эти размышления с идеями и концепциями наиболее видных "предков" и представителей названного философского течения (Шопенгауэра, Ницше, Дильтея, Бергсона, Шпенглера), то мы найдём, по сути дела, в них мало действительно общего с идеями, развиваемыми нашим Гуманистом. Об этом приходится говорить всякий раз, когда заходит речь о его заимствованиях и развитии идей предшественников и современников. Различие, а нередко противоречия и контрасты в оценках, в аксиологических, этических, политических и тому подобных подходах и оценках поразительны. А начинается всё с понимания и толкования исходного для всех этих направлений понятия — понятия ЖИЗНИ.

Дело в том, что всякая жизнь изначально внутренне противоречива, ибо воля к жизни одного существа неизбежно сталкивается с аналогичной волей других существ, одна жизнь может реализовать свою волю, только разрушая, уничтожая другие жизни. Как говорится, "такова жизнь". Мир представляет собой в этом плане жестокую драму раздвоения воли к жизни. Но человек, как разумное существо, осознавшее эту жестокую прозу жизни, противоречащую и, казалось бы, несовместимую с исходным принципом этики Швейцера, может и должен принять ситуацию такой, какова она есть, иметь мужество всякий вред, наносимый жизни, или тем более, ее уничтожение называть злом, а всякое содействие жизни, ее поддержание и спасение – добром. Поэтому сознательная реализация главного этического принципа должна состоять в практическом содействии утверждению жизни всюду, где это возможно, и в сведении к минимуму вреда, наносимого любой другой жизни.

И поскольку разумный человек понял, что ущерб, наносимый жизни в любом ее проявлении, есть зло, хотя бы оно было абсолютно неизбежно, он должен понять и свою обреченность на то, чтобы жить с нечистой совестью. В этом пункте Швейцер, подобно Канту, придает концептуальный смысл утверждению о том, что чистая совесть есть "изобретение дъявола". Хотя корни такого хода мысли, если бы мы попытались их выяснить, увлекли бы нас в древние философские рассуждения "об изначально злом в человеческой природе" (так называется один из трактатов Канта), в христианскую идею о первородном грехе и, следовательно, о всеобщей греховности рода человеческого, да и в языческие дохристианские мифологические представления. Специфика швейцеровского подхода в данном случае заключается в том, что из рационального осмысления обреченности человека на совершение зла он делает категорические выводы, призывающие к максимально возможному ограничению в реализации этой обреченности.

Таким образом, борясь с бездумностью, этика должна опираться на разум, осознавший, в частности, внутреннюю противоречивость жизни и воли к жизни. Но наше отношение к жизни не может и не должно выводиться из рационального познания мира и жизни. "Мы больше не обязаны выводить наши взгляды на жизнь из знания мира", - утверждает Швейцер. Этика у него предшествует гносеологии. Этика рождается не из познания мира, она должна родиться из мистики, понимаемой как прорыв земного в неземное, временного в вечное. Но неземное и вечное не может быть выражено в языке. Поэтому Швейцер и утверждает, что этика возможна не как знание, а как действие, индивидуальный выбор личности, ее реальное поведение.

Здесь мы подошли ко второму противнику, с которым должна полемизировать этика благоговения перед жизнью – эгоистическому самоутверждению. Указание на необходимость такой полемики, если вдумчиво вчитаться, содержится уже в формулировке исходного принципа этики Швейцера: "…жить среди жизни, которая тоже хочет жить". Беда заключается в том, что человек, нередко уподобляясь низшим формам существования жизни, бездумно, инстинктивно самоутверждается, не считаясь с волей к жизни других существ, включая даже других людей. Такое безоглядное, бездумное, животно-инстинктивное самоутверждение, лишь прикрываемое иногда демагогическими декларациями расового, этнического, религиозного, политического и т.п. фанатизма, ведет не просто к упадку нравственности, к социальным кризисам и катастрофам типа локальных и мировых войн, но в перспективе чревато гибелью, самоуничтожением человечества.

Но вопрос этот, о полемике с эгоистическим самоутверждением, так же не прост, как и все, что связано с мировоззрением Швейцера. Ведь сам он открыто и честно заявляет себя индивидуалистом. Но индивидуализм этот тоже весьма своеобразен, что мы также попытались обозначить, в частности, уже в заголовке нашего материала - "парадоксальный индивидуалист". Пришло время развернуть, пояснить эту формулировку – в чем заключается индивидуализм Швейцера и почему его правомерно характеризовать как парадоксальный.

При этом, конечно же, следует помнить утвердившийся как в обыденном сознании, так и в специальной литературе смысл, толкование понятия индивидуализма, в том числе и прежде всего в его этическом аспекте. Вот типичный пример такого толкования: "Моральная ориентация индивидуализма -это эгоизм, нередко опирающийся на критерии утилитаризма, в крайних формах она приводит к анархизму, цинизму и нигилизму. Характерные индивидуалистические качества — корыстолюбие, тщеславие, честолюбие, карьеризм, чванство". (4)

Между тем, Швейцера вполне заслуженно характеризуют как одного из наиболее выдающихся гуманистов ХХ века. Действительно, все его мировоззрение и практическая деятельность пронизаны идеями гуманизма. Однако само понятие гуманизма он тоже трактует по-своему. Противопоставляя индивидуальную этику нравственной личности надыиндивидуальной, социальной этике, он утверждает, что между ними возникает антагонизм именно по причине различной оценки ими понятия гуманности: "Гуманность состоит в том, что человек никогда не должен жертвовать собой ради какой-то цели. Этика нравственной личности намерена уважать гуманность. Этика общества неспособна на это". (Курсив мой – В.П.) Эта формулировка не может не озадачить человека, истолковывающего понятие гуманизма традиционно. Но не следует спешить с выводами, вступать в спор, возражать и ли возмущаться. Продолжим следить за мыслью Швейцера.

"Одобрять мы должны только то, - утверждает он, - что согласуется с гуманностью. Мы прежде всего обязаны свято защищать интересы жизни и счастья человека. Мы должны вновь поднять на щит священные права человека…Фундаментом права является гуманность" (курсив мой — В.П.)

Здесь уместно вспомнить высказывание о гуманизме "высокочтимого" Швейцером Ф. Ницше. Устами своего главного героя-мыслителя Заратустры он провозглашает: "Мы не гуманисты; мы никогда бы не рискнули говорить о "любви к человечеству" - для этого мы недостаточно актёры!" И сопоставить эти "мысли" со швейцеровскими... Но "сопоставим" несколько позже. Так же, как позже еще обязательно вернёмся к философско-правовым идеям, выраженным в приведенной цитате из Швейцера.

Говоря об эгоистическом самоутверждении, как об одном из главных противников этики благоговения перед жизнью, не следует смешивать его с тем индивидуализмом, сторонником которого заявляет себя Швейцер. Его индивидуализм заключался, по существу, в защите права (и обязанности!) человека самостоятельно, индивидуально, независимо от посторонних факторов решать свои смысложизненные проблемы. Никто и ничто не должно препятствовать реализации этого права. "Индивидуализм" Швейцера реализовался в его полной самоотдаче делу бескорыстного служения людям в том месте и в той сфере человеческой деятельности, которые он избрал самостоятельно, сознательно и свободно. Он провозглашает и требует предоставления такого права каждому индивиду, отрицая правомерность любых попыток вторжения в чужую душу, подчеркивая безнравственность подобных попыток. По его глубокому убеждению,  каждый человек должен делать только то, за что он может взять на себя всю полноту ответственности. "Индивидуализм" Швейцера включает в качестве одного из важнейших требований внимание и сотрудничество с другими людьми, содействие и взаимопомощь в решении проблем и преодолении трудностей. Этика благоговения перед жизнью по сути дела требует от каждого чеовека "думать о других людях, всякий раз взвешивать, есть ли у него право срывать все плоды, до которых может дотянуться рука".

Побольше бы нам сегодня таких "индивидуалистов! Если при этом вспомнить, что Швейцер, провозглашая свободу воли индивида, неоднократно ссылается на библейскую заповедь, запрещающую судить других, то напрашивается вывод, что полемизировать с "эгоистическим самоутверждением", то есть с самоутверждением, не считающимся с правами и интересами других людей, с естественными потребностями и притязаниями всех живых существ, полемизировать, повторяем, с таким поведением сторонник этики благоговения перед жизнью должен прежде всего и главным образом личным примером, своим образом жизни. Чем, по сути дела, и занимался Белый Доктор, реализуя свои умозрительные рассуждения в такой непростой жизненной атмосфере и столь длительное время.

Здесь уместно упомянуть и о таком оригинальном суждении Швейцера: "Личный пример — не самый лучший метод воспитания, а единственный". Высказывание, представляющее интерес, по-моему, и для всякого педагога, и для родителя, а также — политика и общественного деятеля, да и для всякого думающего человека. Среди его мыслей о воспитании, раз уж об этом зашла речь, хотелось бы обратить вниамние читателя и на такое высказывание о воспитующей роли побуждения у воспитуемого глубокого чувства долга: "Благодаря ему (Швейцер вспоминает здесь одного из своих учителей - д-ра Веемана), я понял ту истину, которую стремился реализовать в своей воспитательной деятельности: глубокое и до мелочей доходящее сознание долга — это огромная воспитующая сила, позволяющая достичь того, что не могут сделать никакие подчинения или наказания". (5)

Думаю, что эта мысль также роднит взгляды Швейцера с идеями Канта, ставившего категорию долга на первое место в ряду категорий своей этики.

Может быть, это уж слишком субъективно, но мне представляется, что в этом пункте этика "благоговения перед жизнью" в чем-то все-таки перекликается с этикой сторонников антропологического материализма, нашедшей, в частности, свое литературно-художественное воплощение в этике "разумного эгоизма" Чернышевского - Рахметова, хотя, конечно, в подобной ассоциации имеются свои "подводные камни". Впрочем, мы договорились, до времени не выносить оценок и не полемизировать, а попытаться восстановить хотя бы в общих чертах, но, по возможности, близко к оригиналу суть и главное содержание мировоззренческих установок нашего героя.

Следует заметить, что свое служение людям Швейцер отнюдь не рассматривал как самопожертвование или самоотречение. Несмотря на многочисленные трудности, препятствия, неудачи, поражения и несчастья, встречавшиеся ему на жизненном пути, он считал себя счастливым человеком, ибо реализовал на практике свои мировоззренческие установки, воплотил в жизнь еще в юности самостоятельно, добровольно принятый на себя обет, отдал все силы утверждению и защите гуманистических идеалов.

Третьим противником правильной этики, с которым она должна полемизировать, является общество. Казалось бы, в этом случае все ясно: Швейцер – индивидуалист и, как таковой, он настроен против общества. Но давайте и здесь прислушаемся к аргументации. Мы уже приводили высказывание Швейцера о том, что этика общества, в отличие от этики нравственной личности, не способна уважать гуманность. Она (этика общества) поэтому в принципе антигуманна, ибо преследует цели, стоящие над отдельными личностями и не может учитывать интересы счастьяи жизни отдельного человека. Между этими двумя этиками неизбежно возникает конфликт. Втайне признавая превосходство этики нравственной личности, общество всячески старается ущемить ее авторитет. "Этика общества хочет иметь рабов, которые бы не восставали". И это справедливо даже для высокоразвитого общества в состоянии расцвета… Если же общество переживает состояние кризиса, оно начинает оказывать чрезмерно сильное духовное влияние на индивидов и в этих условиях этика нравственной личности погибает. Но именно таково было состояние современного Швейцеру общества в период между двумя мировыми войнами, когда он работал над своим главным мировоззренческим трудом. Поэтому выводы его звучат вполне категорично.

1.Подлинной этикой является только этика нравственной личности, этика благоговения перед жизнью. Этика общества – не подлинная, она, собственно, и не является этикой.

2. "Прогресс этики состоит в том, что мы смело решаемся оценивать этику общества пессимистически".

3. Этот конфликт надо ясно понять и его не следует смягчать. Вопрос стоит только так: "...или этика нравственной личности доведет этику общества, насколько это возможно, до своего уровня, или она сама будет сведена до уровня этики общества", то есть перестанет быть настоящей этикой". Как говорится, "иного не дано".

И всё-таки этот третий вывод как бы оставляет надежду на оптимистический вариант преодоления конфликта двух этик. Если этика общества, открыто признав правоту этики нравственной личности, приведет свои требования в соответствие с нормами последней, она сможет приблизиться к настоящей этике.

Поэтому человек может и должен служить обществу, не принося себя в жертву ему. Вместе с тем, человек должен быть постоянно начеку, постоянно чувствовать недоверие к идеалам, создаваемым обществом, и господствующим в нем убеждениям. Общество преисполнено глупости и намерено обманывать своих членов относительно вопросов гуманности. "Общество – ненадежная и к тому же слепая лошадь. Горе кучеру, если он заснет!", - восклицает Швейцер.

Мы неслучайно начали рассмотрение мировоззрения Швейцера с его этических взглядов. Он сам полагал, что история этической мысли представляет собой наиболее глубинный слой всемирной истории. Обстоятельно и критично рассматривал развитие этических идей в учениях великих философов прошлого, в религиозных системах, в трудах своих современников. Главной задачей, над решением которой, по его мнению, билась вся предшествующая человеческая мысль, было создание и обоснование оптимистически-этического мировоззрения. Но эта задача так и не была решена, несмотря на многие важные, ценные, правильные мысли и идеи, содержавшиеся в этих мучительных исканиях подлинно нравственной мысли. Этика благоговения перед жизнью, по мнению Швейцера, способна решить эту задачу. Мы должны осознатьи принять на вооружение как бесспорную истину, что "там, где кончается гуманность, начинается псевдоэтика". Укоренение этой мысли повсеместно, в сознании каждого человека могло бы стать началом новой, светлой и уверенной в будущем эпохи. "Тот день, когда эта граница будет всеми признана и для всех станет очевидной, явится самым значительным днем в истории человечества", - заявляет наш Гуманист.

Таким образом, как мы видим, Швейцер последовательно проводит мысль об определяющей роли нравственности в развитии общества. "Среди сил, формирующих действительность, - утверждает он, - нравственность является первой. Она – решающее знание, которое мы должны отвоевать у мышления. Все остальное более или менее второстепенно".

Определяя место этического учения в целостной структуре своего мировозрения, Швейцер подчёркивает и выдяляет три основополагающих компонента: "Благоговение перед жизнью содержит в себе смирение, миро- и жизнеутверждение и этику — три основных элемента мировоззрения как три взаимосвязанных результатат мышления". При этом смирение (или резинъяцию) он характеризует как духовное и этическое утверждение собственного бытия человека: "Только человек, прошедший через смирение, способен к мироутверждению". (6)

И завершая изложение этических взглядов мыслителя приведем его высказывание, с которым хотелось бы согласиться и которое в какой-то степени оправдывает то обстоятельство, что мы сравнительно много внимания уделяем рассмотрению именно этического аспекта его мировоззрения: "…Любое размышление над проблемами этики имеет своим следствием рост этического сознания". Увы, и в этом пункте наше согласие не может быть полным, поскольку, к сожалению, следствия и результаты размышлений и дискуссий о проблемах морали, как мы знаем, отнюдь не всегда бывают столь однозначно положительными.

Но свои критические замечания, сомнения и возражения, я надеюсь, мы выскажем в заключительной части нашего материала. Пока же продолжим изложение наиболее важных идей и взглядов Швейцера и перейдем к его трактовке проблем культуры и, соответственно, культурологии. Мне представляется, что эта часть мировоззрения ламбаренского доктора ("часть", заметим, здесь как бы условное выражение, поскольку, строго говоря, такой феномен неделим на обособленные "части"), так вот эта "часть" не менее интересна, важна, поучительна и, вместе с тем, не менее противоречива, как и его учение о нравственности, как и его мировоззрение в целом, во всей его полноте и сложности

Прежде всего, Швейцер попытался определить сущность подлинной культуры, поскольку, как это ни странно, никто до сих пор в мировой литературе не ставил такого вопроса. (Не могу удержаться от того, чтобы в скобках не выразить свое несогласие с таким утверждением Швейцера. Другое дело – как именно определяли понятие культуры предшественники и современники Швейцера и что именно принимали они за "подлинную культуру"). Свою же концепцию культуры он с полным основанием называет моралистической: "В наиболее общих чертах культура – это прогресс, материальный и духовный прогресс как индивидов, так и всевозможных обществ". Считая конечной (?!) целью культуры духовное и нравственное совершенство индивида, создание максимально благоприятных условий жизни, Швейцер отмечает, что человек ведет борьбу за существование "на два фронта": с природой, ее стихийными силами и в обществе - с себе подобными, с другими людьми. Отсюда делается вывод, что "и сущность культуры двояка. Культура слагается из господства разума над силами природы и из господства разума над человеческими убеждениями и помыслами".

Называя (в какой-то степени условно) господство разума над силами природы материальным прогрессом (условно, поскольку и этот "прогресс" также основывается на духовных достижениях человека), Швейцер отдает предпочтение как более существенному и несомненному – духовному, этическому прогрессу. Последний же заключается в том, что индивиды и сообщества людей соразмеряют свои желания и поведение с материальным и духовным благом целого, то есть общества, и всех других индивидов, в чем и проявляется их этичность. Поэтому он призывает своих современников: "Для нас стала уже почти невозможной вера в прогресс человека и человечества. С мужеством отчаяния мы должны заставить себя вновь обрести эту веру". В контексте этих размышлений Швейцер не только констатирует факт деградации культуры и нравтвенности — процесс, характеризующий современную ему эпоху, но и стремится заглянуть в будущее, обозначить, определить возможные и необходимые пути выхода человечества из этого глобального кризиса человечности, естественно, видя такие возможности только и исключительно в реализации идеи "восссоединения" культуры и этики на базе безусловного признания первенства последней в их соотношении. "...На истории нашего времени лежит печать никогда ранее не виданной бессмыслицы, - печально констатирует Доктор. И заключает: "Но как сейчас, так и во все последующие времена объянить превратность нашей нынешней судьбы можно только тем,что мы пытались удовлетвориться культурой, оторванной от этики" (курсив мой — В.П.). (7)

Как говорится, есть над чем подумать и в контексте нашей "современности".

Швейцер считает, что понятия "культура" и "цивилизация" по сути дела являются синонимами. А попытки их размежевания лишь прикрывают желание каким-то образом узаконить понятие неэтической культуры, то есть фактически – бескультурья. И хотя имена авторов такого "развода" здесь не называются, но чувствуется, как минимум, камешек в огород Шпенглера, последовательно разводившего и противопоставлявшего эти понятия, трактуя цивилизацию как умирающую и неподлинную культуру.

Начиная с эпохи Возрождения и вплоть до начала ХIХ века материальный и духовно-этический прогрессы развивались гармонически, как бы соревнуясь между собой. Но с указанного рубежа начинается их "разгармонизация", научно-технический прогресс непрерывно ускорялся и возрастал, в то время как духовно-этический иссякал и затухал. Общество постепенно, не замечая того, все глубже погружалось в состояние духовного кризиса, различные проявления которого становились все более очевидными.

Отметим вслед за автором хотя бы несколько из этих проявлений, как они ему представлялись. Отказавшись от этической концепции культуры, от разумных этических идеалов, общество оказалось в состоянии, в котором "трудно вообразимое сочетание объективности и необъективности, трезвости и способности восторгаться бессмысленным составляет загадочную и опасную черту в складе мышления нашего времени". Становится обычным сочетание величайшей учености с величайшей предвзятостью, что ярко проявляется, например, в исторической науке. Труды ученых, а вслед за ними и учебники оказываются пронизаны тенденциозностью. "Наши школьные учебники по истории – рассадники исторической лжи". (Заметим пока что актуальность этой мысли и для нашего времени).

Закат культуры завершается внешней катастрофой, виновником которой стал национализм, порожденный необъективным историзмом. (Здесь Швейцер, очевидно, имеет в виду Первую мировую войну с ее катастрофическими последствиями. А ведь недалеко впереди, учитывая, что это написано в 20-е годы, – нечто намного более чудовищное во всех отношениях – Вторая мировая…).

Что же такое национализм? - задается вопросом Швейцер, и отвечает: "Неблагородный и доведенный до абсурда патриотизм, находящийся в таком же отношении к благородному и здоровому чувству любви к родине, как бредовая идея к нормальному убеждению". Поэтому сам по себе культ патриотизма, отвлеченный от гуманистических идеалов, должен считаться проявлением варварства, поскольку он неизбежно порождает бессмысленные войны. И опять-таки трудно удержаться от констатации факта все возраствющей актуальности этих размышлений Швейцера на фоне современности, в частности, пылких дискуссийпо вопросам патриотизма и национализма, нередко перерастающих в "практические столкновения" противоборствующих в этих вопросах сторон. К сожалению, сказанное не в последнюю очередь касается и духовной и практически-политической ситуации и в нашем отечестве.

Швейцер же отмечает, что в подобных конфликтных ситуациях духовное начало в национальных культурах отступает на задний план, выступая лишь в роли маски, за которой скрывается материальный интерес. Национальная культура превращается в орудие пропаганды и статью экспорта, что, в частности, проявляется в трогательной заботе о рекламе. "Так мир становится ареной конкуренции национальных культур, пагубно сказывающейся на собственно культуре".

Как представлялось Швейцеру, его современники были единодушны в том, что причиной состояния полного бескультурья, в котором они оказались, является несостоятельность общественных институтов. Поэтому люди ждут возрождения и расцвета культуры от реорганизации общества. "Все единодушно считают, что новые общественные институты породят и новый дух общества".

Но и в этом проявляется полное непонимание сути дела и невероятная путаница, в которой повинен материализм, переворачивающий с ног на голову отношение между духовным и сущим в жизни человека и общества. "Даже от войны ждали, что она обновит нас духовно!", - возмущенно восклицает Швейцер. (Заметим, что от войны ждали"духовного обновления" отнюдь не только материалисты, но и такие весьма убеждённые идеалисты, как те же немцы (от Гегеля и до Ницше), не говоря уже о более мелких националистически настроенных идеологах фашизма — современниках Швейцера, вовсе не страдавших "материализмом".)

В действительности же, по мнению нашего Гуманиста,реальное соотношение диаметрально противоположно: на самом делетолько духовные ценности могут целесообразно воздействовать на формирование действительности. Не случайно, несмотря на огромное многообразие общественных и политических учреждений различных культурных народов – все они пришли, все без исключения, - подчеркивает Швейцер, - к одинаковому состоянию бескультурья.Отсюда следует вывод: "Всё, ято мы пережили и сейчас переживаем, должно дать нам убеждение, что духовное — это всё, а институты общества значат немногое" (курсив мой — В.П.).

Поэтому даже самые сложные проблемы, целиком относящиеся к материально-экономической сфере, могут быть успешно решены в конечном счете только путем этизации убеждений. Итак, причиной кризиса культуры стала ее оторванность от этики. "На истории нашего времени лежит печать никогда не виданной бессмыслицы". Есть ли выход из этой ситуации? Да. Он – в возврате к подлинно этическим идеалам. Но как это можно сделать? Как встать на правильный путь?!

Швейцер отметает предположения, что на смену какой-то одной, умирающей культуре придет некая новая культура новой расы, что погибнет не культура вообще, а лишь локальная культура. "Такая точка зрения, - возражает он, - ошибочна". (Заметим в скобках, что это опять-таки камешек в тот же огород концепции локальных культур-цивилизаций.) Культура всего человечества будет неизбежно обречена на гибель, если иссякнет этический дух, вера в возможность возрождения творческих сил человека. Но этого не должно произойти! В нашем образе мыслей и в идеях, определяющим образом воздействующих на действительность, должна вновь пробудиться этическая энергия. И программу или попытку такого возрождения он называет "экспериментом в мировом масштабе", заслуживающим того, чтобы эту попытку предпринять, поскольку альтернативой ей, в конечном счете, явится гибель культуры и всего человечества. Только поистине гигантская вера в силу этического духа сможет преодолеть величайшие трудности на пути реализации этой программы. Каковы же главные из этих трудностей?

Первая из них – отсутствие у нынешнего поколения правильного понимания того, что есть и что должно быть. Союз и противоборство бездумного оптимизма и столь же бездумного пессимизма, упадок веры в духовный прогресс человечества, потребуют чрезвычайных усилий духа для их преодоления.

Вторая трудность заключается в восстановительном характере предстоящей работы. Дело в том, что в ходе истории "использованные идеи", как правило, умирают и заменяются новыми. Но теперь задача заключается в том, чтобы "использованное превратить в неиспользованное…", обновить, вдохнуть новую жизнь в казалось бы окончательно и бесповоротно отмершие идеалы.

Следующая специфическая трудность на пути возрождения культуры в том, что этому возрождению суждено найти выражение только во внутренних событиях, происходящих в мировоззрении человека, а не во внутренних и внешних одновременно, как это бывало раньше. И в этом деле, увы, нельзя положиться на современную науку, обособившуюся от глубоких философских размышлений и сочетающуюся с "предельно безликим мировоззрением". Также нет оснований уповать на реформы социальных институтов, демократизацию государственных устоев, потерпевших духовное банкротство. "Работая, мы должны уподобиться людям, обновляющим фундамент собора под давлением огромной тяжести его массивных стен. Гигантская революция должна совершиться без революционных действий". (Курсив мой – В.П.)

Среди трудностей коренного обновления культуры и то обстоятельство, что "носителями движения могут стать исключительно личности, наделенные индивидуальностью". Только этическое движение, - убежден Швейцер, - может вывести нас из состояния бескультурья. Но подлинно этическое начало способно зародиться лишь в индивиде.
Величайшей задачей духа на пути возрождения и развития культуры является создание адекватного потребностям эпохи мировоззрения.

Что такое мировоззрение? – задается вопросом Швейцер. И отвечает: "Совокупность волнующих общество и человека мыслей о сущности окружающего мира, о положении и назначении человечества и человека в нем. Что означает общество, в котором я живу и я сам, живущий в мире? Что мы хотим видеть в нем? Чего ждем от него?" Ответы на все эти смысложизненные вопросы, к которым приходят люди, индивиды, позволяют судить о духе соответствующей эпохи. И именно от личностей, прежде всего – от выдающихся личностей, эпоха получает свои определяющие идеи, которыми затем сознательно или бессознательно руководствуются массы. "Кант и Гегель, - замечает Швейцер,- властвовали над умами миллионов людей, которые за всю свою жизнь не прочли ни одной строки их сочинений и даже не подозревали, что повинуются им".

Но современная эпоха глобального кризиса культуры, - жалуется Швейцер, - столь бедна подлинно глубокими мыслителями, как никакая другая. В результате люди начинают думать, что можно обойтись вообще без мировоззрения, руководствоваться в повседневной жизни случайными идеями, подсказываемыми сиюминутными обстоятельствами. В итоге мы смогли убедиться, что "мировоззрение, заключающееся в отсутствии всякого мировоззрения, наихудшее из возможных и что такое мировоззрение подрывает не только духовную жизнь, но и устои жизни человеческого общества вообще". Неслучайно в своих воспоминаниях Швейцер неоднократно возвращается к услышанной им как-то в одной из коллективных бесед интеллектуалова-современников фразе о том, что "все мы, сегодняшние так называемые мыслители — только эпигоны".

Поэтому возрождение культуры в современную эпоху может и должно начаться с возрождения культуротворческого мировоззрения. И первым и главнейшим требованием к нему будет требование, чтобы это мировоззрение было мыслящим. Здесь Швейцер еще раз особо подчеркивает важнейшую роль в решении этой задачи разумного мышления, рационализма, который "представляет собой необходимое явление всякой нормальной духовной жизни. Любой действительный прогресс в мире предопределен, в конечном счете, рационализмом". При этом разум трактуется не как сухой и холодный рассудок, подавляющий побуждения души, а как "совокупность всех функций нашего духа в их живом взаимодействии".

И здесь он вновь возвращается к той мысли, что подлинно рационалистическое мышление неразрывными узами связано с мистикой, несмотря на их внешнюю несовместимость, взаимоотрицание и непримиримую полемику. Так как наше знание в конечном итоге становится осмысленным переживанием жизни, универсальной воли к жизни, то "последовательное, не останавливающееся на полпути мышление так или иначе приходит к живой, логически оправданной и необходимой для всех людей мистике". (Не правда ли , - оригинально звучит: "логически оправданная мистака"?! Хотя, с другой стороны,многие теоретики мистики именно этми — логическим оправдание мистики- и занимались.)

Швейцер с горечью отмечает известную правомерность сомнений относительно способности людей к раздумьям о самих себе и об окружающем мире, видит у современного ему человека резко ослабленную потребность мыслить самостоятельно. "Но современный человек, - заключает он, - явление патологическое". В принципе же  разумному человеку органически присуща способность мышления, которая превращает выработку собственного, выстраданного мыслящего мировоззрения не только в возможность, но и в естественную потребность. И об этом убедительно свидетельствует не только исторический опыт, но и наблюдения за современными людьми, причем в этом плане особые надежды внушали ему "занятия с молодежью"  (не будем забывать, что Швейцер каждое свое пребывание за пределами Африки использовал и для чтения лекций для студентов самых разных европейских университетов). Это общение с молодежью подкрепляло его веру в возможность, в конечном итоге, торжества разумного начала в человеке и в обществе.

С юных лет нами властно движет влечение к созданию для себя мыслящего мировоззрения, пробуждается потребность в самостоятельных раздумьях. Однако со временем, под грузом повседневных забот и преходящих суетных дел и целей, мы, может быть непроизвольно, позволяем заглохнуть этому влечению, хотя и понимаем, что обедняем себя и становимся менее способными на добрые дела. "Мы похожи на родники, - образно выражает эту мысль Швейцер, - которые засоряясь все больше и больше, вообще перестают давать живительную влагу".

И он призывает расчистить накопившийся мусор, дать возможность пробиться на поверхность чистой родниковой воде, пробудить живую жизнь на орошенном песке мертвой пустыни. И тысячи родников мышления обретут свою первозданную силу и позволят сполна утолить ту смертельную духовную жажду, от которой изнемогает современный человек. "Призвание каждого человеческого существа, - делает вывод Доктор, - состоит в том, чтобы выработав собственное, мыслящее мировоззрение, стать подлинной личностью". И это мировоззрение, конечно же, должно быть оптимистическим и этическим, ибо настоящая культура представляет собой результат взаимодействия оптимистического мировоззрения и этики. "Для нас сейчас, - подчёркивает на гуманист, - быть культурным человеком означает оставаться человеком, несмотря насовременное состояние культуры". Формулировка, как видим, проста и понятна. Но вот с её реализацией в жизни и поведении каждого человека неизбежно возникают, мягко выражаясь, проблемы и трудности...

И в заключение этой главы – кратко о религиозных взглядах и идеях Швейцера. Уже из всего ранее изложенного очевидно, что он был глубоко убежденным религиозным человеком, мыслителем-богословом и практикующим священнослужителем. Вместе с тем, столь же очевидно, что его мировоззрение и в этом плане вовсе не было традиционно-догматическим, даже если вести речь о протестантской разновидности христианской религии, порожденной эпохой Реформации и отличавшейся наименьшей догматичностью и верностью старым канонам. Хотя к несогласию или сомнениям в правильности "новых", провозглашаемых протестантскими лидерами канонов, последние нередко относились весьма и весьма непримиримо и, мягко выражаясь, не толерантно. Не случайно многие признанные лидеры протестантской теологии, такие как Барт, Нибур, Фогельзанг и другие , неоднократно указывали на "небиблейский", наивный, дилетантский характер религиозных взглядов Швейцера, но, как правило, отдавая при этом дань уважения и благодарности его добрым делам, устремлениям и подвижничеству. Впрочем, некоторые ортодоксальные религиозные критики вообще категорически зачисляли его в еретики.

Со студенческих лет Швейцер проявлял особый интерес к апостолу Павлу, в наследии которого его привлекало, прежде всего, "абсолютное и непоколебимое уважение к правде". Это было созвучно швейцеровскому пониманию соотношения веры и знания. Он всегда придерживался того мнения, что "вере нечего бояться мышления, даже если оно потревожит ее мир и поведет к столкновению, результат которого покажется губительным для благочестия". Швейцер всегда стремился отдавать предпочтение правде, не считаясь с догмами, предрассудками и канонами. В этом отношении его убеждения перекликались с мыслями Махатмы Ганди, признававшимся: "Я поклоняюсь Богу только как истине". Не случайно поэтому, что уже в преклонные годы в своем эпилоге к исследованию Э.Н. Мозли "Теология Альберта Швейцера" он вновь повторит мысль о том, что не может быть настоящей веры, которая боялась бы научного исследования.

В своей книге "Альберт Швейцер, свидетельствующий о себе самом" Харальд Штефан на соновании скрупулёзного анлиза богатого автобиографического материала Белого Доктора утверждает: "Он мог пропагандировать свободу религиозного мышления лишь потому, что его собственная вера не была обременена догмами". И подтверждает эту мысль, в частности, цитатой из письма Швейцера от 1962 г. "Осмелюсь заявить, что этическая религия любви может существовать без веры в божественную личность, ведущую за собой мир". И отмечая , что читаемые Швейцером проповеди всегда тщательно и глубоко продумывавшиеся заранее и затем свободно излагавшиеся всё больше приобретали общечеловеческий смысл, Штефан заключает: "Именно благодаря этому сегодня, когда вера подвергается сильнейшей эрозии, страсбургские проповеди Швейцера сохраняют свою новизну и актуальность". (8)

Процитированная фраза из письма Доктора представляет особый интерес ещё и потому, что она как бы наглядно иллюстрирует близость взглядов Швейцера и Канта по вопросу о соотношении религии и морали. Вспомним: "...Для себя самой ...мораль отнюдь не нуждается в религии; благодаря чистому практическому разуму она довлеет сама себе". И вслед за этим: "Ведь религия, которая не задумываясь, объявляет войну разуму, не сможет долго устоять против него". (9)

И близость эта закрепляется ещё и тем фактлм, что оба мыслителя, как бы разводя мораль и религию, в конечгом счёте, приходят к выводу, что подлинная, глубокая, настоящая человеческая мораль всё-таки немыслима без религии.

Как теолог Швейцер настаивает на необходимости различения места и роли в жизни человека и общества религии, с одной стороны, и церкви, - с другой. Любое истинно мыслящее миро и жизневоззрение, по его мнению, необходимо становится религиозным. Этическая мистика открывает перед людьми сущность религии любви, тем самым возвращая разуверившихся в традиционной религии и порвавших с ней, на тропу подлинной веры. А в основе такой веры лежит, естественно, этика благоговения перед жизнью, развившаяся из рационально понятой и свободно принятой мистической воли к жизни.

Все мировые религии по существу так или иначе восходят к этой основе. Смысл религиозной проповеди Иисуса Христа, историчность личности которого он безусловно признавал вместе с пониманием конкретно-исторической обусловленности его (Христа)взглядов духом того времени и той среды, в которой велась эта проповедь, - глобальный смысл христианства Швейцер видел в возможности общения человека с богом только через любовь к людям, только через самоотдачу им самого себя.

Между тем, исторические церкви и теологи, по мнению Швейцера, не пожелали признавать и проводить в жизнь эти основополагающие принципы христианства, отвернулись от бед и страданий человека и человечества и, в результате, утратили всякое влияние в мире. Поэтому уже в 1934 г. Швейцер был вынужден констатировать: "Первый вопрос, на который надо ответить, это вопрос: является ли религия силой в интеллектуальной жизни нашего века? Я отвечу: нет… Доказательство? Война". Мы можем заметить здесь, что прошедшие с тех пор более чем 70 лет, как это ни печально, приумножили эти "доказательства".

Но церковь может вернуть утраченное влияние и положительную роль в истории, так же как и государство, если эти социальные институты будут преобразованы в институты этические и духовные, сознательно руководствующиеся и проводящие в жизнь идеи благоговения перед жизнью, идеи оптимистического миро- и жизнеутверждения. Швейцер верит в реальную возможность такой перспективы и сознает невероятную сложность ее осуществления. Но альтернативой этой возможности является неизбежная гибель культуры, а с ней и всего человечества. Подводя итоги своим безрадостным размышления на эту тему, наш гуманист из последних сил стремится остаться оптимистом: "Мое знание пессимистично, но моя воля и моя надежда оптимистичны".

"Знание" Швейцера было пессимистичным, в частности потому, что, считая себя агностиком, утверждая невозможность рационального познания мира как целого, понимания "смысла всего", он в то же время исповедовал миро- и жизнеутверждение и этику благоговения перед жизнью. При этом он говорил о себе, что "первым в европейской мысли отважился признать этот в высшей степени удручающий результат познания и принять скептический взгляд на наше знание о мире, не отвергнув при этом миро- и жизнеутверждение и этику…Всякое мировоззрение, которое не основано на отрицании постижения мира, является искусственным…" (Курсив мой – В.П.).

В работе "Из моей жизни и мыслей", опубликованной в 1931 г., Швейцер признавался: "Два переживания омрачают мою жизнь. Первое состоит в понимании того, что мир предстаёт необъснимо таинственным и полным страдания, второе — в том, что я родился в период духовного упадка человечества... Наша духовная жизнь оказывается насквозь прогнившей, потому что она проникнута скептицизмом, и вследствие этого мы живём в мире, полном лжи. Желание организовать даже истину это то, что нас окончательно погубит" (курсив мой — В.П).

Что же касается нередких в современной богословской литературе обвинений Швейцера в "еретизме", то здесь мне хотелось бы ответить устами нашего отечественного свящанника и богослова: Ибо все мы еретики перед Богом, поскольку все несовершенны в своих знаниях, и в чистоте жизни. Поэтому одним еретикам судить других — заранее бесперспективное занятие". (10)

О политических и правовых взглядах Швейцера мы упоминали при изложении его биогафии и приводили его высказывание, объяснявшее стремление Белого Доктора не ввязываться в политические распри современности, а решать возникающие проблемы последовательным воплощением гуманистических принципов в своей собственной личной повседневной жизни и деятельности.

Тем не менее, такое "воздержание" от публичных выступлений он был вынужден нередко нарушать, что особенно наглядно проявилось в его активном участии в развернувшейся после второй мировой войны всемирном движении ученых за мир, за прекращение гонки вооружений, за запрещение оружия массового поражения и т.п. Но по важнейшим политико-правовым вопросам ему приходилось выступать и ранее. Так, еще в двадцатые годы он активно поддерживал африканцев, борющихся за национальную независимость.

Например, в статье "Отношение белой и цветной рас" он выдвигал ряд требований, близких к тем, которые содержались в программах первых национально-освободительных партий Африки. Среди них – предоставление африканцам "права на проживание", т.е. гарантированное право человека жить там, где он родился и где его жизнь будет протекать в естественных для его этноса условиях, право свободного передвижения по своей стране, предоставления права на землю местным жителям – ее законным владельцам, предоставления возможности свободного выбора труда и т.п. В заключительной части статьи подчеркивалось, что пришла пора признать право африканцев на создание и участие в политической жизни организаций, отстаивающих интересы местного населения.

Здесь, может быть, уместно еще раз напомнить, что Швейцер не был принципиальным противником колониализма как такового, хотя его иногда и причисляли к "первым антиколониалистам". Но он всегда настаивал на том, что если уж и проводить колонизаторскую политику, то отнюдь не столь жестокими и бесчеловечными методами и отнюдь не с единственной целью бесчеловечной эксплуатации и угнетения колонизуемого населения, а лишь с цивилизаторско-культурной миссией, самыми гуманными средствами.

Удивительно, конечно, что мыслитель и деятель такого масштаба и уровня не видел абсолютной утопичности своих представлений о возможности "гуманистического колониализма". Однако нельзя не учитывать и того факта, что всю свою многолетнюю самоотверженную деятельность в Африке он рассматривал как хотя бы минимальную компенсацию ее населению за все те беды и страдания, которые принесла ему колониальная политика "цивилизованных" стран. Примером всей своей жизни Белый Доктор стремился доказать жизненность и реалистичность своих гуманистических идеалов.

А для нас пришло время уделить специальное внимание рассмотрению места и роли философско-правовой проблематики в мировоззрении Гуманиста.

Глава 3.

Философско-правовые проблемы в мировоззрении А. Швейцера

Вопросы, которые мы до сих пор обсуждали, широко представлены как непосредственно в жизни, в биографии и творчестве самого Швейцера, так и в необъятно широкой и многоязычной швейцериане, т.е. в трудах о нём, биографических сведениях, воспоминаниях современников и соратников, критических рассуждениях оппонентов и тому подобном. Но теперь пришла пора пристальнее присмотреться к той стороне его жизни и творчества, которая по разным причинам до сих пор оставалась как бы на периферии интересов "швейцероведения".

Как биография, так и многообразное творчество Щвейцера в сфере науки, культуры, философии, искусства, религии свидетельствуют о том, что он не мог не встречаться и не реагировать на актуальнейшие и сложнейшие вопросы теории и практики правовой жизни общества,на юридическую проблематику, в том числе и в её философско-правовом аспекте. Конечно, среди трудов мыслителя практически нет таких, которые в прямой постановке анализировали бы именно эти вопросы, но в то же время, если внимательнее приглядеться под этим углом зрения к его наследию, то, нв мой взгляд, можно обнаружить немало интересных соображений, идей, высказываний. Не только дающих дополнительный материалк более глубокому пониманию его жизни и творчества, но и нередко сохранивших значение и в наши дни, а то и возросших в своей актуальности на фоне современных социальных процессов.

Глубокие, своеобразные, нередко противоречивые идеи Швейцера в таких фундаментальных областях гуманитарного знания, как философия, этика, культурология, эстетика (музыковедение), религиоведение и теология, не могли не наложить отпечатка своеобразия и на такую, хотя специально и не рассматривавшуюся им отрасль этого знания, как философия права. Сюда добавляется и столь немаловажное обстоятельство, как многочисленные выступления его по вопросам международной политики, в частности и в особенности, его живейшее, активное и влиятельное участие в развернувшемся после окончания Второй мировой войны движении за сохранение мира, за прекращение гонки вооружений, особенно средств массового поражения, о чём мы уже говорили. Как до присуждения ему Нобелевской премии мира, так и в особенности в связи с этим событием, и во все последующие годы до конца дней своих Швейцер многократно обращался к мировой общественности, к руководителям крупнейших ядерных держав, к учёным и политикам с соответствущими призывами, требованиями, разъяснениями, содержавшими, помимо всего прочего, важнейшие положения как философии права в целом, так и, в первую очнредь, актуальные вопросы философии международного права ХХ в.

Жизнь заставила Швейцера изменить его первоначальные установки, коими он руководствовался в течение многих лет. Суть этих установок он выражал сам чётко и решительно: "Всю жизнь я тщательно избегал публичных заявлений по общественным вопросам. Я поступал так не потому, что не интересовался общественными проблемами или политикой. Мой интерес и моё внимание к этим вопросам велики. Но дело в том, что я чувствовал: моя связь с внешним миром должна вырастать из моей работы и моих теорий в области теологии, философии и музыки. Я пытался связать себя с проблемами всего человечества, вместо того, чтобы оказаться ввязанным в спор между той или иной группой. Я хотел быть человеком, который говорит с другим человеком".

"Не ввязываться"- не получилось, ибо, как сказал один известный марксист, "жить в обществе и быть свободным от общества нельзя". Пример жизни и деятельности Швейцера однозначно подтверждает эту истину. И это касается не в последнюю очередь его взглядов на правовую сферу жизни общества и пратического участия в ней.

К сожалению, приходится констатировать и повторить ещё раз, что в весьма многочисленных трудах, посвященных биографии и творческому наследию этого выдающегося гуманиста, в фундаментальных вузовских учебных пособиях именно философско-правовым аспектам его взглядов пратически не уделяется внимания.

Далеко ходить за примерами для подтверждения истинности сказанного нет нужды. Вот, к примеру, интересное, содержательное учебное пособие Ю.В. Тихомирова.(11)

На шестистах страницах книги имя Швейцера даже не упоминается. Спасибо хотя бы за то,что в прилагаемом обширном списке литературы представлен сборник трудов Швейцера "Благоговение перед жизнью." А вот в ещё более капитальном и, пожалуй, более распрострненном сегодня у нас, неоднократно переиздававшемся учебнике для вузов по философии права В.С. Нерсесянца фамилия Швейцера тоже не упоминается, а списка литературы в конце книги там вообще нет. Нужны ли еще подтверждения сказанному?!

Невольно возникает вопрос: так может он, то есть Швейцер, и не заслуживает того, чтобы обращаться к его наследию при рассмотрении основных проблем филосфии права? Постараемся отвергнуть такое предположение, опираясь прежде всего на наследие великого гуманиста. Уместно здесь ещё раз упомянуть и о таком штрихе из биографии Швейцера, что многие известные европейские университеты, начиная с Кембриджа, присуждали Швейцеру почётную степень доктора права, а во время его пребывания в США Чикагский университет, также присудив ему такую степень, предложил вдобавок быть почётным профессором этого учебного заведения без особых обязанностей с одними только правами. Тоже ведь любопытный "юридический казус", не правда ли?

Но мы начнём, пожалуй, с самого главного в наследии Доктора, с его "символа веры", которому он оставался верен как в своих трудах, так и в практической деятельности до конца дней своих, - речь, конечно же, о принципе благоговения перед жизнью. Назовём его "принципом Швейцера". Достаточно очевидно и понятно значение и роль этого принципа для морально-нравственной сферы (обычно называемой Швейцером "этикой"), для религиозного мировоззрения, по крайней мере, в его понмании и истолковании, для культуры и культурологии, ибо ни то, ни другое немыслимо без чётко сформулированного отношения к жизни как таковой во всех ее многообразных проявлениях. А как соотносится этот принцип со сферой права и юриспруденции? Как будет "смотреться" этот принцип, если попытаться проанализировать его в юридическом аспекте? Думается, что сама по себе постановка такого вопроса вполне правомерна и не может вызвать серьёзных возражений. Другое дело, как конкретно, содержательно ставятся и решаются такие вопросы в правовой сфере и, прежде всего, в её наиболее высоком и, по идее, глубоком философско-правовом плане?

Приведем для начала некоторые рассуждения Швейцера, напрямую выделяющие и подчёркивающие именно философски-правовой аспект его мировоззрения в целом и его главного принципав частности. Вот, к примеру, его мысли из предисловия к книге "Культура и этика", помеченного июлем 1923 г.: "...Только концепция благоговения перед жизнью способна породить новое правосознание. Ведь нищета наших политических и социальных условий жизни состоит по большей части в том, что юристы — как профессионалы, так и дилетанты — не представляют себе живого и непосредственного понятия проава. В век рационального мышления предпринимались поиски такого понятия права. Рационалисты того времени пытались сформулировать данные в сущности человека основные права и добиться их признания. Позже такие попытки уже не предпринимались. На смену естественному праву пришло право исторически обоснованное. В конце концов мы стали довольствоваться чисто техническим правом. Это было интермеццо (12) в области права, последовавшее за веком рационального мышления". (13)

Далее автор размышляет о печальном, даже плачевном состоянии дел в современнном ему мире, дел, связанных как с реально действующим (а, пожалуй, точнее говоря, провозглашаемым, но практически бездействующим) правом даже в самых "цивилизованных" странах, так и с аналогичным состоянием мировоззрения (включая правосознание) масс. Цитируем: "Наступило безотрадное время опровержения, выхолащивания и деморализации правосознания. Мы живём в период отсуствия права. Парламенты легкомысленно фабрикуют противоречащие праву законы. Государство обходится со своими подданными по собственному произволу, нисколько не заботясь о сохранении у людей хоть какого-то ощущения права. Попадая же под власть чужих народов, люди вообще оказываются вне закона. Их лишают естественного права на родину, на свободу, на жилище, на имущество, на заработок, на пропитание и на всё другое. В результате вера в право оказалась у нас совершенно подорванной". (14)

В другом месте, размышляя на эту тему, Швейцер указывает и на бессилие в этом плане и христианской (как и любой другой, - добавим от себя) религии в вопросах противостояния антигуманизму, и общественного сознания современной ему эпохи в целом. "В большинстве государств, - пишет он, - юстиция молчаливо терпит то положение, когда перед собственно юридической процедурой и наряду с ней полицейские и тюремные власти прибегают к гнуснейшим мучениям с целью вырвать признание у обвинямых. Ежечасная сумма испытываемых из-за этого страданий просто невообразима. Против возобновления пыток современное христианство не выступает даже на словах, не говоря уж о делах, оно, впрочем, едва ли борется и с суевериями. Если бы оно, однако, решилось на то и другое, как пыталось это сделать христианство ХVIII столетия, то оказалось бы бессильным, ибо оно утратило власть над духом нашего времени" (курсив мой — В.П.).

Читая эти строки, как мне представляется, невозможно не сопоставлять рассуждения почти столетней давности с сегодняшним состояние дел в этой области как в нашей стране, так и в мире в целом... Но это так, замечание как бы "между строк", "информация к размышлению".

Такая ситуация сложилась, по мнению Швейцера, начиная с того момента, когда мыслящая часть человечества отказалась "от поисков естественного, обоснованного в рациональном мышлении представления о праве". А это произошло, как ему представляется, вследствие отказа от достижений философско-гуманистической мысли XVIII  в. Отсюда вывод: "...И в праве не остается ничего другого, кроме как возобновить движение вперёд с того рубежа, на котором остановилось рациональное мышление ХVIII в. Мы должны приступить к поискам такого понятия права, в основе которого лежала бы некая непосредственная, вытекающая из мировоззрения идея. Нам надлежит вновь установить неотъемлемые человеческие права — человеческие права, обеспечивающие каждому максимальную свободу его индивидуальности внутри собственного народа, человеческие права, защищающие его жизнь и его человеческое достоинство от любого возможного посягательства извне". (15) 

Итак, вперёд — в ХVIII век, как бы провозглашает Швейцер. Но этот век он описывает, в том числе и в отношении сферы права и правосознания , так скажем, не совсем традиционно. Вот несколько штрихов из швейцеровского описания этого века Просвещения: "К середине столетия суды в большинстве государств Европы уже отказываются разбирать дела по обвинению в колдовстве. Последний смертный приговор вынесен колдунье в 1782 г. в Гарусе в Швейцарии...

Образованные люди привыкают видеть в государстве не столько национальный организм, сколько правовую и экономическую организацию. Пусть правительства воюют между собой — в сознании народов укореняется идея братства народов.

В правоведении воля к прогрессу также становится господствующей. Идеи Гуго Гроция завоёвывают признание. Выше всех традиционных правовых норм люди ХVIII в. ставят в своём сознании право, основанное на разуме. Только такое право должно обладать постоянным авторитетом, и на него должны быть ориентированы правовые нормы. Основные, одинаково обязательные для всех правовые принципы надлежит выводить из природы человека. Соблюдение этих принципов и тем самым гарантирование каждому человеку его личного достоинства и неприкосновенного минимума неотъемлемых свобод является первой задачей государства. Провозглашение "прав человека" североамериканскими штататми и Французской революцией лишь санкционирует то, что уже созрело в умонастроении времени". Далее отмечаются такие исторические факты того времени, как отмена пыток (конечно, не на практике, а "в законодательстве"), первым таким актом был указ прусского правителя Фридриха Великого от 1740 г. Правда, Швейцер упоминает и о таких "мелочах", как применение пыток во Франции "вплоть до революции... и даже после неё", о практике "выкручивания пальцев" в ходе допросов роялистских заговорщиков во время Директории. Но это всё - "исторические мелочи", хотя и достойные упоминания. Главное же в том, что "наряду с борьбой против бесправия и негуманного права развёртывается движение за целесообразность права. Бентам поднимает свой голос против законов, поощряющих ростовщичество, против бессмысленных таможенных барьеров и жестокости колонизации.

Наступает эра авторитета целесообразности и нравственности. Чиновничество усваивает понятия долга и чести, вновь забытые в наше время. Без шума проводятся коренные, давно лелеемые реформы в управлении.

Осуществляется великий процесс воспитания в человеке гражданина. Общественное благо становится мерилом веления правителей и послушания подданных. Начинается борьба с невежеством" (16). (Курсив в цитатах мой — В.П.). Прочитает это читатель и потянет его в ХVIII в.

А ведь Швейцер не останавливается на этом. Здесь же он даёт сверхположительную характристику правления встрийского эрцгерцога, императора "Священной римской империи" Иосифа Второго, правившего с 1764 по 1790-й гг. (уточним, что в 1765 — 1780 г.г. он "правил" вместе со своей матерью Марией Терезией. - В.П.), называя его ярким представителем типа "государя -реформатора". И описывая заслуги оного, Швейцер акцентирует внимание на юридически-правовых аспектах его инициатив: "Он отменяет пытки, выступает против смертной казни, упраздняет крепостное право, представляет евреям гражданские права, вводит новое законондательство и новое судопроизводство, ликвидирует классовые привилегии, борется за равенство всех перед законом, защищает угнетённых, создаёт школы и больницы, предоставляет свободу печата и свободу передвижения, отменяет все формы государственной монополии, содействует развитию земледелия и промышленности" (17).

Ну, прям-таки "император-супергуманист и революционер-демократ"! Хоть сегодня выставляй "программу императора Иосифа Второго" на предвыборные дебаты от любой самой демократической и прогрессивной политической партии! Правда, Швейцер затем всё же показывает, что описанные благие намерения этого "типа государя-реформатора" не были, да и не могли быть реализованы в тех условиях. А куда ведут подобные "благие намерения", повторимся ещй раз, мы сегодня хорошо знаем...

Нетрудно заметить, что, излагая в своих трудах историю философских, этических, культурологических учений, начиная от древнекитайских, древнеиндийских и античных мыслителей и кончая ХХ в., Швейцер всегда уделяет значительное внимание рассмотрению их социально-политических и философско-правовых аспектов. Так, уже в трудах Платона и Аристотеля он усматривает наличие "идеи культурного государства"; фиксируя одновременно определенную несостоятельность этой их идеи, поскольку названные мыслители, подобно Эпикуру и стоикам, "находятся в плену этики, в которой отсутствует воля к преобразованию мира" (18)

Сама эта идея "культурного государства", по мнению Швейцера, может быть жизнеспособной только тогда, когда содержащиеся в мировоззрении индивида стимулы к действиям побуждают его направить энтузиазм своей деятельности на благо общества. Швейцер называет это "гражданским идеализмом", без которого, как он утверждает, "немыслимо никакое культурное государство".

Примечательны в этом плане высказывания Швейцера и о таких мыслителях, как Г.Гроций и И. Бентам. В отношении первого, характеризуя его главный и знаменитый труд "О праве войны и мира", идеи которого, по мнению Швейцера, восходят ещё к Марку Аврелию, особо подчёркивается уверенность, с которой Гроций формулирует "принципы естественного и международного права и тем самым отстаивает требования разума и гуманности в области права". Нельзя не заметить здесь позитивного отношения Швейцера к этим положениям. Тем самым у нас появляются основания утверждать, что и сам Швейцер является убежденным апологетом необходимости реализовать и в области международного права "требования разума и гуманности".

Аналогичным образом обстоит дело и с трактовкой Швейцером взглядов И. Бентама, который, как известно, основывал своё философско-этическое учение на принципе обеспечения максимально возможного счастья для возможно большего числа людей. При этом Бентам подчёркивал тесную связь морали и права. И опять-таки нельзя не заметить согласия Швейцера с Бентамом в выводе последнего о том, что "законодательство определяет нравственные действия..." и "чтобы оказывать воспитательное воздействие оно (т.е. законодательство — В.П.) должно быть пронизано духом гуманности".

Что касается философии Гегеля, то Швейцер подчёркивает недооценку последним роли этики и морали в истории общества, проявляющуюся в том, что он отводит этике роль только "подготовительного момента в реализации духовного смысла мира". Тем самым, по мнению Швейцера, учение Гегеля удивительным образом сближается и становится похожим на взгляды брахманов. "Для Гегеля не существует индивидуальной этики. Его совершенно не занимают глубокие проблемы этического самосовершенствования и отношения между людьми. Начиная говорить об этом, он всегда имеет в виду только семью, общество и государство", - как бы упрекает Швейцер Гегеля и заключает: "Примечательно, что Гегель не создал никакой этики. Его высказывания об этике можно найти только в философии права" (19). И хотя в этих рассуждениях, как мне представляется, содержится момент недооценки этического аспекта наследиям ыслителя, однако Швейцер прав в том отношении, что в целом в своём творчества автор "Философии права" уделял праву болшее внимание, чем морали и нравственности: "У Гегеля общество, создающее духовность, в которой абсолютный дух постигает себя в конечном, существует только благодаря праву, а не благодаря этике и праву. Его этика только разновидность права (20).  (Курсив мой — В.П.) Несколько иная точка зрения по этому поводу была высказана в своё время мною в работе на эту тему - "Этические взгляды Гегеля". (См. Список литературы).

Мне представляется, что многие мысли Гегеля о свободе, праве, нравственности не устарели и остаются актуальными и достойными внимания. Вот, к примеру, его оценка бытующих в обыденном сознании (заметим: в том числе и у нас сегодня) представлений о свободе: "Когда мы слышим, что свобода состоит вообще в возможности делать всё, что хотят, то мы можем признать такое представление полным отсутствием культуры мысли, в этом представлении нет ещё и малейшего даже намёка понимания того, что есть в себе и для себя свободная воля, право, нравственность и т.п.". Разве это не актуально?! Но вернёмся к гуманисту ХХ века.

И далее, переходя к современному для него состояноию дел в обществе, Швейцер, с одной стороны, как бы упрекает юристов за то, что они "допустили упадок права и правосознания". А с другой, и мы не случайно употребили здесь выражение "как бы", поскольку он, Швейцер, не обвиняет, а тут же "как бы" и оправдывает их: "Но они (юристы — В.П.) здесь ни при чём. Просто в мышлении их времени отсутствовало представление о том, на чём должно базироваться понятие права. Право стало жертвой отсутствия мировоззрения, и лишь на почве нового мировоззренияоно сможет снова возродиться. Оно должно вытекать из некоего основного представления о нашем отношении ко всему живому как таковому — из никогда не иссякающего и не загрязняющегося источника. Таким источником является благоговение перед жизнью" (21). Таким образом, как мы видим, всё вновь и вновь упирается в исходный "принцип Швейцера", о каких бы проблемах человеческого бытия ни шла речь.

Этот прицип позволяет ( и требует!) от своего автора провозглашать единство права и морали: "Право и этика вытекают из одной и той же идеи. Право - это всё объективно кодифицируемое в благоговении перед жизнью, этика — это то, что уже больше не нуждаетя в кодификации". Именно после этих слов следует уже неоднократно воспроизведенный нами важнейший принцип: "Фундаментом права является гуманность". В конечном итоге и право, и этика, как и другие не называемые здесь формы и способы мышления и поведения человека и общества, вытекают из единого источника, в котором, как в зародыше, формируются их характерные черты и существенные признаки.Таким источником является мировоззрение человека. "Было бы глупостью, - констатирует Швейцер, - пытаться отрицать связь, существующую между правом и мировоззрением. Мировоззрение является зародышем всех идей и убеждений, которые определяют образ действий индивида и общества".

Вместе с тем, во всём своём творчестве он последовательно проводит идею о первенстве морали (этики) по отношению к праву. Причем, как мы помним, он не признаёт по существу подлинной и гуманной этикой такую её систему, которая сознательно служит интересам общества, предпочитая их интересам личности, индивида. Общество намерено в таких случаях, по его мнению, использовать этику, чтобы добиться того, что не в силах сделать система права, система законодательства.. "Этика, служащая интересам общества, - утверждает Швейцер, - по существу означает, что общество аппелирует к сознанию индивида, чтобы добиться от него того, что не может навязать ему принуждением и законом".

Нельзя не обратить внимания и на такой момент размышлений Доктора о праве и морали, что он постоянно употребляет, если можно так выразиться, юридические понятия не в юридическом смысле — "право", "ответственность", "вина" и тому подобное. Для него все эти понятия имеют прежде всего нравственный смысл, это — этические понятия. И, с одной стороны, это вполне правомерно, поскольку такой смысл названных понятий общеупотребителен. Кто возражает против понятий "моральное право" или "моральная ответственность"?! Кто будет отрицать, что существует у человека чувство (какое же, если не моральное?!) - "чувство вины" или "чувство справедливости". Вместе с тем, конечно, было бы желательно более чётко разделять, разводить этические и юридические аспекты смысла этих понятий, учитывая при этом их органическую связь и взаимопроницаемость. Иначе неизбежно возникают разнотолки в понимании сути высказываемых положений.

Обратимся, однако, после напоминания об этих основных философско-правовых установках Швейцера в свете его главного принципа непрсредственно к современным юридическим документам. Перекликаются ли они с этими, только что обозначенными нами, философско-правовыми идеями?

Вот читаем текст ныне действующей Конституции Российской Федерации, статья 20 которой гласит: "Каждый имеет право на жизнь". Понятно? Конечно! Но мне представляется, что это понятно до тех пор, пока мы не задумываемся. Между тем, не думать над такими документами и текстами нельзя. А как только мы задумываемся, сразу же возникают весьма непростые вопросы, касающиеся буквально каждого слова в этом предложении.

В самом деле — кто такой этот "каждый"?, что значит "иметь"?, в каком смысле здесь употребляется слово "право"?, и, наконец, что означает в данном контексте понятие "жизнь"? Конечно, кому-то всё это может показаться излишним "мудрствованием"; словесным крючкотворчеством, буквоедством. Но ведь юрист, законодатель и законоисполнитель, да и просто каждый думающий гражданин, не могут бездумно воспринимать подобные тексты, они хотели бы относиться ко всему этому с полным, правильным пониманием. А возможно ли это?

Не секрет, что о смысле, сущности и содержании понятия "жизнь" шли, идут , по-видимому, бесконечно будут продолжаться дискуссии, споры и разнотолки. Чтобы убедиться в этом, достаточно порыться в специальной ( в том числе — философской, биологической, медицинской и юридической) или авторитетной справочной литературе. Да и сам герой наших размышлений признавал этот факт, заявляя в главном своём философском произведении: "Но ни одна наука не в состоянии сказать, что такое жизнь" (22) (Курсив мой — В.П.) А ведь все юридически значимые понятия должны быть чётко определены, не так ли?

И если даже мы оставим в стороне (хотя бы на время) эти общетеоретические споры и нерешённые проблемы относительно смысла исходного понятия и согласимся , что в данном случае, в Конституции, конечно же, речь идёт о жизни человека в самом простом общепринятом и общепонятном смысле этого слова, то и тогда мы, увы, не уйдём от проблем, сомнений, разногласий и споров! Причём эти споры опять-таки начинаются, как говорили древние римляне, ab ovo, то есть с самого начала. Вопрос звучит просто: когда начинается жизнь человека? Обычно отвечают - с момента его рождения. Но это "обычно". А как в системах права, в законах? В биологической науке, в медицинской практике? Там масса практически до сих пор однозначно нерешённых, спорных, очень серьёзных и актуальных проблем.. Размышляя над ними, мы неизбежно выходим на проблемы искусственного прерывания беременности (проблема абортов), на проблемы эвтаназии, генной инженерии, клонирования и на многие другие проблемы, касающиеся как человеческой жизни, так и жизни вообще, в том числе в их юридических и философско-правовых аспектах.

А что касается проблемы "начала человеческой жизни", то, говорят, где-то в дебрях азиатского континента до сих пор сохранились "дикари", которые исчисляют день рождения человека путем прибавления девяти месяцев к моменту его появления на свет... Что с них взять, - дикари! Впрочем, и современная наука, и медицина всё больше преподносят "чудес" в этом плане — выхаживая "недоносков" невозможного по старым понятиям раннего "возраста" или фиксируя факты появления живых младенцев от умерших матерей... А это, естественно, порождает новые в том числе и юридические, и философско-правовые проблемы.

Подобно тому, как бесконечно разнообразны представления человека о сущности жизни вообще и человеческой жизни в частности, столь же многообразны и представления человека о самом себе, о человеческой сущности. "Удивительно, - пишет, например, известный современный отечественный политолог и философ А. Дугин, - но в разное время и в разных культурах, в разных обществах и на разных языках под человеком понимались различные вещи" (23). Мне думается, что нет нужды искать в данном случаеразные культуры и разные языки, а достаточно опросить на сей счёт любую группу наших "мыслящих сограждан", чтобы убедиться в истинности идеи о бесконечном множестве мнений и толкований смысла понятия "человек". Не зря ведь ещё Ф.М. Достоевский классически чётко сформулировал: "Человек есть тайна".

Но как бы ни толковать это понятие, сегодня всей мировой общественностью признаётся первостепеное значение и провозглашения, и практической реализации принципа обеспечения прав человека. Об этом говорят и исторические документы, начиная с деклараций американской независимости, великой французской революции конца ХVIII в. и кончая новейшими документами ООН. В контекст этой традиции, корни которой уходят конечно же намного глубже, чем ХVIII в., органически вписывается и упоминавшийся нами ранее призыв Швейцера, провозглашаемый в его главном философском труде: "Мы должны вновь поднять на щит священные права человека" (курсив мой — В.П.). Учтём и то немаловажное обстоятельство, что этот призыв особенно актуально звучал в те годы, когда в Европе один за другим приходят к власти диктаторские тоталитарные фашистские режимы (Италия, Германия, Испания), отношение которых к этим самым "правам человека" общеизвестно. Да и в нашем отечестве в ту пору также происходят весьма сложные противоречивые процессы, одним из аспектов которых было становление тоталитарного сталинского режима с его очевидными, мягко выражаясь, ущемлениями "прав человека". Понятно поэтому, что повторное цитирование нами приведенного швейцеровского требования вполне уместно и оправдано как с точки зрения подчёркивания, выделения принципиальных философско-правовых установок гуманиста, так и с точки зрения их, этих установок, не только не устаревшей, но непрерывно возрастающей актуальности, остроты и усложнения обстановки в современном мире в связи с этими проблемами.

Сложности же и негативные тенденции современной ему эпохи трезво учитываются Швейцером, хотя причины и истоки этих тенденций трактуются им не бесспорным образом. Вот, напрмер, одно из его типичных рассуждений на эту тему: "Так мы вступили в новое средневековье. Всеобщим актом воли свобода мышления изъята из употребления, потому что миллионы индивидов отказываются от права на мышление и во всём руководствуются только принадлежностьюк корпорации". Получается, что ущемление одного из важнейших человеческих прав — права свободно мыслить и свободно выражать свои мысли — является следствием добровольного отказа "миллионов индивидов" от этого своего права и их предпочтение перед этим правом интересов "корпораций", к которым они (индивиды) принадлежат.

Если вдуматься, то ведь понятно, что в конечном счёте Швейцер подразумевает под этой "принадлежностью к корпорации" по существу то, что марксисты называют "классовыми интересами", или говоря в более общем плане, - интересами "социально-групповыми". Потму что наряду с классовыми на "свободу мышления индивидов", естественно, воздействуют и подчас весьма заметно и прочие "корпоративные" факторы типа расовых, национальных, религиозных, возрастных, половых и т.п. Идей, настроений, традиций и других социально-психологических факторов. А ведь принцип необходимости предоставления и обеспечения человеку права на свободное мышление и свободное выражение продуктов этого самостоятельного мышления, как мы помним, как раз наиболее чётко, последовательно и настойчиво провозглашался и отстаивался, прежде всего, мыслителями эпохи Просвещения, идеализируемого Швейцером ХVIII в. Вспомним хотя бы нередко воспроизводимое вольтеровское рассуждение на эту тему: "Мне ненавистны ваши идеи, но я готов отдать жизнь за ваше право свободно их высказывать".

Далее Швейцер утверждает, что избавление от нынешнего средневековья будет намного более сложной исторической задачей, более трудной для решения, чем это было прежде. "Тогда велась борьба против исторически обусловленной внешней власти. Ныне речь идёт о том, чтобы побудить миллионы индивидов сбросить с себя собственноручно надетое ярмо духовной несамостоятельности. Может ли существовать более трудная задача?" - задаёт риторический вопрос наш гуманист. И действительно, задача неимоверно трудна. Но чтобы найти правильные пути её решения, очевидно, необходимо во всей сложности и полноте видеть её истоки, причины и тенденции. А это вряд ли "имеет место" в приведенных рассуждениях Швейцера. Ведь по меньшей мере требует пояснения и уточнения весьма сомнительная идея "собственноручности надевания ярма"... Правда, можно возразить, что критиковать, обнаруживать просчёты, недомолвки, неточности и тому подобное, конечно же, всегда легче, чем искать и находить позитивные предложения по разрешению сложных социальых проблем... Но это справедливое замечание всё же не отменяет, как мне представляется, правомерности и необходимости критического подхода к обсуждению столь важных тем.

Провозгласив требование "вновь поднять на щит священные права человека" и учитывая, что на сей счёт в истории человечества накопилось огромное количество злоупотреблений подобными требованиями, Швейцер считает своим долгом уточнить, о каких именно правах идёт речь в данном случае. И эти его рассуждения также представляются мне не только интересными, но и весьма не утратившими своей актуальности вплоть до наших дней. Посудите сами. Цитирую дальнейшее пояснение автора, о каких именно "священных правах" он говорит. "Не те права, о которых разглагольствуют на банкетах политические деятели, на деле попирая их ногами, - речь идёт об истинных правах. Мы требуем вновь восстановить справедливость. Не ту, о которой твердят в юридической схоластике сумасбродные авторитеты, и не ту, о которой до хрипоты кричат демагоги всех мастей, но ту, которая преисполнена идеей ценности каждого человеческого бытия. Фундаментом права является гуманность" (курсив мой — В.П.).

Как видим, достаётся всем — и лицемерным политикам, и сумасбродным юридическим схоластам, и прочим "демагогам всех мастей"... Вряд ли может возникнуть сомнение в том, что эти мысли никак не связаны с проблематикой философии права в её как абстрактно-теоретическом, так и практически юридическом и политическом аспектах. Но всё-таки, главная мысль Швейцера, суть приведенного рассуждения, на мой взгляд, сконцентрирована в заключительной, вновь выделенной нами фразе о гуманности как "фундаменте права". (Здесь будет уместна ещё одна "шпилька" в адрес Швейцера, высоко положительно, как мы знаем, оценивавшего этические и философские идеи Ницше, шпилька, бросаемая самим восхваляемым: "Мы не гуманисты; мы никогда бы не рискнули позволить себе говорить о "любви к человечеству" - для этого мы недостаточно актёры" (24)). Видимо, Швейцер считал себя "достаточно актёром"? Ну, да шутки в сторону!

Гуманность, являясь фундаментом подлинного, настоящего права, понимается Швейцером чрезвычайно широко. Она не сводится, как можно подумать исходя из этимологии этого слова, только к человечным межчеловеческим отношениям. Настоящая гуманность должна безоговорочно базироваться на "принципе Швейцера" и включать в себя "человечность" по отношению ко всему живому. А это отношение определяется тем обстоятельством, что только человеку присуща способность осознать и оценить высшую ценность самого факта наличия жизни во всех без исключения её проявлениях и понять, и принять за первооснову стремление к продолжению и сохранению жизни каждого живого существа. Причём и понятие "существо" здесь в какой-то мере не адекватно смыслу этих положений, поскольку в данном случае под этим понятием также разумеется любое проявление жизни. Скорее здесь уместно применить термин нашего выдающегося отечественного учёного В.И. Вернадского - "живое вещество".

Вот одно из философско-этически-правовых размышлений Швейцера на эту тему. "Итак, каждый из нас, приговаривая живое существо к страданию или смерти на основании неизбежной необходимости, сам становится виновным. Некоторое искупление за эту вину получает тот, кто возлагает на себя обязательство использовать любую возможность, чтобы помочь попавшему в беду живому созданию. Как далеко вперёд ушли бы мы сейчас, если бы больше заботились о благе всех живых существ и перестали бездумно приносить им зло. На нас возложена борьба против антигуманных традиций и бесчеловечных чувств, ещё существующих в наше время.

Примерами такой привычной бесчеловечности, которую не должны более терпеть наша цивилизация и наши чувства, могут служить бой быков и охотничьи травли и облавы" (курсив мой — В.П.). Подчёркивая несовершенство этики, не обращающей внимания на отношение человека ко всему живому, Швейцер расширяет сферу своих выводов за пределы морально-этической мысли и придаёт им общекультурный смысл, включающий, как мне представляется, и философско-правовой аспект. "Мы должны вести постоянную последовательную борьбу против бесчеловечности, - призывает он. -Мы должны понять и почувствовать, что убийство для игры - позор нашей культуры".

Увы. Сегодняшний день в плане этих размышлений не внушает оптимизма... Вот лишь один маленький современный примерчик на эту тему. В Мексике — коррида, которую пытались запретить не только защитники животных, но и борцы за права детей, так и не запрещена. И вот, 11-летний сынишка матадора Мишеля Лаграда , добившегося отмены решения местных властей о запрете этого боя, порадовал папашу и зрителей, одержав победу над шестью молодыми быками. Юный тореро убил их. (Информация лета 2009 г.) И сколько же аналогичных "примерчиков" можно приводить в наши дни?! Не говоря уж об "охотничьих травлях и облавах", весьма популярных как в мире в целом, тик и в родном отечестве нашем, в частности, среди самых различных социальных кругов и слоёв... Нам остаётся только вместе со Швейцером тоскливо воскликнуть: "Придет ли наконец время, когда общественное мнение не будет больше терпеть массовых развлечений, состоящих в мучении животных?!" Пока что такого разворота "общественного мнения", к сожалению, не видать, хотя многочисленные организации в мире и отечестве нашем, представители общественности пытаются что-то предпринимать в этом направлении...

Но вернёмся, однако, к нашему гуманисту.

Швейцер, как известно, упрекал предшествующую этическую мысль в зауживании предмета её размышлений и требований, в сведении понятия "этического" исключительно к межчеловеческим отношениям. В этом плане он подвергал критике, в частности, и одного из наиболее уважаемых им фиософов — И. Канта, который, если и упоминал о необходимости уважительного отношения к проявлениям жизни помимо человека, то только в связи с нравственными обязательствами этого самого человека поотношению к самому себе или к другим людям. И здесь Швейцер по существу прав, поскольку у Канта действительно имелись прямые указания и категорические суждения на сей счёт. Вот одно из таких его рассуждений. Критикуя А.Г. Баумгартена за то, что тот "позволяет себе здесь излишнее обсуждение обязанностей относительно неживых, живых или неразумных существ, а также по отношению к разумным существам", Кант в своих "Лекциях по этике" далее категорически утверждал: "Обязанности, однако, мы имеем лишь по отношению к людям. Неживое полностью подчинено нашему произволу. И обязанности по отношению к животным являются таковыми лишь в той степени, в какой они попадают в круг наших интересов. Роэтому мы сведём все обязанности к обязанностям лишь по отношению к другим людям" (25).

Здесь же Кант решительно утаерждает идею верховенства в правосознании человека обязанности уважения прав других людей. "Высшей среди этих обязанностей является глубокое уважение права других людей. Наш долг состоит в том, чтобы глубоко уважать право другихи как святыню ценить его. Во всем мире нет ничего более святого, чем право других людей. Оно неприкосновенно и нерушимо. Проклятие тому, кто ущемляет право других людей и топчет его ногами!" (26)

Как видим, Швейцер имел достаточно оснований для упрёка в адрес Канта по поводу зауживания сферы права и морали и для расширения понимания предмета этих дисциплин. Но ведь такое швейцеровское расширение предмета этики и распространение её требований на всё живое, на всю флору и фауну неизбежно влечёт за собой и определенные фиософско-правовые выводы, положения, принципы и тому подобное. И этот аспект мировоззрения гуманиста, конечно же, нельзя обойти вниманием, размышляя над его наследием. Не случайно сегодня при обсуждении, в многочисленных дискуссиях по самым актуальным проблемам "экологического права", проблемам, касающимся"прав животных" и необходимости охраны, в том числе и правовыми, юридическими средствами животного и растительного мира, да и неживой (включая "дикую") природы имя Швейцера нередко и, как нам представляется, с полным на то основанием упоминается в числе родоначальников этих направлений научной, философской и юридической мысли. А названные проблемы, и это конечно же вполне понятно, являются сегодня как никогда актуальными. Однозначности подходов и рекомендаций по их решению нет и не предвидится в ближайшее время, они, эти проблемы остаются остро актуальными и дискуссионными. Посему и Швейцер остается активным участником всех этих обсуждений, участником, к мнению которого, даже если и не соглашаться с ним, можно и должно прислушаться.

В контексте сегодняшнего состояния человечества, - настойчиво повторим это ещё раз, - перед непрерывно обостряющимися всеохватными глобальными прблемами наследие Швейцера не только не утрачивает своей актуальности, но приобретает всё более важное и возрастающее значение. Тем более, что эта философско-правовая проблематика в мировой мысли, в особенности начиная где-то примерно с середины минувшего ХХ в. ставится и обсуждается со всё возрастающей остротой и категоричностью. Вот несколько типичных мыслей-высказываний по этому поводу, принадлежащих активным и высоко профессиональным думающим юристам-философам. Ещё в двадцатые годы американский теолог и философ Роял Диксон пытался привлечь внимание своих соотечественников к идее о том, что все животные обладают "неотъемлемым правом на жизнь, свободу и личное счастье". Ещё более категорично ставил вопрос соотечественник Диксона профессор юридического факультета в университете Южной Калифорнии Кристофер Д. Стоун. "Придание природе прав сделало бы её более весомой в мире закона, чем это было традиционно в человеческих системах справедливости", - писал он в 1970 г. И вскоре после этого он же конкретизировал эти свои идеи: "Я предлагаю предоставить законные права лесам, океанам, рекам и так называемым "природным объектам" в окружающей среде, по сути дела. Природной среде в целом". (Замечу, что как понять, так и безоговорочно согласиться с подобными идеями и рассужденями, наверное, не просто даже думающему специалисту в этой области, не говоря уже об обыденном сознании рядового "человека и гражданина". Ну, да это уже другая проблема...)

Конечно, вызывают вопросы и такие формулировки требований Швейцера, о которых мы упоминали ранее, как "вновь поднять на щит священные права человека", "вновь восстановить справедливость" и тому подобное. И если "вновь поднять на щит" ещё можно как-то понять, скажем, в качестве пожелания вернуться к осмыслению, обсуждению и обоснованию этих прав в философской и юридической мысли предшествующих эпох (А. Швейцер в этом плане, как мы отмечали, самым высоким образом оценивает ХVIII в.), тотребование "вновь восстановить справдливость", очевидно, должно предполагать, что где-то и когда-то эта самая "справедливость" имела место. Где и когда? Ответа нет. А "восстановить вновь" то, чего нигде и никогда не было, ясное дело, невозможно. Такое требование напоминает сказочное "поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что". И если в сказках выполняются и такие требования, то ве реальная жизнь, исторический процесс подчиняются не сказочным законам.

А вот что касается проблемы "прав животных", то здесь говорить о "восстановлении былой справедливости" представляется в какой-то степени более правомерным хотя бы потому, что, во-первых, в истории человечества известны факты действительно уважительного, можно даже сказать гуманного отношения человека к животным, к растительному миру, да и к природе в целом и попытки практической реализации всего этого в юридическом плане, а во-вторых, идеи необходимости именно такого отношения к жизни неоднократно и в разных цивилизациях высказывались и богословами, и философами, и юристами, и другими представителями "социумов"...

Впрочем, о философско-правовом аспекте в постановке вопроса о правах животных по-своему задумывались уже древнегреческие мыслители. Цитирую Эпикура: "По отношению ко всем живым существам, которые не могут заключать договоры о том, чтобы не вредить друг другу и не терпеть вреда, нет ничего справедливого и несправедливого; точно так же и по отношению ко всем народам, которые не могут или не хотят заключать договоры о том, чтобы не вредить и не терпеть вреда".Так что от времён античности идёт не устаревшая и до сегодняшнего дня традиция наделять правами только тех "субъектов", которые способны и желают совмещать права с обязанностями, способны и желают заключать договоры и выполнять их. Швейцер же с ранних детских лет симпатизировал различным движениям зашитников прав животных и уже в преклонном возрасте размышлял на эту тему в специальной работе"Философия и движение в защиту животных". Здесь есть ещё и возможность подумать о соотношении содержания и смысла таких понятий , как "движение в защиту прав животных" и "движение в защиту животных". Ведь, наверное, это — не синонимы? Понятие "защита животных" представляется мне большим по объёму, чем понятие"права животных".

Особый интерес (и опять-таки именно в контексте философско-правовых размышлений) представляет вопрос об отношении Швейцера к правовым взглядам и традициям, господствовашим в той среде, где ему довелось трудиться полвека — в Африке. Африканские представления о праве и законе, воплощавшиеся в поведении и нравах местного населения, поставляли нашему гуманисту богатейший материал как для для раздумий-размышлений, для сравнения их с аналогичными представлениями европейцев, так и для практического воплощения в жизнь собственных его представлений на этот счёт. Конкретных примеров, подтверждающих сказанное, можно приводить множество. Вот один такой пример, описанный в названной нами ранее книге Б.Носика о Швейцере.

В больнице умер человек, изуродованный гиппопотамом во время рыбалки. Его привезли в больницу двое - родной брат и тот, кто позвал погибшего на рыбалку. Местный помощник доктора объяснил ему, что по местным законам пригласивший на рыбалку, столь трагично закончившуюся, должен понести ответственность за случившееся и по возвращении в деревню поплатиться жизнью за своё приглашение. Доктор же рассудил, что пригласивший не повинен в происшедшем и не должен нести ответствености. И вообще, было бы правильнее, если бы этим делом занялся суд. Поэтому он проследил, чтобы брат погибшего уплыл обратно в деревню один, без своей потенциальной жертвы. Жена доктора была весьма озадачена тем, что брат погибшего не столько горевал о своём родственнике, сколько был озабочен задачей осуществления своего законного права наказать виновного в его смерти. Швейцер объяснил жене, что африканцы принимают смерть с большим мужеством, чем белые. А что касается поведения брата погибшего, то он только выполнял свой священный долг и следил за соблюдением права. А право здесь блюдётся очень строго. И в заключение доктор заметил: "Ведь для африканца немыслимо, чтобы подобный акт остался безнаказанным. И это чисто гегельянская точка зрения". И далее, размышляя над этими проблемами, Швейцер утверждал, что африканцами в подобных случаях движут не корыстные сутяжнические мотвы, а неразвращенное чувство справедливости, которого европейцы, увы, как правило, уже не ощущают. По рассказу Б. Носика, доктор здесь же привёл на память несколько цитат из трудов известных юристов. В частности, из книги профессора Уошингтона: "В Африке повсюду, где жизнь не была нарушена постороннними влияниями, народом управляют законы". И высказывание профессора Баса: "Ни одна раса на этом уровне развития культуры не разработала столь строгих методов юридической процедуры, как негры" (27)

Кроме того, биограф Гуманиста повествует здесь о том, что "к изумлению европейских прогрессистов и миссионеров, Швейцер пишет о "величайших достоинствах" африканского племенного правосудия: суд здесь творится на месте, быстро, на глазах у всей деревни. Несправедливости негибкого и неопытного белого суда, низкие его моральные достоинства гораздо более вредны для дела, чем несовершенства суда местного. В связи с проблемой правосудия Швейцер высказывает одно из своих давних наблюдений: "Мы имеем здесь дело не с нациями, а с племенами". Опять-таки, есть повод поразмышлять о соотношении "белого", "цветного" и "чёрного" судов, да и правовых систем и взглядов в целом, естественно, не на расистской или националистической основе.

Ну, а что касается приписывания африканцам "чисто гегельянской точки зрения" на неизбежность наказания за совершённое преступление, оставим это на совести автора данного замечания, поскольку, как мне представляется, здесь выражена скорее присущая здравому человеческому рассудку, многократно провозглашавшаяся как принцип в теории и столь же многократно нарушавшаяся на приактике мысльо том, что важна не столько строгость наказания, сколько его реальная неизбежность, неотвратимость. Всякое нарушение закона должно получить адекватную реакцию со стороны предназначенных к этому органов. Так что не будем приписывать гегельянство африканцам.

В приведенном же нами примере ярко проявляется и такая сторона, как мировоззрения Швейцера в целом, так и его философско-правовых взглядов, в частности, как несогласие с европоцентристскими подходами к соответствующим проблемам и требование необходимости учёта специфики культуры разных этносов, регионов, исторических традиций и тому подобного. С другой стороны, было бы неправильно на основании приведенных высказываний Швейцера пытаться обвинить его в "афроцентризме", как противоположности европоцентризма. Нет. Он был, наверное правильнее всего сказать, вообще противником в этом плане каких-либо "центризмов" или, может быть говоря ещё вернее, был сторонником "биоцентризма" в его своеобразном специфическом истолковании...

Описывая биографию доктора, мы уже приводили примеры его непосредственного участия в решении правовых вопросов, связанных с действиями местного африканского населения. Там уже было отмечено нами и то, что, применяя в своей вынужденной обстоятельствами практически-юридической леятельности в Африке традиционные европейские принципы и подходы, он, тем не менее, каждый раз старался объяснить аборигенам разумность и справедливость таковых, обосновывал эти подходы убедительными аргументами и пояснениями. И вместе с тем, как в практической деятельности, так и в размышлениях на эти темы, доктор стремился найти компромиссное и одновременно максимально справедливое, гуманное общечеловеческое решение спорных проблем, касающихся права, морали, религии и тому подобного.

К пониманию внутренней противоречивости, лицемерия и двуличия того, что преподносилось обществу как высшее достижение человечества — европейской духовной культуры, провозглашавшей выскопарные лозунги прав человека и попиравшей их политической практикой, в частности и в особеннности, - политикой колониализма, Швейцер пришёл задолго до своего путешествия в Африку. Так, выступая на миссионерском празднике 6 января 1905 г., он, в частности, сказал: "О, эта благородная культура, которая столь велеречиво рассуждает о человеческом достоинстве и человеческих правах и которая не считается с этими человеческими правами и достоинством и попирает их в миллионах и миллинах людей только потому, что они живут на другом континенте, имеют другой цвет кожи и не могут помочь себе; эта культура, которая даже не представляет, насколько пустой и жалкой, насколько вульгарной и бессодержательной выглядит она в глазах тех, кто прибывает вслед за ней из-за моря и видит, что она вытворяет, и которая не имеет никакого права рассуждать о человеческом достоинстве и человеческих правах". (28)

Рискнём упомянуть здесь ещё и о таком, чаще всего не упоминаемом или "смягчаемом" биографами великого Гуманиста, факте, как его, мягко выражаясь, не всегда "корректные" в терминологическом плане высказывания об африканских аборигенах. Не будем забывать при этом, что всё это — не какие-то "фантазии" и "злоумышлия" неосведомленного злопыхателя-расиста, а изречения человека, прожившего и проработавшего на этом континенте многие десятилетия... Приводим его слова без комментариев. Думай, уважаемый читатель, сам. Итак, речь об африканцах. "Дети природы", "примитивные народы, народности", "туземцы-дикари", "полудикари- пангве", "первобытные народы", "примитивный человек", "примитивные туземцы", "дикари из дикарей" и т.д., и т.п.

И всё-таки, не удержусь от "комментирующей фразы", что "дикари из дикарей", как мы знаем, встречаются и сегодня на всех континентах.

Что касается философских проблем международного права, то и при их обсуждении Швейцер последовательно остается верным своему основному принципу. Весьма показательны в этом плане мысли Доктора, завершающие его главный философский труд. "Кант написал книгу, содержащую правила заключения мира в целях установления прочного мира под названием "О вечном мире", - говорится в заключительном абзаце труда Швейцера "Культура и этика". - Он заблуждался. Сами правила заключения мира, как бы хорошо они ни были продуманы и как бы безупречно они ни были сформулированы, бессильны. Только мышление, утверждающее мораль благоговения перед жизнью, способно привести к вечному миру..." (Заметим, что трактат Канта назывался "К вечному миру" -" Zum ewige Frieden" , но, может быть, здесь имеет место "описка" переводчика?)

С мыслью же, что правила сами по себе не решают проблемы мира, конечно, нельзя не согласиться, важно ещё и то, как выполняются эти правила. А вот с заключительным предложением из приведенной цитаты согласиться, по крайней мере без оговорок и уточнений, уже труднее. Правда, здесь Швейцер по существу согласен с Кантом, придававшим именно морали первостепенное значение в том числе и в решении вопросов войны и мира, хотя, естественно, трактовавшего мораль иначе, чем это делалось автором принципа благоговения перед жизнью. Заслуги Канта в постановке вопроса о необходимости продвижения человечества по пути устранения войн из его истории поистине велики; пусть даже он (Кант) и не был, как мы знаем, "первооткрывателем" этой проблемы и идеи утверждения "вечного мира" на Земле... Как мы уже упоминали, по мнению Швейцера, ещё "... к Марку Аврелию восходит известный труд Гуго Гроция "О праве войны и мира" (1625 г.), где он с такой увереностью формулирует принципы естественного и международного права и тем самым отстаивает требование разума и гуманности в области права" (29).

Трактат Канта "К вечному миру" до наших дней занимает почётное место в ряду классических трудов, посвященных проблеме изживания, изгнания войн из нормального и разумного человеческого бытия. Но уж если быть последовательно придирчивым и дотошным , нельзя не заметить, что и в наследии того же Канта можно найти высказывания о положительных моральных последствиях войн, имевших место в истории человечества, а "вечный мир" трактовался им как конечная и практически недостижимая цель. Не говоря уже о таких "соотечественниках" Канта, как упоминавшиеся нами ранее в этом контексте Гегель или тем более тот же Ницше, благословлявший и воспевавший войну... Во всяком случае, вся эта проблематика на сегодняшний день остается не просто актуальной и животрепещущей, но она напрямую и непосредственно связана с вопросом о выживании человечества на фоне современных реалий...

В целом же этические, как и философско-правовые, взгляды того же Канта заслуживают отдельного, специального разговора именно в контексте современных мировых, локальных и внутренних процессов и катаклизмов, происходящих в сегодняшнем нашем мире. В частности, размышляя о соотношении этики и права, Кант высказал и такую, как мне представляется, сегодня актуальную мысль: "Но горе законодателю, который установления, напрвленные на этческие цели, захочет осуществить путём принуждения! Таким путем он не только создал бы нечто прямо противоположное этическому, но подорвал бы и сделал неустойчивыми даже политические основы" (30). 

Близка юристам и известная мысль Канта о том, что "право — это самое святое, что есть у Бога на земле". А вот Швейцер, высоко оценивая и уважая Канта как мыслителя, в то же время по многим весьма существенным пунктам расходился с ним во мнениях и не стеснялся давать критические оценки. "Кант велик в этике, велик в теории познания, - писал он. - Но как творец мировоззрения он зауряден" (31).

О заслугах Швейцера как борца за мир, за запрещение оружия массового уничтожения, как лауреата Нобелевской премии мира мы уже говорили. Сам Швейцер осознавал, что в теоретическое, политическое, юридическое или философское осмысление глобальной проблемы мира он не внёс какого-то принципиально нового вклада, не сделал принципиальных открытий. Но он настойчиво проводил главную свою мысль о том, что пути положительного решения этой, как и всех других общечеловеческих проблем, лежат только и исключительно в утверждении в сознании всех людей высоконравственного и гуманистического мировоззрения. Поэтому, выступая в Осло при получении Нобелевской премии мира, он ещё раз подчеркнул в конце своей речи: "Я понимаю, что не сказал ничего нового о проблеме мира. Но с полной уверенностью могу утверждать, что решена она будет лишь тогда, когда мы, исходя из устоев морали, отвергнем войну, ибо она делает нас виновниками бесчеловечности". И после этой своей речи он ещё трижды выступал по радио в Осло, призывая политиков и народы всего мира к борьбе против атомной угрозы, против войны.

Сегодня угроза мировой термоядерной войны в общественном сознании человечества отошла вроде бы на второй план, в какой-то степени, казалось бы, перестала быть актуальной, однако по зрелому размышлению сама эта проблема далеко ещё не решена. Она потребует новых значительных усилий и учёных, и политиков, и общественных деятелей, и общественных движений. В нашем неспокойном и небезъядерном мире об актуальности и важности решения этой проблемы нельзя забывать никому. И наследие Швейцера в этом аспекте может и должно сыграть свою положительную роль.

Глава 4.

АЛЬБЕРТ ШВЕЙЦЕР:

ОБСУДИМ? ПОСПОРИМ? ОЦЕНИМ?

По правде сказать, мы уже давно начали и обсуждать, и спорить, и оценивать, делая это пока еще как бы неявным образом. В самом деле, ведь знакомясь с биографией, а затем и с основными мировоззренческими идеями Швейцера, мы, хотя и пытались всячески избегать преждевременных вопросов, возражений, недоумений и т.п., не смогли удержаться от того, чтобы то ли в скобках, то ли "в уме" не предъявлять претензии и не давать напрашивающихся оценок. Попытаемся теперь "легализовать" свою реакцию на все ранее высказанное с учетом мнений хотя бы некоторых лиц, более нашего компетентных в обсуждаемых вопросах и более обстоятельно знакомившихся с наследием А. Швейцера. Это вполне уместно и желательно, поскольку к сему приглашает сам виновник наших размышлений. Цитирую: "Высочайшая честь, которую только и можно оказать философской системе, состоит в том, чтобы подвергнуть ее безжалостному анализу на предмет содержания истины точно так же, как проверяют закалку стали". Цитата взята из его книги о мировоззрении индийских мыслителей, в которой критическому анализу подвергается философско-религиозно-этическая мысль Индии с древнейших времен и вплоть до ХХ века. Автор приходит к выводу, что, несмотря на свою славную многовековую историю, "индийская мысль находится лишь в начале своего преобразования", поэтому она пребывает все еще в состоянии наивности, "гордится собой и занимается распространением своих идей в мире".

Но глубокая мысль скромна, - замечает Швейцер. Она озабочена только тем, чтобы поддерживаемое ею пламя истины было сильным и чистым, а не тем, чтобы свет от него был далеко виден. Заранее испрашивая прощения у всех тех, кому, как он выражается, "будет трудно принять сугубо критический характер" его иследования индийской мысли, он тут же признается в любви к объекту своей критики: "Этой книгой я приношу дань восхищения глубине индийской мысли, с великими представителями которой, как древними, так и новыми, я чувствую внутреннюю связь" (32).

Ну что тут скажешь?

Во-первых, всякая глубокая, подлинно философская мысль в той или иной форме "гордится собой" и "занимается распространением своих идей". То же самое можно сказать и о любой другой "мысли", глубокой или не очень, подлинной или неподлинной, философской или нефилософской, претендующей на признание или даже на несогласие с ней в обществе.

Во-вторых, напомним, что именно в индийской мысли Швейцер нашел одну из самых ранних, ясных и четко высказанных формулировок главной своей философско-этической заповеди о благоговении перед жизнью как таковой. Неслучайно он приводит древнюю джайнистскую молитву, идущую еще из III-го века до н. э.: "Все святые и боги прошлого, настоящего и грядущего так говорят, возглашают, глаголют: "Да не убий, не причини насилия и зла, и муки, не преследуй живое существо, любое существо, любое творенье, любую тварь, имеющую душу, любое существо живущее". Это чистая, вечная и навечно заповедь религии, провозглашенная мудрецами, понимавшими мир". Как видим, главное философско-этическое открытие Доктора имеет, оказывается, многотысячелетние корни. Ведь даже из приведенной цитаты видно, что подобные мысли уже тогда рассматривались как напоминание о многовековой религиозно-мифологической традиции.

Но вернемся к наследию Швейцера.

Прежде всего, массу недоуменных вопросов и категорических возражений вызывает уже этот исходный, основополагающий тезис нашего мыслителя о необходимости "благоговейного отношения к жизни" как таковой, независимо ни от каких обстоятельств. Автор многократно, настойчиво, страстно провозглашает эту свою главную мысль в самых различных вариантах.

Но позвольте. Ведь если хотя бы маленько задуматься над смыслом этой идеи, то мы придем к выводу, что каждый человек, если он хочет оставаться настоящим человеком, разумным и моральным существом, просто обязан "благоговеть" перед всеми и всяческими (бесчисленными и бесконечно многообразными) формами такой "жизни", которые напрямую, непосредственно несут в себе смертельную угрозу самому существованию человека, не говоря уже о его здоровье или благополучии. Как-то вот не позывает меня (и одинок ли я в этом случае?!) "благоговеть" перед тифозными (да и прочими) вшами, клопами, блохами, тараканами, крысами, болезнетворными и смертельно опасными микробами, бактериями и т.п. (Знатоки могут составлять подобные перечни, доводя их практически до бесконечности). Правда, наш гуманист как бы "разрешает" нам уничтожать подобные проявления жизни, но только при одном непременном предварительном условии – признания таких действий человека безусловным злом и, соответственно, ограничивая их масштабы жизненно необходимым минимумом. Значит, нельзя, не надо убивать "лишнего" малярийного комара, ядовитого паука или клеща, таракана или мухи?

Приходит на память, и, может быть, уместно здесь, как говорится, "для разрядки", привести коротенький анекдотец из изданного еще в 1769 г. российским профессором Н.Г Кургановым учебного пособия "Российской увеселительной грамматики или Всеобщего письмословия…с присовокуплениями разных учебных и полезнозабавных вещей". Вот вкратце его суть. "Некий шут, будучи летом в одной беседе с пастором, спросил его: "Не грешно ли, батюшка, бить мух?" Поп на то отвечал: "Какой грех, эту негодную тварь я разрешаю бить, где бы она ни была". Шут, увидя муху на его лбу, подошел к нему и дал такой пляск, что тем всю компанию рассмешил".

Но мы размышляем здесь отнюдь не о смешных, а об очень серьезных вещах. Всякая жизнь хочет жить, -  убеждает нас Белый Доктор (он же, не будем забывать, одновременно и пастор, и миссионер), - и человек, как единственно разумное на планете существо, сознавая и признавая эту аксиому, может и должен предельно ограничить свою "жизнеуничтожающую" деятельность и, напротив, всячески содействовать созданию максимально благоприятных условий для продолжения существования всех и всяческих форм жизни.

Подобные рассуждения звучат, на мой взгляд, особенно парадоксально в устах высококвалифицированного практикующего врача, более кого бы то ни было осведомленного о многообразии опасных для здоровья человека, а нередко и просто смертельных для него организмов. Именно поэтому мне представляются по меньшей мере нелогичными такие эпизоды из жизни Белого Доктора, как например, его трогательная забота о сохранности и ненанесении вреда термитам при постройке очередного корпуса в его больничном комплексе в Ламбарене. Ведь эти "спасенные" им насекомые в последующем благодарили своего спасителя, в частности, приумножением количества его пациентов и осложнением процесса их лечения. И подобных примеров из его жизни и практики можно привести множество, в частности, знакомясь с деталями его быта в дебрях экваториальной Африки. Правда, как говорится, всяк по своему с ума сходит… Вот недавно появились сообщения о новой моде в полуродной для Швейцера Германии – вместо аквариумов или певчих птиц там стали разводить "домашних муравьев", доставляющих их хозяевам новые и весьма приятные и интересные развлечения. Интересно, как бы отнесся к этой моде герой нашего очерка? Но вернемся к его наследию.

Что же получается, однако? Неужели в самом фундаменте, в основном положении, выражающем суть мировоззрения одного из самых выдающихся гуманистов ХХ века, нет рационального зерна?

Думается, что такое зерно, конечно же, есть. Я понимаю это основоположение как призыв к человечеству задуматься над тем, как можно и нужно максимально ограничить вред, ущерб, неизбежно наносимый человеком живой (да и неживой тоже! О чем, правда, у Швейцера говорится сравнительно мало) природе в ходе развития цивилизации. Причем, может быть, даже термин "развитие" в этом контексте уместно заменить другим, более что ли нейтральным, скажем, "функционирование"… Это призыв поразмыслить над тем, что человек нередко бездумно и бесцельно, как бы "попутно", подчас чуть ли не в развлекательных целях, наносит колоссальный ущерб Планете и, в частности, многообразным формам существования жизни на Земле. Достаточно упомянуть, к примеру, о пылающих "ежелетне" на всем земном шаре гигантских лесных пожарах, причиной которых, наверное, в 90 процентах случаев является так называемый "человеческий фактор", т.е. либо следствие "культурного отдыха на природе", туризма и т.п., либо просто небрежно брошенного окурка или непогашенного костра охотников, рыболовов, геологов, лесорубов и т.п.

Если попытаться от этих "частных" примеров перейти к обобщенным размышлениям на эту тему, картина получится более чем впечатляющей. А ведь это, однако же, только одно, да и, пожалуй, не самое масштабное проявление бездумного и бездушного отношения "хомо сапиенса" к природе, к живой материи, а в конечном счете, и к самому себе. Поистине, люди "не ведают, что творят"…Или все-таки – ведают?

Императив Швейцера можно истолковать и в том духе, что им сознательно выдвигаются заведомо нереалистические требования к образу жизни и поведению человека с учетом того обстоятельства, что, стремясь в идеале к выполнению невыполнимого гуманного максимума, человек сможет на деле, в повседневной жизненной практике, избежать противоположной крайности, к которой он нередко склоняется в своих поступках. Ведь вот, к примеру, христианская заповедь о всеобщей любви, в том числе – и любви к врагам, казалось бы, очевидно нереализуемая в сознании и поведении человека, все же настраивает его на гуманный лад, на размышления о том, что зло не побеждается злом, насилие – насилием и т.п. Или возьмем другой пример из совсем другой сферы. Лозунги революционного бунтарского студенчества Европы 60-х годов ХХ века типа такого: "Будьте реалистами: требуйте невозможного!" конечно же не могли быть истолкованы в буквальном смысле и приняты на вооружение трезвомыслящими людьми. Ведь если нечто действительно и поистине "невозможно", то этого бессмысленно "требовать". Так, казалось бы, подсказывает здравый смысл и элементарная логика. Но фокус в том, что в жизни иногда бывает так, что нечто кажущееся нам невозможным на деле оказывается исторически не только возможным, но даже необходимым. Чтобы не ходить далеко за примерами, подтверждающими высказанное, достаточно напомнить факты нашей недавней отечественной истории. Распад Советского Союза, его исчезновение с карты мира как великой державы мало кому в нашей стране, да и в мире в целом, скажем, в 70-е – 80-е годы казались событиями "возможными". И что же? А вот то, что имеем. Какие-то неведомые (или ведомые?) силы истории превратили-таки эту невозможность в реалии конца ХХ-го – начала ХХI века…А у нас теперь есть почва для размышлений и споров о причинах этого распада, о том, был ли он неизбежен и неотвратим, об "исторических уроках", которые нам необходимо из всего этого извлечь, о вечных российских граблях, на которые нам так не терпится всякий раз наступить еще и еще раз. Ну, да это отдельная тема. И в каком-то плане еще более глобальная, чем обсуждаемая нами теперь.

С подобными вариантами понимания и трактовки заповедей и проповедей Доктора, конечно, можно было бы согласиться. И всё же трудно отделаться от мысли о некоторой, ну, наивности, что ли, либо безосновательной оптимистической сентиментальности великого гуманиста, эаявлявшего, как мы упоминали ранее, о том, что его мышление пессимистично, а дух (чувства?) – оптимистичны… Несмотря ни на что, он был уверен в том, что именно ему удалось четко сформулировать принцип, указывающий человечеству единственно верный путь выхода из глобального кризиса. Более того. Невзирая на все катаклизмы ХХ века, он полагал, что его "этика благоговения перед жизнью" уже практически утверждается в действительности. "Мне дано пережить, - с удовлетворением признавался Швейцер, - как этика благоговения перед жизнью начала прокладывать себе дорогу в мире. Это позволяет мне быть выше всего, что могут поставить мне в упрек или причинить". Разумеется, с заключительной фразой этого высказывания трудно не согласиться. Действительно, никакие даже самые справедливые упреки и практические замечания не могут отменить или умалить его гуманистических заслуг, не могут нанести ущерб репутации этого Человека. Но вот что касается его утверждения, будто "этика благоговения перед жизнью" начала прокладывать себе дорогу в мире еще до ухода из него нашего мыслителя, то последние сорок с лишним лет, увы и к сожалению, позволяют сильно усомниться в истинности этой высказанной им мысли. Подлинные жизнелюбы, самоотверженные и деятельные, высоконравственные и активные настоящие человеколюбцы альтруисты, самоотверженные труженики во благо ближнего и всего живого на земле всегда были, есть они сегодня, и, будем верить и надеяться, не исчезнут в обозримом будущем. Но вот прибавляется ли их число в общечеловеческой массе, растет ли их удельный вес во все возрастающем количестве народонаселения планеты, становится ли их все больше и больше, - вот в этом, увы, приходится усомниться, наблюдая и являясь вольным или невольным участником "текущих событий".

К сожалению, нельзя не признать, что печальнейшая статистика злобнейших и откровенно циничных проявлений бесчеловечности, жестокости, насилия и т.п. как в отечестве нашем, так и в мире в целом, имеет достаточно стабильную тенденцию к росту. Все без исключения так называемые СМИ сегодня переполнены иллюстрациями, примерами, образцами, подтверждающими, (а то и целенаправленно иэффективно насаждающими) подобный ход рассуждений и действий потребителей этой продукции. Печально, но факт. И, как с древнейших времен нас учили юристы, видимо, надо задумываться над тем, кому это все "выгодно"…Я очень хотел бы ошибиться в своих представлениях о перспективах человечества и родного Отечества, в частности, но пока по крайней мере, вот с таких глобальных позиций и масштабов – не вижу серьезных и достаточных оснований для исторического оптимизма. Впрочем, и наш герой ведь честно признавался, что "мышление его пессимистично"… Повторюсь: очень хотелось бы ошибиться в своем пессимизме, но и молчать сегодня об этом, "смиряться" с кажущимися очевидными "фактами", думаю, нельзя. Ведь не исключена же возможность, что найдутся-таки мыслящие люди, которые смогут убедительно и доказательно опровергнуть это беспросветное нытье. Да еще и опирающееся на авторитеты. И найдутся соответствующие "факты", "статистика", "действия", "лозунги-призывы", "результаты-итоги" и т.п.

А вот Швейцер и в этом пункте уповает на возрождение старого, доброго, а точнее – на появление принципиально нового варианта рационализма: "Я осмеливаюсь заявить всему человечеству, что оно не должно полагать, будто с рационализмом покончено… Когда оно совершит все мыслимые глупости и окажется на грани материального и духовного краха, ему ничего не останется, как довериться новому рационализму, более глубокому и действенному в сравнении с прежним, и искать в нем спасения".

Ну, что касается возможности совершения человечеством "всех мыслимых глупостей", то мне представляется, что оно (то бишь "человечество") давным-давно уже реализовало эту возможность и, во многом повторяясь с упражнениями в мыслимых, постепенно, и опять-таки на сегодняшний день неоднократно переходит, преступает, совершает глупости, еще недавно казавшиеся немыслимыми либо абсолютно бессмысленными. Каков возможный финал подобных "упражнений" в общем виде нетрудно предсказать, а частности, детали, конкретные варианты такого финала – вещь в данном случае второстепенная… Впрочем, и сам этот финал и его вероятные конкретные варианты "предсказаны" давно как в мифах и религиозных "апокалипсисах", так и в социально-философских прогнозах, не говоря уже о научно - (и не очень) фантастической литературе (соответственно, кинофильмах, спектаклях, компьютерных "играх" и т. п.).

Упование же Швейцера на возрождение и обновление старого доброго рационализма, на возможность пересоздания, пересотворения его в обновленном улучшенном варианте является, на мой взгляд, всего только еще одним убедительным, да и, пожалуй, лишним подтверждением идеалистического в целом характера его мировоззрении я. Но, с другой стороны, - так же еще одним, и в этом случае, пожалуй, совсем не лишним доказательством того, что и человек твердых идеалистических воззрений может с успехом строить практически-созидательную линию жизни, несмотря на и вопреки бесчисленным и серьезнейшим материальным и духовным препятствиям на этом пути. Подозреваю даже, что сторонники идеалистического мировоззрения попытаются заявить в этой связи, что только на путях идеализма и возможно подлинное творчество и созидание. Я на этот счет придерживаюсь другого мнения, которое здесь и выражаю.

Как материалист, так и идеалист, по своим философским взглядам в реальной жизни вполне могут проявить себя как порядочные и благородные люди, устремленные на созидание, творчество и т.п., так и, к сожалению, как и совершенно аморальные и антигуманные, деструктивно ориентированные (если говорить о "крайностях" и "противоположностях") субъекты. Как сказано в христианском Священном Писании, "по делам их узнаете их". Впрочем, в определенных ситуациях и само Слово может быть не менее значимым, чем "дела"… Для одних – "в начале было Слово", для других – Дело, для третьих – их органическое единство. Тут, как говорится, возможны варианты. Что же касается Швейцера, то вся его жизнь доказывает, что в этом вопросе он присоединялся, скорее, не к Евангелию от Иоанна ("В начале было Слово…"), а к весьма уважаемому им И.В. Гёте ("В начале было Дело!" или в другом переводе – "В Деянии начало бытия!") По свидетельству В. А. Петрицкого, известного советского философа, исследователя наследия Белого Доктора, "именно эти слова сделал главным девизом своей жизни и этики Альберт Швейцер". В связи с этим требует особых оговорок и уточнений и оценка мировоззрения Швейцера в целом как идеалистического, которая хотя и принципиально, в общем виде верна, но нуждается в пояснениях и конкретизации.

Утверждение относительно возможности различных вариантов жизненного поведения материалистов и идеалистов распространяется не только на них. Это же можно сказать о верующих и неверующих, бескомпромиссных богословах и воинствующих атеистах и т.п. В каком-то плане эта мысль может представиться очевидной и банальной, однако в глубокой своей основе обозначенные здесь вопросы не столь просты и однозначны, как может показаться с первого взгляда. Ведь не случайно же по всем мировоззренческим, смысложизненным, "вечным" проблемам в истории мыслящего человечества идет многовековая ожесточенная полемика, к сожалению, отнюдь не всегда ведущаяся только посредством духовного противостояния сторон. По понятным причинам мы не можем вдаваться здесь в эту интересную и чрезвычайно сложную область, но, возвращаясь к размышлениям о мировоззренческих позициях Швейцера, попытаемся кратко и в том же критическом ключе рассмотреть его последующие этические идеи, которые как бы развивают и конкретизируют его основной тезис. Речь пойдёт прежде всего о таких фундаментальных, базовых этических категориях, как добро и зло.

Правда, ряд его высказываний (как и попутных собственных замечаний и недоумений) на эту тему мы уже приводили. Да простит нас благосклонный читатель за, может быть, назойливое повторение ранее сказанного и да покритикует за это же читатель, настроенный более строго…

Исходный и ключевой пункт взглядов Швейцера на проблему добра и зла, надеюсь, мы уже усвоили и помним хорошо. Он прост и понятен, этот пункт, он неоднократно высказывался автором, и мы уже цитировали его идеи на этот счет. Напомним все же, что он считает добром все то, что содействует продолжению и процветанию всяческой жизни, а злом, – соответственно, - все то, что эту самую любую жизнь притесняет, губит, уничтожает, препятствует так или иначе стремлению этой жизни к самоутверждению, самосохранению и т.п.

Не останавливаясь здесь на извечных разногласиях профессионалов-специалистов по этике в понимании и определении сути и содержания этих понятий, согласимся, прежде всего, с тем, что во всех случаях добро есть нечто многозначащее и безусловно положительное в человеческой жизни, а зло – нечто ему противоположное, столь же значимое, но оцениваемое безусловно отрицательно. Поэтому настоящее добро всегда и для всех есть нечто желательное и приветствуемое,а зло – нежелательно, противно нашим устремлениям и потому порицаемое. Человек, творящий добро, соответственно и по справедливости называется добродетельнымлибо "добродеятелем", а творящий зло – злодеем, "злодеятелем". Примеряя эти, пусть и несколько примитивные, но общепринятые рассуждения к только что изложенным идеям нашего мыслителя, мы с необходимостью должны прийти к выводу, что каждый и любой человек вольно или невольно бывает в своей жизни, поведении, действиях ит.п. не только добрым, но и непременно и неизбежно злым, злодеем, "злодеятелем". В этой, на первый взгляд, неприемлемой для нас мысли, собственно, нет ничего нового и неожиданного, особенно если не забывать о том, что Швейцер, кроме всех прочих его социальных ролей, еще и священник, богослов, протестант, христианин, миссионер. (Правда, мы уже упоминали, что многие известные ортодоксы не без оснований упрекали его в ереси и отказывали даже в праве называться христианином. Но это – особая и непростая тема). А ведь, согласно христианскому учению, все люди без исключения грешны, являются носителями и жертвами первородного греха, допущенного изначально нашими прародителями.

Мы не обсуждаем здесь богословские темы-проблемы, но, натыкаясь на них при анализе мировоззренческих позиций нашего героя, было бы, думается, неправильно не учитывать и этих корней его взглядов – религиозно–традиционных. Новаторство его в этом пункте, как представляется, заключается только в том, что понятие греха он обозначает практически его синонимом, правда, более понятно и резко выражающим нравственно-отрицательный характер этого проявления изначальной природы человека. Спросить у людей вследза основателем христианства: "Кто из вас без греха?...", или, следуя Швейцеру (и Канту), провозгласить лозунг: "Чистая совесть есть изобретение дъявола!", - это ведь будет по существу разными выражениями одной и той же идеи. Зло (грех, греховность) изначально заложены в человеческой природе. И осознавший это человек, понимающий сущность и неизбежность существования зла и греха в своей жизни должен, обязан всячески стремиться если не к полной их ликвидации и уничтожению в себе и ближних, то к максимально возможному ограничению проявлений или к максимально возможному уменьшению масштабов и форм их проявления. Думается, повторюсь, в этом ходе рассуждений нет ничего принципиально нового.

Но если так категорично формулировать подобные идеи, то мы неизбежно приходим уже к совершенно неприемлемым, как мне представляется, размышлениям и выводам. Одним из таких выводов (на него неоднократно выходит и наш герой) при анализе бед и трагедий человеческой истории и попытках вскрыть их причины и истоки, является идея о том, что все люди без исключения одинаково виновны во всех этих бедах.

На этом я хотел бы остановиться особо. Замечу сразу же, что идеи подобного рода высказывались ранее и высказываются в наши дни многими авторитетнымии высокоуважаемыми людьми. Да и Швейцер, пожалуй, не был первым автором такого хода мысли. Но все-таки у него это изложеноособенно четко и однозначно. И поэтому нам не обойтись без подтверждающей это цитаты: "Став суперменами, мы стали чудовищами. Мы допустили, чтобы массы людей - во Вторую мировую войну число их достигло двадцати миллионов (заметим в скобочках, что здесь ошибка в сторону значительного преуменьшения жертв этой войны, ошибка, в которой конечно же не повинен автор. Но мы-то сегодня знаем цифры и точнее и намного страшнее!) – были убиты, чтобы целые города с их обитателями были сметены с лица земли атомными бомбами, чтобы огнеметы превращали человеческие существа в пылающие живые факелы. Мы знаем об этих событиях из газет, но судим о них в зависимости от того, приносят они успех той группе наций, к которой мы принадлежим, или приносят успех нашим врагам. И, даже соглашаясь, что подобные действия есть проявления бесчеловечности, мы оправдываемся, что события войны вынудили нас допустить это".

Это отрывок из нобелевского обращения лауреата от 4-го ноября 1954 года. И поскольку оно адресовано всему человечеству в целом, следует воспринимать его и как непосредственное обращение, взывание к совести и разуму каждого сознательного землянина. Видимо, швейцеровское "мы" в этом контексте так и следует воспринимать и истолковывать: "мы" - земляне, "мы" - современники-человеки. Это о нас, о каждом из нас сказано, что мы разделяем вину в варварстве с другими. Поэтому, - заключает Швейцер, - "сегодня существенно, чтобы мы все признали себя виновными в бесчеловечности". (Курсив мой – В.П.)

Мне представляется, что подобные рассуждения вводят людей в заблуждение, дезориентируют их, тем более, если они звучат из уст уважаемых, авторитетных, всемирно известных личностей. Ведь если в чем бы то ни было "повинны все", это автоматически означает, что конкретно никто не виноват. Между тем,вопрос "Кто виноват?" - один из вечных вопросов отечественной (да и всемирной тоже!) истории. Но предлагаемый здесь "ответ" по существу снимает его. Никто ни в чем не виноват, ибо во всём виноваты все. Как тебе, дорогой читатель, нравятся такие выводы? И как-то странно, что они периодически встречаются, признаются, обсуждаются, оспариваются, в том числе и в нашем случае.

Что Швейцер в этом своем утверждении не одинок, подтвердим хотя бы одним небольшим, но весьма,на мой взгляд, показательным высказыванием одного из авторитетнейших представителей отечественной культуры ХХ-го века. Размышляя на очень важную тему ответственности каждого гражданина за судьбу своей страны, Д.С. Лихачев, в частности, указывал:"Ни один человек не может сказать, что на нем нет вины за то, что происходило в последние десятилетия. Подчеркиваю: все без исключения. Это моя принципиальная точка зрения…" (33)

Но если мыслители такого масштаба подобные идеи высказывают и как-то обосновывают их, значит, в них не может не быть "рационального зерна", не так ли? Мы вынуждены тем самым это зернышко истины раскапывать, додумываться до него. Так, может быть, в этом подталкивании к размышлениям и спорам и заключается смысл и назначение того, что на первый взгляд представляется нам очевидной псевдоистиной? Мне, однако, думается, что такая "разгадка" была бы слишком примитивной и в какой-то мере оказалась бы проявлением неуважения к оппоненту. Ну что же. Попытаемся заглянуть поглубже, осознавая при этом нетривиальность задачи. Но ведь наш автор не уставал призывать нас к рационализму и к проверке экзаменом разума любых высказываний и рекомендаций. Так что мы стараемся и в данном случае скрупулезно следовать заветам Швейцера, среди которых – анализ и критика идей независимо от их автора должны предварять их одобрение или неприятие.

Итак, зло есть зло, а добро есть добро и никакой "смеси" их не существует в реальности и, следовательно, не должно допускать ничего подобного в размышлениях о них. И то, и другое представляют собой некое качество человеческого поведения и не могут иметь каких-либоколичественных характеристик. Добро или есть или его нет. И его не может быть много или мало. Надо думать, что аналогичным образом дело обстоит и со злом? Всякий поступок представляет в своей основе либо проявление и реализацию добра, либо - зла. И опять-таки, я не могу согласиться с подобным ходом мысли. Если уж нечто реально существует, то оно, на мой взгляд, с необходимостью обладает как качественными, так и количественными характеристиками. Я не могу приравнять, отождествить, к примеру, принесение в жертву Аллаху барана, как это делают мусульмане в свой религиозный праздник, и принесение " в жертву" расистски-националистическим идеям фашизма миллионов людей в концентрационных лагерях. Я не могу приравнять как якобы одинаково вредные проявления зла, улов рыбака или даже всей совокупности жертв "рыбачества" на земле с "уловом" и жертвами даже одного террористического злодеяния, не говоря уже о жертвах терроризма во всемирном масштабе. Надо ли конкретизировать далее ход моих рассуждений? Или все-таки сказанного достаточно, чтобы сделать однозначный вывод по обсуждаемой в данном случае теме? Мне представляется, что достаточно. Поэтому перейдем к следующему пункту взглядов Швейцера о соотношении этики и общества.

Как последовательный индивидуалист, он изначально скептически и с подозрением относится к обществу, о чем мы уже упоминали ранее. Но тут беда еще и в том, что ведь само понятие общества уж очень неопределенно и многозначно, и употребляя его весьма часто, Швейцер отнюдь не всегда дает понять, о каком именно "обществе" идет речь в данном конкретном случае.Вот, к примеру, читаем в одном из авторитетных вузовских учебников: "В этической критике общества Швейцер бескомпромиссен.Он говорит: "Гибель культуры происходит вследствие того, что создание этики перепоручается государству". (34)

Приводя передэтой цитатой размышления нашего "парадоксального индивидуалиста" о том, что его этика есть этика личности, что она может реализоваться только в индивидуальном выборе, что как только этика начинает выступать от имени общества, она перестает быть этикой, авторы учебника полагают, что выдвигаемые в обоснование этих идей аргументы"достаточно убедительны" и не высказывают никаких оговорок, возражений или несогласия. Однако, мне представляется, что здесь не лишним было бы и то, и другое, и третье.

В самом деле, если даже отвлечься от расплывчатости содержания этого понятия, нельзя не заметить, что мыслитель неправомерно отождествляет (или не различает?) понятия "общества" и "государства", что совсем не одно и то же практически при любом толковании смысла этих слов. Конечно, начиная с какого-то определенного исторически момента одно не существует без и вне другого, так что создаются предпосылки для смешения или отождествления понятий общества и государства. Но для обсуждаемого нами сейчас вопроса важнее то обстоятельство, что реальный процесс формирования человека (а, следовательно, и его "этики") просто немыслим вне и без влияния и общества и государства. Ибо человек, уже по Аристотелю, есть "политическое" (по-нашему – "государственное") животное. А "жить в обществе, - вспомним высказывание одного из классиков марксизма, - и быть свободным от общества нельзя". Не представляется возможным поэтому изолировать "индивидуальный выбор" субъекта от влияния на него как государства, так и общества в самых различных их проявлениях… Большой и отдельный разговор еще и о том, что как государство, так и общество всегда были, остаются на сегодняшний день и в неопределенной исторической перспективе будут оставаться весьма многообразными и противоречивыми образованиями.

Этот аспект его взглядов не остался незамеченным специалистами. "В своей концепции он странным образом не придавал сколько-нибудьсущественного значения различиям в строении общества, его форм, - отмечает, к примеру, А.А. Гусейнов. – И это, пожалуй, самый слабый пункт его мировоззрения: в нем гуманность оказалась противопоставленной праву, живое служение людям – профессионально организованной деятельности, индивидуальный выбор – общественному. Путь его этики не совпадает с магистральной дорогой, она намечает боковую тропу. И с этой точки зрения уход Швейцера в африканский девственный лес оборачивается иной символикой - знаком того, что этический выбор можно реализовать лишь вне существующей цивилизации" (35).

Добавим к сказанному, что сам Швейцер отнюдь не отрицал возможности положительного воздействия на государство и обществосозидательно-творчески ориентированной личности и в своей как практической, так и теоретической деятельности всячески содействовалэтому. Не лишним будет добавить здесь еще и то соображение, что в его поистине героической гуманной миссии в Африке в немалой степени принимали активное участие как отдельные самоотверженные личности, так и самые различные общества и сообщества, возникавшие по всему миру, начиная от знаменитого "Братства Боли", "Международной ассоциации друзей Альберта Швейцера" и кончая различными другими обществами содействия Швейцеру. Надо думать, что даже в этих супергуманных по своим целевым установкам сообществах разные люди принимали участие, руководствуясь самыми разными соображениями личного порядка. Но, по-видимому, судить об этом и давать нравственные оценки было бы справедливо, конкретно рассматривая каждый отдельный такой случай… Известно, например, что некий миллионер из Соединенных Штатов предлагал Швейцеру взять на его миллионерское обеспечение все материальные потребности всего его лечебного комплекса. Но Швейцер отказался от этого "благодеяния". (Подозреваю, что не в последнюю очередь из соображений сохранения своей полной материальной независимости). В то же время грошовые пожертвования от бедных старушек он всегда принимал с благодарностью.

Что же касается мотивов выбора лично Белым Доктором места приложения и реализации своих взглядов и теоретических размышлений, то они так и остаются все еще загадочными и не до конца проясненными, несмотря на неоднократные его личные объяснения и многочисленные попытки его биографов как можно более полно разобраться в этих мотивах, не только открыто изложенных им самим, но и возможных подсознательных стимулов и "повелений". Вопрос, конечно, интересный и он остается открытым. Бесспорным представляется лишь высказанное им однажды положение о том, что он рассматривалсвою жизнь как решающий аргумент в пользу проповедуемых им взглядов и идей. Столь же бесспорным остается и приоритетное значение этики и морали в решении всех социальных проблем, которые анализировались мыслителем. Он подчеркивал: "История этической мысли – наиболее глубинный слой всемирной истории. Среди сил, формирующих действительность, нравственность является первой. Она – решающее знание, которое мы должны отвоевать у мышления. Все остальное более или менее второстепенно".

Швейцер прекрасно понимал, что развиваемая им концепция благоговения перед жизнью в тех конкретно-исторических условиях, в которых ему приходилось жить и творить, может показаться уж слишком удаленной от жестокой "прозы жизни", от трагедий и бед, переживаемых человечеством, от конкретных нужд и забот повседневного бытия каждого человека. Куда уж тут до размышлений о смысле человеческой жизни или, тем более, об отношении человека к жизни как таковой во всех её проявлениях, об отношении человечества не только к настоятельным проблемам сегодняшнего дня, но и к историческим перспективам общественного бытия и природы во всей её полноте и сложности! И тем не менее, только в этом повороте как индивидуального, так и общественного сознания к вопросу о смысле жизни он видит единственно возможный путь выхода цивилизации из тупика, из глобального кризиса, грозящего в конечном счете гибельювсему человечеству. В части первой своего главного труда, озаглавленной "Распад и возрождение культуры", он высказывает мысли, во многом, как мне представляется, остающиеся актуальными и в наши дни, а в какой-то части приобретающие ещё более непосредственную остроту и справедливость. Вот только одна цитата: "Требование вернуться к столь далеким нам теперь раздумьям о смысле жизни звучит поистине как насмешка в условиях, когда народыпереживают состояние внутреннего разложения, когда народные страсти и народные безумства достигают столь большой силы и размаха, когда люди страдают от безработицы, нищеты и голода, когда повсюду в мире имеющие власть самым бесстыдным и бессмысленным образом третируют лишенных её, когда человечество во всех отношениях распадается как единое целое. Но тем не менее только такое самоуглубление людей в состоянии породить силы, способные преодолеть все эти препятствия и эту нищету. Любые другие попытки в этом направлении – меры сомнительныеи совершенно недостаточные".

В вопросе об оценке этической концепции Швейцера в целом придется, на первый взгляд, может быть и несколько парадоксально, отказаться от безоговорочного признания ее концепцией гуманистической. Не в том, конечно, смысле, что она, как и вся его жизнь, не соответствовала принципам гуманности, человеколюбия, уважения чести и достоинства каждого человека. Нет. Просто, современные представления на сей счет и классификация этических систем в зависимости от содержащихся в них основополагающих идей значительно усложнились и отличаются большим разнообразием. Швейцер в определенном смысле прав, утверждая, что все (правда, здесь уместнее было бы сказать, что большинство, но не все) предшествующие европейские этические учения сосредоточивали внимание прежде всего, а то и исключительно, на проблемах межчеловеческих отношений. Швейцер же своим основным принципом благоговения перед жизнью как бы расширил горизонты этического знания, выступая тем самым против известной ограниченности антропоцентрического мировоззрения, ставившего человека безоговорочно на первое место в мире живых, а тем более неживых "объектов". Поэтому мировоззрение Швейцера точнее назвать в этом плане не гуманистическим, а биоцентристским или биофильским. В современных представлениях на сей счет становятся популярными такие определения сути этических взглядов, как "неантропоцентрические", разновидностями которых являются, в частности, пассиоцентризм или "синтеицизм" (включающие в систему этической регуляции только чувствующих животных), "биоценитризм" (сторонники соблюдения прав всего живого независимо от уровня его развития),"экоцентризм" или "глубокая экология" (предполагающая целостное (холистическое) признание приоритета природы в рамках отношений "человек-природа"), различные варианты так называемой "универсальной этики", в частности, "космическая телеологическая этика"и т.п. (36)

От общей оценки этических взглядов Швейцера логично переключиться на обсуждение его философии культуры. Ведь он сам всегда подчеркивал органическое единство морали и культуры, отдавая в вопросе их соотношения безоговорочное первенство морали. Не случайно одно из главных его произведений на этот счет озаглавлено "Культура и этика", а свою концепцию культуры он называл моралистической. Вне этики(морали, нравственности) для него не существует культуры. Все,что так или иначе относится к сфере культуры, таккак он ее понимает, имеет свои глубоки корни в этике.

Приступая к рассмотрению в критическом плане его кульурфилософских идей, может быть, уместно напомнить читателю, что само исходное понятие культуры сегодня столь же, а может быть и еще более неоднозначнокак и понятие этики-морали. Во всяком случае, если говорить о главных вариантах его истолкования, то, с одной стороны,в самых различных источниках мы можем встретиться с пониманием культуры как всего того, что существует не "по природе", а что создано человеком, что выражает его человеческую внеприродную суть, что может быть названо "второй природой" и т.п. С другой стороны, еще чаще мы встречаемся с таким толкованием понятия культуры, которое включает в себя с необходимостью оценочный аспект. С этой точки зрения культура – отнюдь не все сотворенное человеком, а только то, что может быть оценено положительно по своей роли в его жизни. Ибо, как аргументируют сторонники этой позиции, отнюдь не все, что сотворено человеком, пошло ему на пользу и во благо. С чем, наверное, трудно не согласиться. Я бы охарактеризовал эти две основные и противостоящие друг другу позиции как "предметно-субстанциональную" или "вещную", сосредотачивающую свое внимание на объективации, опредмеченности, материализации всех культурных феноменов, а противоположную ей позицию – как "прагматически-аксиологическую", концентрирующую наше внимание на той роли, которую играет любое человеческое "изобретение- приобретение" в человеческой жизни. Не является нашей задачей здесь вдаваться в анализ достоинств и недостатков этих подходов. Согласимся только с тем, что герой наших размышлений безусловно примыкает к приверженцам второй традиции, поскольку культура для него немыслима вне морали-этики, а эта последняя не существует без оценок, без одобряемого или порицаемого поведения человека во всех его проявлениях. Надо сказать, что Швейцер отнюдь не одинок в такой трактовкеэтого понятия. С того момента, как люди впервые начали задумываться над сутью культуры как способа существования "человека разумного" и до сегодняшнего дня неразрывную связь культуры и морали, нравственности подчеркивали практически все мыслители, правда, по разному толкуя характер, смысл и варианты этой связи в зависимости от самых разных "параметров" их анализа. Не будем забывать при этом, что Швейцер расширил толкование морализа пределы межчеловеческих отношений до отношения человека ко всему живому.

Столь же не одинок и не оригинален Швейцер и в его пространных рассуждениях о кризисе культуры человечества. Здесь тоже отличия только в понимании того, когда и как этот процесс начался, как он протекал и протекает, каковы его истоки и причины,а также возможные перспективы, пути выхода из него, ослабления его негативных социальных последствий или пессимистические размышления апокалипсического характера окризисе культуры как предвестнике неизбежной в конечном счете гибели человечества. Пожалуй, первым ярким представителемпессимистической трактовки кризиса культуры в Европейской философии был Ф. Ницше, один из основоположников так называемой "философии жизни", влияние идей которого на мировоззрение Швейцера отмечают практически все исследователи. Здесь же стоит упомянуть и о том, что Доктор категорически не соглашался с безграничным пессимизмом Ницше (и Шопенгауэра) в вопросе о перспективах человечества, хотя в оценке современного ему состояния человечества он также оставался пессимистом.("Космический оптимизм" Ницше с его воспроизведением древней идеи "вечного круговорота", ни в коей мере не был близок Швейцеру).

Неслучайно, определяя само понятие культуры, он подчеркивал, что она представляет собой "совокупность прогресса человека и человечества во всех областях и направлениях при условии, что этот прогресс служит духовному совершенствованию индивида как прогрессу прогрессов". Рассматривая культуру как "результат взаимодействия оптимистического мировоззрения и этики", мировоззрения единства " миро- и жизнеутверждения", он полагал, что "пока обе эти опоры сохраняют необходимую прочность и устойчивость, зданию ничто не грозит". В другом месте он замечает, что культура, рассматриваемая в ее наиболее общих чертах, представляет собой" прогресс, материальный и духовный прогресс как индивидов, так и всевозможных сообществ", причем прогрессу духовному он отдает безусловное предпочтение: "Материальные достижения – это еще не культура;они становятся ею лишь в той мере, в какой их удается поставить на службу идее совершенствования индивида и общества".

Понятие прогресса он наполняет культурно-нравственным содержанием, опираясь на свой главный исходный принцип благоговения перед жизнью. Таким образом, для Швейцера как понятие культуры, так и понятие прогресса не сводятся только к улучшению условий существования человека и человечества или совершенствованию межчеловеческих отношений. Три вида прогресса для него играют определяющую роль. Это – во-первых, прогресс познания и практики, во-вторых, прогресс приобщения человека к обществу, и, в-третьих, - прогресс духа. Мышление, по его мнению, постоянно полемизирует со всеми видами прогресса, исходя из четырех идеалов, которые в совокупности и образуют культуру. Это – идеал человека, идеал социального и политического единения, идеал религиозно-духовного единения, идеал человечества (37). Думается, Доктор в высшей степени одобрительно отнесся бы к мысли, столь категорично и кратко выраженной одним из наших отечественных поэтов: "Все прогрессы реакционны, если рушится человек!"

Не вдаваясь здесь в размышления о том, как в современном "человечестве" обстоит дело с практической реализацией названных идеалов (а оно обстоит явно не идеально!), сконцентрируем внимание на положительных и актуальных сегодня рассуждениях мыслителя.

Во-первых, нельзя не согласиться с тем, что, пытаясь каким-то образом решать важнейшие глобальные проблемы современного человечества, необходимо подходить к ним комплексно, системно, по возможности всесторонне, не зацикливаясь на каких-то из хотя и важных, но изолированных аспектах этой проблемы, ибо "все связано со всем". И хотя нельзя объять необъятное, как учил нас отечественный мудрец, но к этому надо стремиться. Во всяком случае, каждый размышляющий, а тем более действующий в этой области человек должен учитывать всю сложность и многоаспектность проблем, решением которых он занимается. Ведь не случайно одним из важных дополнений к этике благоговения перед жизнью ее автор в своей последней книге по этике добавил принцип "человек и природа". Мы вспоминали ранее, что на эту тему он высказывался значительно реже, чем о принципе благоговения перед жизнью, но теперь следует отметить, что вопросам взаимоотношения человека со всей природой мыслитель уделял всевозрастающее внимание по мере осмысления как личного, так и, в особенности, всечеловеческого опыта ХХ-го века. Он приходит к выводу, что в своих отношениях с природой человек должен руководствоваться принципом осознанной необходимости. Тем самым он расширяет сферу нравственной ответственности человека, не ограничивая ее только отношением к живому. Это уже не только биоцентристская, но, пожалуй, космоцентристская этика.

Во-вторых, и на это тоже особое внимание обращает Швейцер, человек в любых условиях обязан быть озабочен тем, чтобы сохранять в себе подлинную человечность, не превращаясь даже в самых экстремальных условиях ни в дикого зверя, ни в механическое существо, ибо "у того, кто выполняет свои дела как машина, образуется машинное сердце" (38). И опять-таки, как бы конкретизируя основное положение своего этического учения, в последнем труде по этике он развивает принцип"человек человеку". Прогресс в этике состоит в том, что в сферу нравственного сотрудничества вовлекается все большее число людей. И исходный принцип этики благоговения перед жизнью практически реализуется во взаимопомощи, взаимослужении, взаимоответственности людей. А такие отношения принципиально не могут быть "механизированы" без утраты их гуманной сущности. Сегодня это во много раз более актуально, чем во времена прошедшие, ибо "машина" в бесконечно многообразных ее проявлениях все больше вторгается во все сферы как личностно-человеческой, так и социально-практической жизни.

В-третьих, весьма актуальны размышления Швейцера о необходимости и возможных путях совершенствования общественного строя, государства со всеми его атрибутами. Мы уже упоминали о его мыслях о возможности практически-положительного влияния человека на государство. Ввиду особой актуальности этой проблематики в современных условиях напомним еще несколько его мыслейна этот счет. "Если люди начнут критически относиться к государству, то государство сможет образумиться. Прежде чем государство сможет стать лучше, должно стать общим убеждение всех людей в его нынешней абсолютной несостоятельности". (39). Думается, сегодня человечество в целом максимально приблизилось к такому "общему убеждению", хотя, конечно, нельзя не считаться и с тем обстоятельством, что все-таки государства сегодня, как и всегда, были и есть весьма различные…Тем не менее, в общем виде мысль о необходимости критического отношения к государству и его структурам остается весьма актуальной в том числе и в пределах нашего отечества. Естественно, не только в этих пределах. Правда, здесь хотелось бы добавить, что серьезнейшей проблемой для современного человечества остается проблема повышения "культуры несогласия", "культуры социального протеста", ибо формы и способы их (несогласия и протеста) проявления сплошь и рядом даже в самых "цивилизованных странах" зачастую приобретают абсолютно бесчеловечный, дикий характер.

Сюда примыкают, и это будет в-четвертых, и размышления Швейцера по "национально-расовому вопросу" и по вопросу о "патриотизмах". Характеризуя мировоззрение Швейцера и рассказывая об основных этапах его жизненного пути, мы уже приводили некоторые его мысли на сей счет. Дополним сейчас еще несколькими принципиальными соображениями, опять-таки в связи с их актуальностью для наших дней. "…Мы никоим образом не обязаны определять понятие культурного государства в согласии с требованиями национализма и национальной культуры…" (40). По мнению Швейцера, в свете его принципа благоговения перед жизнью человечество может вернуться (не удержусь от реплики – "вернуться" к тому, чего никогда не было, нельзя! – В.П.) "к той глубокой наивности, когда представляют себе государство как управляемое этическими и культурными идеалами. Мы черпаем силыдля построения такого культурного государства в вере в силу морали, вытекающей из благоговения перед жизнью" (41). Весьма актуальны и размышления Швейцера о соотношении патриотизма и национализма.

В свете исторического опыта первой половины ХХ-го века, двух мировых войн и политики колониализма и неоколониализма он рассматривал национализм как неблагородный, доведенный до абсурда патриотизм. Пропаганда экстремистских вариантов национализма неизбежно приводит к противопоставлению и вражде народов, к оболваниванию масс (добавим от себя – и, прежде всего, - молодежи), отказывающихся в результате такой пропаганды от всякого влияния разума и нравственности в решении национальных вопросов". Культ патриотизма, как таковой, - заявляет Швейцер, - должен считаться проявлением варварства, ибо таковым он обнаруживает себя в бессмысленных войнах, которые неизбежно влечет за собой". Аналогичны швейцеровским размышлениям на эту тему и взгляды выдающихся представителей нашей отечественной культуры."Патриотом обязан быть каждый народ по отношению к своему народу, - писал, например, цитировавшийся нами ранее Д.С. Лихачев еще в 1991 году, - но националистами мы никогда и ни при каких случаях быть не должны". (Курсив мой – В.П.) Дмитрий Сергеевич называл национализм "страшным бедствием человечества".

Конечно, и здесь можно заметить, что "национализмы" бывают разные и не каждый из их вариантов влечетс необходимостью столь печальные последствия. Сегодня довольно нередки попытки оживления, возрождения националистической и даже расистской идеологии с самыми благими намерениями, "научно-рационалистической" аргументацией, гуманистическими декларациями и ссылками на великие авторитеты прошлого. Но мы-то хорошо знаем, куда ведет дорога, выложенная такими намерениями. Печально, но факт. Наверное, прав Гегель, с горечью заметивший, что если история чему-нибудь и учит, то только тому, что никто, никогда и ничему из нее не научался. Как иначе объяснить популяризацию свастики и оголтело-нацистские по сути дела лозунги и действия в среде определенного слоя наших соотечественников сегодня? Для полноты отечественной истории нам не хватает еще только нацистски-расистской России с воодушевляющими лозунгами типа "Россия только для русских!", "Бей черномазых!" и т.п., к сожалению, чего уж замалчивать это, сегодня популяризируемых, (и не без успеха!), определенными силами. А ведь проходили же – "Бей жидов, спасай Россию!". И до чего доспасались?

Завершая размышления о культурологической концепции Швейцера, еще раз подчеркнем, что в целом она представляет собой подтвержденный всем его практически-жизненным опытом философский протест противвсякого рода национализма и шовинизма, расизма, фашизма во всех его вариантах, против милитаризма и войны. Упреки в абстрактности его рассуждений по этим вопросам отчасти справедливы конечно, но ведь не следует забывать и о том, что все провозглашаемые им принципы, требования к человеку и обществу он стремился прежде всего воплотить в своем жизненном опыте, в повседневном бескорыстном и преданном служении своему благородному гуманистическому призванию. Обратимся поэтому в заключение к оценкам его жизненного пути в целом, к оценкам его как одной из наиболее выдающихся личностей ХХ-го века, к тем урокам и выводам, которые могут следовать из нашего хотя бы и краткого и популярного изложения его биографии и идей.

З А К Л Ю Ч Е Н И Е

И тут выявляется своеобразный парадокс швейцерианы, заключающийся в чрезвычайно противоречивых оценках специалистами его наследия практически во всех областях жизни и деятельности Доктора. Изучая все написанное о Швейцере, мы можем при желании обнаружить и собрать воедино бесчисленное количество как в высшей степени положительных оценок его личности и трудов, так и негативных, отрицательных. В последнем случае, наверное, правильнее было бы назвать это антишвейцерианой. Так, один из английских журналистов написал объемистую книгу, направленную против Швейцера и его дела, под названием "Осуждение Швейцера". Но даже и тогда, когда в целом Швейцер оценивается высоко положительно, авторы, стремящиеся быть объективными, отмечают как противоречия и неувязки в его трудах, так и негативные аспекты его характера как личности и его поведения и высказываний в различных ситуациях.

"Рассматривая отдельные компоненты воззрений Швейцера, - пишет Ю.А. Левада, - мы ни в одном из них не обнаружим целостной и оригинальной системы. Он проявлял огромную эрудицию и талант во всех областях, в которых работал, но ни в какой отдельно взятой области он не открыл новых путей и не поставил новых проблем" (42).  Это же можно сказать и о деятельности Швейцера как музыканта-органиста, как органостроителя или автора капитального труда о Бахе, о его богословских трудах, а также и о его многолетней подвижнической деятельности в Африке как миссионера и практикующего врача. В каждом взятом отдельно из этих случаев действительно мы не найдём чего-то такого уж совершенно необыкновенного и уникального, невиданного и неслыханного ранее, но вот взятое всё это вместе, в целом, в органическом единстве, как мне представляется, не может не поражать.

Интересны размышления Ю.А. Левады и вот по такому вопросу: "А что было бы, если бы многие, если бы все думали и поступали так, как этот удивительный человек?" Правда, сам Левада считает этот вопрос лишенным всякого смысла. Видимо, он действительно лишен смысла в том отношении, что это "бы" не грозит ни Европе, ни Америке, ни всем другим странам и народам. Швейцер был уникальной одиночкой. Его жизнь и личность, - заключает Ю. А. Левада, - это горький упрек эпохе и обществу, которые не имеют героев и не нуждаются в них" Впрочем, здесь приходит на ум известная мысль о том, что не позавидуешь обществу, которое нуждается в героях. А ещё и такая, чуть ли не еретическая, - а возможно ли в принципе такое "не нуждающееся" в героях общество?! И ещё и размышления о том, кто же явяляется "героем нашего времени" для современной российской молодёжи? Да и для молодёжи других стран..

Вместе с тем, его "одиночество" не следует абсолютизировать, ибо сочувствующих, содействующих и даже так или иначе следующих его примеру и при жизни Доктора и после было немало, о чем мы уже упоминали. Это во-первых. А во-вторых, этот вопрос не кажется мне лишенным всякого смысла еще и потому, что сама его постановка заставляет, принуждает человека конкретнее и обстоятельнее задуматься над вопросом о смысле твоей сегодняшней и такой дорогой тебе, уникальной, единственной, неповторимой жизни. А как считал тот же Швейцер, всякое такое размышление отнюдь не проходит бесследно и не является бесполезным, при том, конечно, условии, что за размышлениями следует соответствующая коррекция поведения, ориентации в ценностной структуре личности.

Сказанным здесь, как мне представляется, оправдывается и второй приведенный в самом начале нашего повествования эпиграф, авторство которого принадлежит чрезвычайно противоречивому отечественному мыслителю, коего, кстати сказать, нередко и небезосновательно веоичают "русским Ницше". И на фоне всего, что уже сказано нами о "немецком Ницше", наш "родной" выглядит куда предпочтительней, хотя "еретических" размышлений, конечно же, и у него немало.

Вот, к примеру, парочка подтверждающих сказанное "размышлизмов" Василия Васильевича о том же Ницше, в которых ярко высвечиваются особенности его стиля "...А христианская мораль есть "мораль рабов", с лёгкой руки и по инициативе Ницше, который так пришёлся "по душе" все евреям. Столпнер мне пытался читать отрывки из Ницше, - которые я нашёл пошлыми и глупыми". Или вот ещё: "Здесь (сюда) отражается фальшь, изломы... Кокетство, честолюбие. От Ницше, я думаю, на 3 версты кругом был "тяжёлый дух", от Серафима Саровского на 50 вёрст кругом лежал "лёгкий дух"...

Ну, Розанов: от тебя "лёгкий дух"?

Я думаю — лёгкий. Я в сущности хороший человек (хоть в голове и много вшей).

У меня в сердце хорошо — это я знаю" (43).

Приведу ещё несколько кратких обобщающих характеристик личности и дела Швейцера. Первое слово его тёзке  - Эйнштейну, именовавшему своего друга "самым великим человеком нашего века": "Ни в ком не находил я столь идеального единения доброты и страстного стремления к прекрасному, как в Альберте Швейцере". Австрийский писатель Стефан Цвейг называл Швейцера гением человечности (так же, кстати, как и выдающийся английский политический деятель Уинстон Черчилль), а французский писатель, музыковед и общественный деятель Ромен Роллан – "великим эльзасцем". Хорошо знавший Швейцера Р.Роллан рассказывает, что тот выказывал откровенное презрение в отношении некоторых своих коллег по проповедническо-религиозной деятельности, а также той части их "паствы", которая относилась формально к религиозной вере и заповедям, лицемерно и только на словах соглашаясь с ними и нарушая их на каждом шагу в своей практической деятельности. "Он испытывает отвращение, - писал Р.Роллан, - к богословию, отвращение к писцам храма, отвращение к той непрерывной лжи, в какой его заставляют жить не только его коллеги и начальники, но его паства – стадо, которое ни во что не верит и не имеет мужества сознаться, что не верит, апатичное и равнодушное стадо, в котором нет ни веры, ни безверия, ни жизни…Так как я – искренний нехристианин, он легче находит взаимопонимание со мной, чем с теми христианами, которые сами не знают, христиане они или нет. И он убежден, что в моем неверии больше истинной религиозности, чем в их верованиях".

Поэт Никос Казанцакис сравнил Швейцера с Франциском Ассизским: "Они сходным ежду собой, как два брата". В пояснение напомним, что Франциск Ассизский (1182 – 1226) – один из наиболее почитаемых святых католической церкви, основатель нищенствующего монашеского ордена, проповедовавший самоотверженную любовь не только к человеку, но и ко всему живому.

В беседе с советским писателем Борисом Полевым, отвечая на вопрос, кого он считает самым большим человеком ХХ-го века, известный латино-американский революционер Эрнесто Че Гевара ответил: "Ленин, конечно…Но Ленин не в счет. Такие родятся раз в тысячелетие". И, задумчиво помолчав, вдруг сказал: "Альберта Швейцера… Он с юных лет был для меня примером. Когда студентом я был на Огненной земле на эпидемии, я всюду возил с собой его портрет". Известный борец за права негров в США, лауреат международной Ленинской премии мира Мартин Лютер Кинг так откликнулся на известие о смерти Швейцера: "С кончиной Альберта Швейцера исчезла одна из самых ярких звезд на нашем небосводе. Его долгий и богатый трудами жизненный путь ученого и подвижника во имя человечностистал героической поэмой ХХ столетия".

А вот интересное мнение Гельмута Тилике: "Ему можно верить, потому что у этого человека слово не расходится с делом…Не нужно ничего идеализировать; этого старика можно принимать таким, каков он есть – с его ворчанием, капризами и странностями. По той же причине совсем не обязательно прислушиваться к каждому его слову (тем более, что порой их бывает трудно понять). Цельность – вот главная черта его жизни". Добавим от себя, что мы в своем изложении меньше внимания уделяли "ворчанию, капризам и странностям", хотя и упоминали о них, но стремились сосредоточить внимание на "словах" мыслителя, которые действительно порой бывает трудно понять, а иногда и просто нельзя согласиться. Тем не менее, даже ошибки и заблуждения таких людей, как Швейцер, весьма и весьма поучительны.

В.В. Маяковский,который, по словам И. В. Сталина, "был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи", обращаясь к современной ему советской молодежи, писал:

"Юноше,
обдумывающему
житьё,
решающему –
сделать бы жизнь с кого,
скажу
не задумываясь –
"Делай её
с товарища
Дзержинского".

Мы же, заканчивая наши размышления о Швейцере, тоже обращаемся к "юношам, обдумывающим житьё". Но при этом вовсе не призываем их "делать её с товарища Швейцера!" и, конечно же, не советуем стремиться "сделать жизнь" вопреки и супротив всего того, чему нас учит знакомство с этим Человеком, его биографией, делами и мыслями. Нет. Наш материал в этом плане имеет единственной целью предоставить полезную, как мне думается, духовную пищу мыслящему современному юношеству в наше столь непростое время для более сознательной, четкой, продуманной смысложизненной ориентации. И если эта "пища" хотя бы в ком-нибудь пробудит стремление самостоятельно, критично, принципиально "разобраться с собой",  буду считать свою миссию успешно выполненной. Dixi et salvavi animam meam.

-----------------

1 Швейцер А. Из моей жизни и мыслей. Эпилог. - М.: 2006.

2 Гусейнов А.А. Великие моралисты. - М.: 1995. С. 234.

3  Две проповеди Швейцера. // Человек. - 1990. - №5. С. 126-133.

4 Словарь по этике. - М.: 1975. - С. 92

5 Швейцер А. Благоговение перед жизнью. - М.: 1992. - С. 22.

6 Там же, с. 28-29.

7 Швейцер А. Культура и этика. - М.: 1973. С.: 67-68

8 См. Штефан Х. Указ. Соч..С. 49

9  Кант И. Трактаты и письма. С. 78, 85.

10  Священник Филипп Парфёнов. "Если ересь - грех, то любой грех есть ересь" //Империя Духа. Журнал о религии. №2. Март-апрель 2009. С. 9.

11 Тихомиров Ю.В. Основы философии права. - М.: Вестник, 1997. 608 с.

12  Используемое здесь образное сравнение, музыкальный термин "интермеццо", в буквальном смысле слова означает - "перерыв".

13 См.: Швейцер А. Благоговение перед жизнью. С. 89.

14 Там же

15 Там же. с. 89-90.

16 Швейцер А .Культура и этика. С. 180 — 182.

17 Там же, с. 184.

18 Там же, с. 241

19 Там же, с. 222

20. Там же, с. 224.

21 Там же, с. 90

22 Там же, с. 305.

23 Дугин А.Г. Философия политики. - М.: 2004. С. 27

24 Ницше Ф. Стихотворения. Философская проза. - Спб., 1993, с. 517-518.

25 Этическая мысль: Научно-публицистические чтения. - М.: 1988. С. 304

26 Там же, с. 306

27 Носик Б. Швейцер А. Белый доктор из джунглей. - М.: 2003.С.192.

28  Альберт Швейцер, свидетельствующий о себе. // Харальд Штефан. -Челябинск, 2003. С. 74.

29. Швейцер А. Культура и этика, с. 157.

30 Кант И.Трактаты и письма. - М.: 1980. С. 164.

31 Швейцер А. Культура и этика. С.196.

32 Восток - Запад. Исследования. Переводы. Публикации. - М., 1988, с. 210. В несколько ином варианте перевода эта мысль содержится в новом издании книги Швейцера "Мировоззрение индийских мыслителей". - М., 2002, с.10.

33 Лихачев Д.С. Избранное: Мыслио жизни, истории, культуре. М.: 2006. С.135.

34 Гусейнов А.А., Апресян Р.Г. Этика: Учебник. – М.: 1998. С.221-222.

35 Гусейнов А.А. Великие моралисты. М.: 1995. С. 255

36 См. об этом, например: Этика: Учеб. Пособие. -3-е изд. Минск. 2004. С. 289 – 294.

37 См. "Культура и этика". С. 329.

38 Там же, с. 33

39  Там же.С. 339

40 Там же.С.340

41 Там же. С. 340

42 Ю.А.Левада. Старомодность и современность Альберта Швейцера. В: "От Эразма Роттердамскогодо Бертрана Рассела. (Проблемы буржуазного гуманизма и свободомыслия). М., "Мысль", 1969. С.143-144.

43  Розанов В.В. Мимолётное. - М.: 1994. С. 191.

Список литературы.

Аверьянов Ю.И. Введение в философию: 10-11 классы: Учебное пособие.-- М.: 2007.

Галеви Д. Фридрих Ницше . Жизнеописание. - Спб.; М.: 1911.

Гегель Г.В.Ф. Философия права. - М.: 1998.

Гиренок Ф. Удовольствие мыслить иначе. - М.: 2008.

Грекова Т.И. Странная вера доктора Швейцера. - М.: 1985.

Гуревич П.С. Философия: Учебник для психологов. - М.: 2004.

Гусейнов А.А. Великие моралисты. - М.: 1995.

Гусейнов А.А., Апресян Р.Г. Этика: Учебник. -М.: 1998.

Дугин А.Г. Философия политики. -М.:2004.

Завадская Е.В. Культура Востока в современном западном мире. - М.: 1977.

Зелиг К. Альберт Эйнштейн. -М.: 1964.

Зиновьев А.А. Русская трагедия. -М.: 2005.

Ильин В.Н. Альберт Швейцер - врач, богослов, философ, писатель, музыколог, органист-виртуоз. (1875-1965) // Вестник РСХД, 1965.№ 76

Кант И. К вечному миру. // В: Кант И. Соч. В 6 т, т.6 :- М.: 1966.

Кант И. Лекции по этике. - М.: 2000.

Кант И. Религия в пределах только разума. //В: Кант И. Трактаты и письма . -М.: 1980.

Левада Ю.А. Старомодность и современность Альберта Швейцера.//В: От Эразма Роттердамского до Бертрана Рассела. (Проблемы современного буржуазного гуманизма и свободомыслия). - М.: 1969.

Лихачёв Д.С. Избранное: Мысли о жизни, истории, культуре. - М.: 2006

Марков Б.В. Философская антропология: очерки истории и теории. - Спб., 1997.

Мишаткина Т.В. И др. Этика: Учеб. пособие.3-е изд. - Минск, 2004.

Нерсесянц В.С. Философия права:Учебник для вузов. -М.: 1997.

Ницше Ф., Фрейд З., Фромм Э., Камю А., Сартр Ж.П. Сумерки богов - М.: 1989.

Ницше Ф. Стихотворения. Философская проза. - Спб.: 1993.

Носик Б. Белый Доктор из джунглей. 2-е изд. - М.: 2003.

Панарин А.С. Искушение глобализмом. - М.: 2003.

Перерва В.В. Этические взгляды Гегеля. - М.: 1988.

Перерва В.В. Парадоксальный индивидуалист, или Жизнь как аргумент.//В: Вестгник МЮИ. № 1(17). 2006. С. 49-80.

Перерва В.В. Мировоззрение Швейцера: этика и философия культуры.//В:Вестник МЮИ. №3 (19). 2006. С.96-119.

Перерва В.В. Альберт Швейцер: Обсудим? Поспорим? Оценим? //В: Вестник МЮИ. №2 (22). 2007. С. 73 — 103.

Петрицкий В.А. Этическое учение Альберта Швейцера. -Л-д.: 1971.

Петрицкий В.А. Русская культура и Альберт Швейцер. - Спб.: 1993.

Сартр Ж.П. Слова. -М.: 1966.

Тихонравов Ю.В. Основы философии права.-М.: 1997.

Философия культуы. Становление и развитие.-Спб.: 1998.

Фрайер П.Г. Альберт Шаейцер. Картина жизни.-М.: 1982.

Швейцер А. Культура и этика.-М.: 1973.

Швейцер А. Письма из Ламбарене.2-е изд.-Л-д.: 1989.

Швейцер А. Благоговение перед жизнью. -М.: 1992.

Швейцер А. Мировоззрение индийских мыслителей. Мистика и этика. - М.: 2002.

Швейцер А.И.С. Бах.-М.: 2004.

Швейцер Аю Из моей жизни и мыслей. -М.:2006.

Штефан Х. Альберт Швейцер, свидетельствующий о себе. - Челябинск. 2003.

Публикуется по: А. ШВЕЙЦЕР: культурологические и философско-правовые проблемы мировоззрения. Монография. - М.: Изд-во Международного юридического института, 2010.


© Портал-Credo.Ru, 2002-2020. При полном или частичном использовании материалов ссылка на portal-credo.ru обязательна.
Пишите нам: [email protected]