Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Протоиерей Иоанн Мейендорф: Византия и Московская Русь. Очерк по истории церковных и культурных связей в XIV веке. Глава 10


 Глава X
ЛИТВА ПОВОРАЧИВАЕТСЯ К ЗАПАДУ

Куликовская битва небывало возвысила Москву. Мало того, победа над татарами заставила признать ее силу; в Москве к тому же поселился митрополит, который мог посещать литовские земли и правил всей митрополией, включая западные и юго-западные епархии, чего не бывало со времен Феогноста. И своим положением митрополит Киприан был обязан не татарам, но тому, что с давних пор стал поборником антитатарской коалиции. Первым следствием совершившихся перемен стало соглашение, заключенное в 1381 году между Дмитрием Донским и рязанским князем Олегом, союзником Мамая, бежавшим в Литву. Олег, с благословения митрополита, отрекся от присяги Ягайло и признал себя "младшим братом" Дмитрия. [1]

Возвышение Москвы не могло, конечно, нравиться всем. Каковы бы ни были причины, удержавшие великого князя Литовского от участия в Куликовской битве, с главенством Москвы он пока примириться не мог. Отречение Олега было лишь одним из событий, которые не могли прийтись ему по вкусу. Крепли промосковские тенденции в самом Литовском княжестве, что в конце концов привело к обострению борьбы между членами правящей династии. Чем, в
свою очередь, затрагивались не только интересы и будущее православной церкви в литовских землях, но и отношения Литвы с Москвой и Византией.

В октябре 1381 года Ягайло, которому великое княжение оставил его отец Ольгерд, был вынужден признать старшинство брата Ольгерда Кейстута, занявшего Вильну. Кейстут, ярый враг Тевтонского ордена, был тайным сторонником союза с Дмитрием Донским. Ягайло же вскоре получил от ордена существенную помощь (указание на его будущую прозападную ориентацию) и снесся с новым ханом Тохтамышем, правителем Золотой Орды, который в 1381 году выдал ему великокняжеский ярлык, что подразумевало по крайней мере номинальную зависимость Литвы от татар. [2] Вскоре (осенью 1382 года) Кейстут был разгромлен и по приказу племянника убит, а Ягайло вернул себе великокняжескую власть. Это событие означало, что желанный Киприаном союз между Москвой и Литвой против Тевтонского ордена на западе и татар на востоке не удается.

Перед лицом нового натиска татар Москва в военном и дипломатическом отношении оказывалась в изоляции.

В 1381 году Тохтамыш разбил Мамая и, при поддержке Тимура (Тамерлана), который подчинил себе всю азиатскую часть Монгольской империи, на время вернул татарам власть над Русью. Тщетно пытался Дмитрий Донской задобрить его дарами и посулами. В августе 1382 года татары опустошили Москву, оставленную и великим князем, и митрополитом Киприаном. Большинство русских княжеств, в том числе Тверское и Рязанское, подчинилось новому властелину. Казалось, что победа 1380 года была совершенно напрасной и что Русь находится в таком же подчинении у Орды, как в первой половине века.

Однако Монгольской империи теперь не хватало внутреннего единства и динамизма прошлого, а русские достаточно окрепли в политическом и военном отношении, чтобы помнить символическое значение Куликовской битвы; катастрофа 1382 года лишь замедлила, но не прекратила процесс освобождения.

1.  Дальнейшие неурядицы в митрополии

За свою долгую жизнь, Киприан, изощренный дипломат, преданный идее единой митрополии, дважды решался на действия, сомнительные с канонической точки зрения. Первым было его поставление в "митрополиты Киева, Руси и Литвы" при жизни Алексия. Хотя оно санкционировалось авторитетом почтенного патриарха Филофея, как проявление "крайней икономии", и Алексий с ним практически согласился, весной 1380 года враги Киприана попрекали его этим поставлением в константинопольском синоде. Второе и формально даже более сомнительное действие Киприан предпринял без всякой поддержки патриархата, по одному только приглашению великого князя Дмитрия: в мае 1381 года он занял кафедру Московской митрополии. Каким бы скандальным и ошибочным ни было с его точки зрения поставление Пимена в "митрополиты Киевские и Великой Руси" — оно было совершившимся фактом. Он сам в Константинополе согласился с этим назначением, приняв титул митрополита "Литвы и Малой Руси". А в 1381 году, когда политические обстоятельства неожиданно изменились, он занял место Пимена, которого Дмитрий заточил в тюрьму.
Официальная версия, выдвинутая великим князем, заключалась в том, что Пимен не был его кандидатом. [3]. Но после опустошения Москвы Тохтамышем обстоятельства вновь изменились. Объединение русских княжеств против татар не удалось. У Дмитрия, вернувшегося в разгромленную столицу, кроме нового договора с Ордой, не было иного выбора, а может быть и иных стремлений. В обмен на лояльность, Тохтамыш в конце 1382 года признал его великим князем Владимирским, хотя в Орде хорошо приняли и его старого врага Михаила Тверского: так была возобновлена старая татарская тактика разделения русских князей с целью господства над ними. [4] Со своей стороны, генуэзцы поспешили заключить новый альянс с Тохтамышем, чтобы обезопасить свои крымские поселения и торговые интересы в Сарае: в генуэзских архивах можно найти тексты договоров, заключенных между властями Кафы и представителями Орды в 1380, 1381 и 1387 годах. [5] В Константинополе друг и подопечный генуэзцев Андроник IV в 1381 году был признан соправителем и наследником Иоанна V, [6] так что для патриарха Нила и его синода давление властей — в сторону недопущения на Руси никаких попыток не подчиняться хану — стало неизбежно.

Если принять во внимание все указанные обстоятельства, то следующий этап карьеры митр. Киприана становится легко объяснимым. Дмитрию не нужен митрополит, который не годится в качестве признаваемого ханом полномочного представителя Византии, каковыми были Кирилл, Максим и Феогност. В самом деле, канонически положение Киприана было шатким, а политически он был персоной non grata для Тохтамыша, генуэзцев и константинопольских властей. [7] Когда Тохтамыш приближался к Москве, Дмитрий, видимо, сильно перепугался. "Слышав, что сам царь [т. е. хан] идет на него с всею силою своею, не ста на бои, ни противу
его поднял рукы, противу царя Тохтамышя, но поехал в свои град на Кострому".[8] Киприан пробыл в Москве несколько дольше, но в конце концов тоже оставил город. Будучи единственным в XIV веке митрополитом, который никогда не посещал Золотой Орды, Киприан не стремился повстречаться с Тохтамышем и не видел для себя будущего в Москве, подвластной татарам. Поэтому он бежал в Тверь. Осенью 1382 года Киприан ненадолго вернулся в Москву и был свидетелем приезда ханского посла Карача, который привез Дмитрию ханскую "милость", а фактически принял капитуляцию князя. После этого Киприан немедленно уехал в Киев. Через несколько дней московский великий князь "послал по Пимина по митрополита, и приведе его из заточениа к собе на Москву и приа его с честью и любовию на митрополию".[9] Впервые в Москве стал править особый митрополит "Великой Руси".

Первый год правления Пимена прошел, очевидно, относительно удачно. Пимен вполне подходил Тохтамышу и зимой 1382-1383 года посвятил для Сарая нового епископа Савву. [10] Годом позже получил от него епископское поставление св. Стефан Пермский. [11] Стефан был близким другом преп. Сергия, который всегда поддерживал Киприана, но, по-видимому, правление Пимена принял без особых возражений; во всяком случае, с княжеским двором отношения его оставались прежними. [12] Но почитаемый епископ Суздальский Дионисий и племянник самого преп. Сергия Симоновский игумен Феодор повели против Пимена яростную борьбу, которая закончилась его низложением. Эта кампания, впрочем, велась не в пользу Киприана — возможно потому, что им была известна неприемлемость Киприана для Дмитрия, да и канонически Пимен с 1380 года имел на Москву больше прав, чем Киприан. Дионисий и Феодор преследовали свои собственные цели, причем Дионисий опирался на политический сепаратизм нижегородских князей. Вмешательство Дионисия и Феодора и их поездка в Константинополь так все усложнили, что совершенно отчетливо выделить все действовавшие в этой обстановке факторы, среди которых несомненно были и политическое давление, и личные антипатии, и коррупция, а также каноническое право, по сохранившимся источникам невозможно. Кризис затянулся из-за расстояния, отделявшего Москву от Византии, где решался вопрос об административном статусе русской церкви и по очереди перебывали все заинтересованные лица.

В 1379 году Дионисий Суздальский, решительный противник Митяя, уже ездил в Константинополь, чтобы воспрепятствовать назначению последнего. Вернулся он только в январе 1382 года. Можно быть уверенным, что Дионисий, подобно Киприану и Феофану Никейскому, признал решение большинства синода патриарха Нила о поставлении Пимена. И патриархат оказал Дионисию значительные почести: суздальская епархия была возведена в ранг архиепископии, в ее юрисдикцию включили Нижний Новгород и Городок, а самому Дионисию было дано право ношения поли-ставриона, [13] которое ранее имел лишь новгородский архиепископ Василий. [14] Дионисий стал полунезависимым архиереем, следующим по рангу после митрополита и новгородского архиепископа; это повышало престиж нижегородских князей. [15] Такая честь оказывалась ему также в признание его ученых заслуг как проводника византийской религии и культуры на Руси. [16] В 1381 году Дионисий отправил из Константинополя на Русь с монахом Малахией Философом две точные копии знаменитой Одигитрии, которые и водворили в кафедральных соборах Суздаля и Нижнего Новгорода. [17] В 1382 году он привез с собой "страсти спасовы и мощи многих святых".[18] В качестве особого патриаршего посла он побывал в Новгороде и Пскове со специальным посланием патриарха Нила, обличающим ересь стригольников. [19] По приезде в Москву, Дионисий написал великому князю Дмитрию, сообщая о своем повышении и умоляя простить его за оппозицию князю (и Митяю) в 1379 году. [20] Из чего следует, что в это время, вольно или невольно, Дионисий с правлением Пимена примирился.

Однако в июне 1383 года архиепископ Дионисий, вместе с Симоновским игуменом Феодором, духовником великого князя, вновь отправился в Константинополь. Летописи несколько туманно дают понять, что они были посланы туда Дмитрием "о управленьи митропольи Русския".[21] Более точен греческий соборный акт 1389 года: он указывает, что Дионисий и Феодор привезли из Москвы готовое осуждение Пимена, в том числе грамоты, подписанные Дмитрием и другими русскими князьями, в которых Пимен обвинялся в получении митрополии обманным путем. Источники прямо не говорят, почему великий князь Дмитрий Иванович подверг Пимена опале и отправил в Константинополь Дионисия. Можно, однако, предположить, что он хотел под эгидой Москвы воссоздать единую митрополию в том виде, как она существовала в эпоху Петра, Феогноста и Алексия. Но кто же мог ее возглавить? Так как Пимен был неприемлем для Литвы, а Киприан - для Дмитрия, то реальным мог показаться третий вариант, а именно поставление во главе митрополии Дионисия, которого хорошо знали в Константинополе и почитали в России. Для этого, однако, требовалось формальное низложение и Пимена, и Киприана. Мы видели, что обвинение Пимена в прямом обмане было, пожалуй, несправедливо, и хотя акт 1389 года его подтверждает (поскольку разделяет точку зрения Киприана), в этом же акте вина неуклюже возлагается на "низложенного патриарха" (о χρημάτισα? πατριάρχη?) Макария, русских послов и архиепископа Дионисия. "Все это были только слова и прикрасы в речах Дионисия, но втайне он делал другое, лицемерно прельщая всех лживыми словами: под видом исправления недугуюшей и бедствующей русской церкви, коварно забирает в свои руки всю власть".[22]

Соборный акт 1389 года фактически отражает крайнюю запутанность в делах русской церкви, реальная ответственность за которую лежит на великом князе, честолюбивых русских иерархах и греческом патриархате, после смешения Филофея безнадежно ослабленном внутренними политическими распрями, давлением извне и растущей коррупцией. Он показывает также мучительный раскол русского монашества: и Киприан, и Дионисий с Феодором были друзьями или учениками преп. Сергия и поначалу одинаково разделяли идеологию православного единства и византийской имперской традиции. К 1383 году все они оспаривали друг у друга власть и почести, как византийские исихасты времен патриархов Филофея и Каллиста.

Составитель соборного акта 1389 года сознавал, как кажется, собственное лицемерие, не называя настоящих виновников русской церковной смуты.

Соборный акт излагает решение, принятое Нилом и одобренное императором: два греческих посла — митрополиты Матвей Адрианопольский и Никандр Ганский, [23] в сопровождении большой свиты имперских и патриарших  чиновников, должны  отправиться на Русь, проверить обвинения, выдвигаемые против Пимена, и, если понадобится, низложить его и поставить митрополитом Дионисия, — вслед за изложением следует признание, что решение "разъярило" русских, так что они "излили на всех нас поток многих ругательств, с прибавлением насмешек, обвинений и ропота", — и апологетически добавляется: русские все это "заслужили сами, сплетая ложь, составляя ковы, услаждаясь лукавством и совершая бесчисленные злые деяния через отправленных ими послов, — все это они складывают на нас!" Разумеется, скандальные события 1380-1384 гг. нанесли большой ущерб доверию и единству, которые были условием выживания "византийского содружества". Впрочем, отъездом полномочных византийских представителей дело далеко не кончилось.
Патриарх Нил, в предвидение низложения Пимена, вверил управление митрополией Дионисию, [24] и тот, по пути в Москву, прибыл в Киев. Конечной цели своего путешествия он так и не достиг: киевский князь Владимир Ольгердович, недовольный, очевидно, новшествами в управлении митрополией, схватил его и посадил в заключение. Дионисий умер в киевском заточении 15 октября 1385 года и был похоронен в Печерском монастыре. В конце концов его стали почитать как святого. [25] Тем временем византийское посольство достигло Москвы, нашло обвинения против Пимена справедливыми и лишило его сана. Но неудачливый иерарх решил продолжать борьбу. 9 мая 1385 года, переодевшись в светское платье, он через Сарай бросился в Константинополь искать справедливости. У него, очевидно, были сильные друзья, — скорее всего татары и генуэзцы, — так как патриарх Нил благосклонно выслушал его протест против небывалой процедуры суда (без права зашиты!) и позволил ему служить в сане епископа. [26] Тем временем вернулись и посланные в Россию греческие митрополиты. Их сопровождал Киприан, которого патриарх вызвал особой грамотой для окончательного суждения по вопросу, скорее всего, его самовольного переезда в Москву в 1381 году. [27]

Можно догадываться, какое давление оказывалось на патриархат и какие вставали перед ним трудности. Споры и интриги тянулись годами. Пимен и Киприан искали поддержки как при императорском, так и при патриаршем дворе до самого 1389 года. Но особенно удивительна роль игумена Феодора. В 1384 году он вернулся из Константинополя в Москву "великим архимандритом", причем Симоновский монастырь становился" ставропигиальным" (т. е. подчиняющимся прямо патриарху). [28] В 1387 году он опять поехал в Византию с новыми обвинениями против Пимена. [29] В этот период он пользовался дружбой и доверием Киприана. [30] Однако, поскольку "суд [над Пименом], вследствие некоторых обстоятельств того времени, замедлился до собрания, по распоряжению патриарха, канонического собора",[31] Феодор внезапно сделался единомышленником Пимена. Можно предполагать, что перемена, произошедшая в Феодоре, племяннике и любимом ученике преп. Сергия, была вызвана невозможностью добиться от патриарха Нила и его синода никакого твердого решения, но в отсутствие такового Пимен продолжал быть законным митрополитом "Киевским и Великой Руси". Все в Москве, в том числе и духовный отец Феодора преп. Сергий, так и считали его митрополитом, Дионисий же, другой претендент, был мертв, а Киприан оставался для Москвы персоной non grata. Можно сделать вывод, что Феодор — независимо от возможных личных соображений или притязаний — заботился о нормальном течении церковных дел в России, церковь нуждалась в митрополите и страдала от бессмысленных константинопольских отсрочек. Поэтому он мог думать, что дальнейшая борьба с Пименом вредна и погубна.

Соборный акт 1389 года, отражающий господствовавшую тогда официальную точку зрения, возникшее между Феодором и Пименом взаимное согласие истолковывает в очень отрицательном для них смысле. "Пимен и Феодор сделались единомышленниками, вступили в заговор между собой, дали друг другу клятвы и сделали некоторые взаимные обязательства, и, вступив в неподобные связи, бежали из Константинополя и тайно направились на восток", т. е. на завоеванную турками территорию. Так как они не послушались прямого императорского приказа и не явились на патриарший собор после требуемого каноном троекратного приглашения патриарха, то их заочно низложили и отлучили, для чего неожиданно набрался в синоде канонический кворум. Более того, Пимен — возможно, при участии греческих епископов подвластной туркам Малой Азии — поставил Феодора в архиепископы Ростовские. Оба отказались признавать санкции, наложенные синодом. И поскольку вскоре (1 февраля 1388 года) патриарх Нил умер [32] и патриарший престол пустовал почти год, они в июне 1388 года вернулись в Москву. [33] Пимен был вновь признан митрополитом и возглавил поставление нескольких епископов: Феогноста Рязанского (15 августа), Иоанна Новгородского (17 января 1389 г.) и Павла Коломенского (22 мая). [34] Позволительно предполагать, что он получил определенную поддержку со стороны традиционных сторонников митрополии "Великой Руси": татар, генуэзцев и турок. Что касается Феодора, то законность его посвящения никогда не подвергалась сомнению. Имя его стоит первым среди имен русских епископов, присутствовавших при торжественном возвращении митр. Киприана в Москву весной 1390 года. [35] И на своей архиепископской кафедре он оставался до самой смерти, последовавшей 28 ноября 1394 года. [36]

Пимен не был так счастлив. Его беспокоили отношения с патриархатом. В январе 1388 года в Константинополе интронизировали нового патриарха, Антония. Пимен узнал, что он подтвердил решение Нила о его низложении, и 13 апреля того же года отправился в третье и последнее путешествие в Константинополь. [37] Эта поездка подробно описана Игнатием Смоленским, одним из клириков епископа Михаила Смоленского, который сопровождал митрополита, [38] и в недавно изданном послании патриарха Антония. Многочисленность непоследовательных и противоречивых решений, принятых во время патриаршества Нила, могла дать Пимену надежду на то, что и решение Антония тоже не является окончательным. По дороге Пимен остановился в Рязани, где по предварительной, очевидно, договоренности собрались русские епископы, в том числе епископ Рязанский, [39] Савва Сарайский, Феодор Ростовский, Евфросин Суздальский, Исаакий Черниговский и Даниил Звенигородский. Их отношение к Пимену не совсем ясно, но в конце концов не только Пимен, но и Феодор, Евфросин и Исаакий отправились в Константинополь, явно надеясь раз и навсегда решить вопрос о митрополии. [40]

Когда Пимен и его спутники спускались по Дону, их задержали в Тане (Азов) генуэзцы ("фрязе"), потребовавшие от митрополита уплаты долгов. Этими деньгами, вероятно, оплачивалось еще его посвящение в 1380 году, а может быть и по каким-то другим поводам московская "великорусская партия" одалживалась у генуэзцев. [41] Генуэзцы забрали у Пимена много денег ("довольну мзду приемше") и отпустили его. Именно во время пребывания в Азове кончился временный союз Пимена с Феодором Ростовским: последний был схвачен и брошен в генуэзскую тюрьму, а его имущество конфисковано. [42] Не желая более поддерживать Пимена, Феодор сумел независимо от него достичь Константинополя и присоединился к партии Киприана.

Пимен переплыл Черное море и остановился в Синопе; в конце мая 1389 года он наконец добрался до окрестностей Константинополя. От посланных в город Пимен узнал, что патриарх Антоний решительно отказывается отменять акт о низложении, принятый в конце 1387 года Нилом и подтвержденный в феврале 1389 г. [43] Пимен, несмотря на безнадежное, казалось бы, положение, не отчаивался: он остался в подвластной туркам Астрабике, а затем перебрался в Халкидон. Турки и генуэзцы относились к нему благосклонно. Он, должно быть, надеялся на коренные политические перемены в Константинополе: так как в июне 1389 года сербы были разгромлены на Косовом поле, то реальным становился и скорый захват самого Константинополя. Кроме того, Пимен мог знать, что турки и генуэзцы готовятся вновь свергнуть престарелого императора Иоанна V и посадить на трон его внука Иоанна VII, сына Андроника IV. Это действительно произошло в апреле 1390 года, за чем последовало непродолжительное патриаршество низложенного ранее Макария, который в 1376-1379 годах поддерживал идею создания отдельной митрополии "Великой Руси".[44] Все эти события подробно описаны монахом Игнатием, который пробыл в Византии до весны 1390 года.

Однако Пимен этой весны уже не увидел. Он через посредство епископа Михаила Смоленского тщетно искал справедливости у патриарха Антония, трижды, как требует канон в случаях низложения, вызывался в синод, причем обвинителями выступали Киприан и Феодор. Пимен отказался явиться на суд и опять был низложен заочно. [45] В сентябре 1389 года Пимен умер в Халкидоне, находясь, очевидно, в состоянии психологической депрессии. Его похоронили в Галате, оплоте генуэзцев, где в 1380 году погребли также и Михаила-Митяя. [46] Проживи он чуть дольше, патриарх Макарий, вполне возможно, восстановил бы его на митрополичьем престоле.
Чем же, пока совершались эти бурные события, занимался митрополит Киприан?

Мы помним, что его вызвали в Константинополь и он прибыл туда вместе с двумя греческими митрополитами (Матвеем Адрианопольским и Никандром Ганским) осенью 1385 года. Патриарх Нил намеревался судить и его, возможно, за то, что в 1381 году Киприан занял митрополичью кафедру в Москве. Но Нил и его синод бесконечно оттягивали решение, может быть, из-за того, что и у Пимена, и у Киприана имелись сильные покровители. На стороне Пимена были Дмитрий Донской, Золотая Орда, генуэзцы и турки. Киприан, по-видимому, пользовался расположением императора Иоанна V, вернувшегося на склоне лет к взглядам, которые ранее проповедовал его тесть Иоанн Кантакузин и патриарх Филофей. Его сын Андроник IV и внук Иоанн VII в борьбе с ним прибегали к поддержке генуэзцев, которых в прошлом сам он использовал против Кантакузина. Поэтому неизбежно было старому императору искать поддержки у венецианцев и утешения в прочных установлениях православной церкви. Его путешествие в Рим в 1369-1370 гг. и обращение в латинскую веру теперь были замечательным образом совершенно забыты. Покровительство императора, оказываемое Киприану, объясняет, возможно, не только долгую пассивность патриарха Нила и его синода в 1385-1388 гг., но и то, что Киприан присутствовал на патриарших синодах в качестве "митрополита Русского". [47] Киприан жил в Студийском монастыре, где имелась богатейшая библиотека греческих и славянских рукописей, которая могла удовлетворить потребность в умственной деятельности. Если Киприан назывался митрополитом "Русским", то значит после смерти Алексия он считал себя — в силу решения патриарха Филофея — законным его преемником. Это показывает и автограф Киприана на "Лествипе" преп. Иоанна Лествичника, славянский перевод которой он собственноручно переписал: "В лето 6895 (1387), 24 апреля, настоящую книгу закончил в Студийском монастыре Киприан, смиренный митрополит Киевский и всея Руси".[48] После того, как 29 мая 1387 года Киприан кончил свою работу, император Иоанн V официально предложил синоду отложить каноническое разбирательство его дела на год, чтобы митрополит мог выполнить для императора одно дипломатическое поручение. Синод единодушно принял предложение, с условием, что Киприан воздержится от вмешательства в церковные дела "Великой Руси".[49] Это решение ясно показывает, что Киприан, даже находясь под судом, сохранял прекрасные отношения со двором Иоанна V и все еще претендовал на управление всей Русью, хотя эту претензию и нельзя было удовлетворить, потому что великий князь Дмитрий Иванович поддерживал Пимена. Что до дипломатической миссии, порученной Киприану, то можно предположить, что она была связана с династическим союзом Польши и Литвы, который был заключен в 1386 году и определял будущее положение православной церкви в западных областях Руси. [50]

Киприан вернулся в Византию, когда патриарх Нил уже умер (1 февраля 1388 года). [51] В январе 1389 года на долго пустовавший престол был возведен Антоний — человек, преданный старой идеологии имперского единства, друг Иоанна V. [52] Один из первых актов патриарха Антония (февраль 1389 года) подтверждал права Киприана на митрополию "Киевскую и всея Руси" (т. е. снимал с него все обвинения) и низлагал Пимена. Все предыдущие постановления патриархата, которые шли вразрез с линией Киприана, были либо признаны незаконными (как принятые при низложенном χρηματίσαντο? — патриархе Макарии), либо отменены, потому что русские послы в 1379-1380 гг., при поставлении Пимена, как предполагалось, ввели патриарха Нила в заблуждение. [53] Императору Иоанну V воздавались соответствующие почести за неожиданно обнаруженную им преданность идее единства русской митрополии и поддержку, оказанную Киприану. ("Этим прежде всего озабочен высочайший и святой мой самодержец, оберегатель и защитник права и пользы").

Впрочем, в феврале 1389 года на пути Киприана все еще стояли существенные препятствия: противодействие Дмитрия Донского и пребывание в Москве Пимена. Вскоре эти препятствия исчезли: 19 мая 1389 года умер Дмитрий, а в сентябре того же года — Пимен. [54] Русские епископы и духовенство, сопровождавшие Пимена в Константинополь, перешли на сторону Киприана. Вопрос о законности епископских посвящений, произведенных Пименом после отлучения патриархом Нилом, не поднимался — даже в случае с Феодором Ростовским. Другой ставленник Пимена - Евфросин Суздальский — получил подтверждение привилегий, дарованных его несчастливому предшественнику и духовному наставнику Дионисию: ему был пожалован титул архиепископа, а в состав епархии включены Нижний Новгород и Городец. [55]

1 октября 1389 года Киприан, наконец, выехал в Россию, предварительно щедро одарив византийских чиновников. [56] Восточным путем, через подвластные татарам земли, он не поехал, а выбрал путь через Белгород (Аккерман) и Киев. В 1390 году, в третье воскресенье Великого поста (6 марта), он прибыл в Москву. Летопись следующим образом описывает это событие:
"В лето 6898 (1390) прииде Киприан митрополит из Царяграда на Русь, а с ним вкупе приидоста два митрополита Гречина", Матвей Адрианопольский и Никандр Ганский, [57] а с ними Феодор, архиепископ Ростовский, Евфросин епископ Суздальский, Михаил епископ Смоленский, Исаакий, епископ Черниговский, Иеремия Грек, епископ Рязанский. "Киприан на Москву прииде из Киева на свою митрополию в великое говение на средокрестнои недели", т. е. в Крестопоклонное воскресенье великого поста. "Князь же великий Василеи Дмитриевич срете его с своею материю с княгинею с великою, и с братиею, и з бояры, и со всеми христианы"...[58]

Не приходится, кажется, сомневаться в том, что в 1390 году Киприан смог обеспечить себе практически единодушное признание, в том числе со стороны бывших друзей Пимена. На примере Феодора Ростовского мы видели, что принципы канонической икономии позволили признать все поставления, совершенные Пименом в момент формального отлучения. Впечатляющая ученость Киприана, его интеллектуальные и дипломатические дарования, близость к монашеству и великому Сергию Радонежскому — все это выгодно отличало его от Михаила-Митяя и Пимена, которых великий князь Дмитрий Иванович пытался поставить во главе отдельной "митрополии Великой Руси". При Киприане произошло воссоединение митрополии Киевской и всея Руси, и вскоре в нее вновь вошли отдаленные галицкие епархии. Будучи личностью сильной, Киприан (по крайней мере, в течение некоторого времени) продолжал служить идее "византийского содружества". Однако радикальные религиозно-политические сдвиги, которые в 1386 году произошли в литовских землях, существенно изменили условия управления митрополией "всея Руси" и создали почву для напряженности в будущем.

2.  Кревская уния

За время правления Гедимина и Ольгерда великое княжество Литовское превратилось в обширную державу с этнически смешанным населением, большая часть которого считала себя "Русью". Язычество великого князя Литовского быстро превращалось в анахронизм. Впоследствии русские летописи назовут всех сыновей Ольгерда православными и будут утверждать, что сам Ольгерд перед смертью крестился и принял постриг. [59] Однако намерение Ольгерда стать объединителем Руси столкнулось с планами Москвы, которая пользовалась авторитетной поддержкой Византии и православной церкви. С запада Литва постоянно испытывала угрозу Тевтонского ордена и соперничала с Польшей за обладание "Малой Русью", вернее, Волынью, поскольку значительная часть Галича уже входила в состав Польши. Кроме того, власть Ягайло оспаривал его дядя Кейстут. Когда Кейстут по приказу Ягайло был убит (1382 г.), его сын Витовт (Витольд) не оставил отцовских притязаний. Выше мы видели, что некоторые советники Ягайло, в их числе митрополит Киприан, склоняли его к союзу с Москвой. Одним из самых смелых замыслов промосковской партии в Литве было намерение устроить брак Ягайло и дочери Дмитрия Донского. [60]  Этот план, способный изменить ход истории, так и не осуществился. После разорения Москвы Тохта-мышем (1382 г.) великий князь Дмитрий Иванович вновь вступил в договор с Ордой, а Киприан утратил власть над "всею Русью". В любом случае, личные амбиции Ягайло и его антимосковские настроения трудно было совместить с притязаниями Дмитрия и антилитовскими настроениями в Москве. Поэтому вполне понятно, что Ягайло ухватился за неожиданно открывшуюся перед ним возможность стать польским королем: в качестве такового, он получал бесспорное преимущество над другими князьями из дома Гедимина и становился правителем обширного государства, объединяющего Польшу и Литву; совершив необходимый для этого переход в латинство, как в свое время его дед Гедимин, он мог надеяться, что папа защитит его от тевтонских рыцарей.

Тайные переговоры с поляками начались еще в 1383 году и 14 августа 1385 года увенчались подписанием в Крево, близ Вильно, документа, по которому Ягайло обязывался жениться на одиннадцатилетней дочери Людовика Венгерского Ядвиге (которая 15 октября 1384 года была коронована на польский престол; ее отец умер 11 сентября 1382 года) и стать королем. Ягайло обещал также, что он сам, его братья, родственники и вся знать примут католичество. Ягайло давал слово "навеки воссоединить свои собственные земли — Литву и Русь — с короной царства Польского".[61]

В феврале 1386 года в Кракове состоялся ряд торжественных церемоний: 15 февраля Яков-Ягайло, будучи православным христианином, был перекрещен и получил имя Ладислас (Владислав); 18-го он женился на королеве Ядвиге; 4 марта он был коронован. [62] Новый режим формально не устранял феодальной раздробленности, характерной для Литвы: русские и литовские князья, которые считались вассалами литовского князя, теперь присягнули ему как польскому королю. [63] Из братьев и кузенов Ягайло были перекрещены только Витовт, Скиргайло и Свидригайло, а остальные Гедиминовичи остались православными. [64] Скиргайло стал королевским наместником в Литве.

Здесь нет возможности подробно анализировать сложившуюся в результате новую политическую ситуацию; укажем только на очевидные последствия Кревской унии для сохранности византийской культурной традиции и православной церкви, которая как раз и была основным проводником этой традиции в Восточной Европе: господствующая католическая монархия вскоре начала оказывать на русскую и литовскую знать культурное, политическое и экономическое давление с целью заставить ее принять польские обычаи и нравы. Привилегиями наделялась только католическая знать. Более того, как мы видели, практика, усвоенная в XIV веке воинствующим латинством в Центральной и Восточной Европе — особенно венгерским и польским королями, — состояла в отождествлении схизматиков с язычниками и перекрещивании перешедших из православия, так что православное население Литвы немногого могло ждать в отношении сохранения своей религиозной и культурной самобытности. [65] Все историки признают религиозное рвение новообращенного короля Ягайло, даже те, кто считает Кревскую унию шагом культурно-прогрессивным: "Ягайло, — пишет О. Галецкий, — осуществил обещанное им обращение своего [литовского] народа... В Вильно... он основал католический собор, в 1387 году щедро наделил разными привилегиями епископа, создал несколько приходов и запретил на будущее смешанные браки между литовцами, о которых предполагалось, что все они должны стать католиками, и православными русскими, которым разрешалось исповедовать свою веру".[66] Когда в 1385-1386 годах готовилась Кревская уния, митрополит Киприан находился в литовских землях, но, по всей видимости, не имел возможности изменить ход событий. Можно, однако, быть почти уверенным, что в 1387 году Киприан отправился на запад, чтобы нейтрализовать эффект, произведенный браком Ягайло и его изменой православию. Киприан вел переговоры с Витовтом и готовил союз между ним и великим княжеством Московским. Посетив в 1387 году Киев, он встретился со старшим сыном и наследником Дмитрия Ивановича Василием Дмитриевичем, которого в 1382 году послали в Орду заложником, но в 1385 году он либо бежал, либо его освободили. Длительное пребывание Василия на территориях Литвы (1385-1387 гг.) было, конечно, подготовкой к будущему союзу с Витовтом, который устраивал Киприан. В любом случае, в 1387 году Василий, при посредстве "старейшего боярина", был вызван отцом назад и в январе 1388 года прибыл в Москву в сопровождении литовских чиновников. [67] Эти факты говорят о том, что велись переговоры, которые 9 января 1391 года, уже после возвращения Киприана в Москву, завершились браком между Василием, который сменил отца на престоле великого княжения Владимирского, и дочерью Витовта Софьей. [68]

Витовт, ставший впоследствии великим князем Литовским, до самой смерти (1430 г.) добивался независимости Литвы, вынашивая также широкие экспансионистские замыслы. [69] Изначальное соперничество с Ягайло заставило его прибегнуть к помощи Тевтонского ордена. Там он был крещен в католичество, но впоследствии принял православие с именем Александра. В 1386 году его вместе с Ягайло опять перекрестили в католичество. В 1392 году польский король был вынужден признать его автономию в качестве хозяина Литвы. Витовт, в тесном союзе со своим зятем Василием Московским, мечтал освободить Русь от татарского ига и осуществить замыслы Ольгерда — объединение Руси под литовской эгидой. Приютив у себя изгнанного из Орды Тохтамыша, он выступил против Тимура, но в 1399 году был разбит на реке Ворскле. Эта катастрофа заставила его удовольствоваться независимым положением в рамках польско-литовского сообщества, главой которого считался король Ягайло. Витовт и Ягайло совместно нанесли сокрушительное поражение Тевтонскому ордену в битве при Танненберге (или Грюнвальде) — 1410 год. Но сближение с Ягайло означало для Витовта разрыв с Москвой. Поэтому Витовт, как когда-то Ольгерд, попытался добиться автономии православных епархий своего государства от митрополита Киевского, находившегося в Москве (см. посвящение Григория Цамблака, 1415-1419 гг.). Но сепаратизм Витовта оказался нежизнеспособным, и в XIV веке
польско-литовское  сообщество  стало  развиваться  в направлении к монолитной католической монархии.

3. МитрополитКиприан и упрочение связей с Византией

Кревская уния радикально изменила расстановку сил в Восточной Европе. История длительного и бурного правления Витовта показывает, что Литва больше не могла претендовать на наследие Киевской Руси: культурная и религиозная зависимость от польской короны устраняла Литву как серьезного соперника Москвы. При этом усилия митрополита Киприана, как главы церкви "всея Руси", не дали развиться в Москве узко-эгоистическим настроениям, которые возникли в правление Дмитрия Донского. Митрополит был глубоко озабочен судьбой православной церкви в Пзльше и Литве и всегда настаивал, что "Русь" включает Галич, Владимир-Волынский, Луцк, Смоленск, а также Новгород, Москву и Владимир на Клязьме. Для него это единство было прежде всего церковным, сохранить его и укрепить можно было только мирным путем, при возможности — заключив союз между Москвой и Литвой. Поэтому для него естественно было способствовать брачным связям потомков Ивана Калиты и Гедимина. В то же время, будучи ставленником Константинопольского патриархата, Киприан проводил ту идею, что повсюду и везде православные христиане должны хранить верность универсальному христианскому содружеству с центром в Византии. Личная преданность этой идее позволяла, по крайней мере символически, апеллировать к высшему авторитету. К несчастью, Константинополь редко мог предложить какую-либо реальную помощь или административные указания: Киприан был более способным и опытным деятелем, чем любой из византийских патриархов после Филофея. Авторитет "царицы городов" стал в основном символическим, но Киприан прекрасно умел использовать символы.

Прибыв в Москву, Киприан скоро сумел примирить своих сторонников со сторонниками Пимена. В июне 1390 года, в Твери, он низложил тверского епископа Евфимия, поставленного еще святителем Алексием,- его сопровождали не только два греческих митрополита, приехавших с ним из Константинополя, но также епископы Михаил Смоленский и Стефан Пермский, которых поставил Пимен. [70] На тверскую кафедру Киприан поставил своего протодиакона Арсения.

В первые годы пребывания на московской митрополичьей кафедре Киприан трижды обращался за прямой поддержкой к Константинопольскому патриархату: речь шла о церковных делах Новгорода, Суздаля и Галича. Во всех трех случаях местные епископы использовали административные неурядицы предыдущих лет, чтобы получить от патриархата определенные привилегии и тем добиться большей независимости от митрополита. Киприан намеревался положить этому конец.

Как мы видели ранее, предстоятелю новгородской церкви Василию Калике был пожалован сан архиепископа и право ношения полиставриона. [71] Таковы были драгоценные внешние символы фактической автономии Новгородской епархии, где архиепископ избирался по жребию из трех кандидатов, выдвинутых местным духовенством и мирянами. [72] Впрочем, некоторые признаки церковной зависимости Новгорода от митрополита еще оставались, например, митрополиту принадлежало право апелляционного суда. В 1385 году новгородцы отказали Пимену в осуществлении этого права и поклялись не обращаться больше к суду митрополита. Это означало значительный денежный ущерб для митрополичьей казны, но шаткое положение Пимена не позволило ему тягаться с новгородцами. А митрополит Киприан в 1389 году, еще в Константинополе, испросил у патриарха Антония увещательную грамоту к новгородцам, в которой им предписывалось соблюдать установленные обычаи. [73] Прибыв в Москву, он в начале 1392 года посетил Новгород, но встретил унизительный отказ. Новгородцы только что заключили выгодный торговый договор с Тевтонским орденом и решились примириться с неудовольствием митрополита и даже отлучением. [74] Киприан немедленно отправил к патриарху с жалобой специального посла Дмитрия Афинянина, со своей стороны отправили в Константинополь некоего Кирилла и новгородцы, просившие признания их автономии. Новгородцы угрожали даже в противном случае принять латинскую веру. [75] В ответ патриарх Антоний прислал два суровых письма. Оба были доставлены осенью 1393 года византийским посольством, с которым прибыли архиепископ Вифлеемский Михаил и Алексий Аарон, член ближайшего окружения императора Мануила II. [76] Патриарх обращался к Иоанну Новгородскому как к простому "епископу" (επίσκοπε του Μεγάλου Νοβογραδί ου), подчеркивал вселенский характер своей власти (ή σύνοδο?... προνοουμένη των απανταχού τη? οικουμένη? χριστιανών), подтверждал наложенное Киприаном отлучение и призывал новгородцев к покаянию. [77] Если новгородцы и подумывали "принять латинскую веру", то осуществить это намерение возможности у них не оказалось: не только на их земли вторглось московское войско, так как "Великий Новгород написал грамоту не ездить к Московскому митрополиту" (речь идет о решении новгородцев не обращаться к митрополиту за апелляционным судом), но вскоре между Василием и Витовтом был заключен новый союз, который обеспечивал присутствие в Новгороде князей обеих правящих династий. Новгородцы отослали спорную грамоту Киприану, который снял отлучение. [78] Однако когда на Пасху 1395 года Киприан вместе с патриаршим послом надолго отправился в Новгород, он так и не сумел добиться своего, однако на этот раз воздержался от применения канонических санкций. [79] Москве угрожал Тимур, и от князя Василия Дмитриевича нельзя было ждать политической или военной помощи. Новгородского архиепископа Иоанна несколько раз вызывали в Москву, даже продержали его там три года, но упрямые новгородцы сумели отстоять свои свободы. Еще и преемник Киприана митрополит Фотий безуспешно добивался своих судебных прав. [80] Так что свободолюбивый торговый Новгород не уступал чрезвычайной власти Киприана, опиравшейся на княжеские дома Москвы и Вильны, а также престиж вселенского патриархата.

Второй случай, потребовавший прямого вмешательства Византии в русские дела, был связан с Суздальской епархией. Киприану явно не нравилось, что в 1382 году патриарх Нил, в качестве привилегии Дионисию Суздальскому, присоединил к Суздальской епархии такие значительные города, как Нижний Новгород и Городец, и что преемник Дионисия Евфросин в 1389 году получил подтверждение этой привилегии. Киприан написал в Константинополь, что притязания Дионисия в 1382 году были необоснованны, что Нижний Новгород и Городец никогда формально в Суздальскую епархию не входили, что управление ими было только временно поручено Дионисию святителем Алексием и что в 1382 году патриарх Нил утвердил это решение только потому, что не было "единого, общего митрополита русского" (έπει ouu μητροπολίτη? ουκ ην 'Ρωσία? καθολικό?). Соответственно, теперь Нижний Новгород и Городец должны быть возвращены митрополит. [81] В итоге, Михаилу Вифлеемскому и Алексию Аарону поручили расследование, и они вынесли решение, благоприятное для митрополита. Киприан настойчиво, как в свое время Феогност, утверждал свою власть в качестве единственного "кафолического митрополита" на Руси и постоянно подавлял центробежные тенденции, возникшие в беспокойные времена Алексия и Пимена.

Наконец, Киприан обращался за помощью в Константинополь для решения старой проблемы отдельной Галицкой митрополии. Кафедра пустовала с 1391 года. [82] В это время православная церковь в Галиции подвергалась сильному нажиму со стороны католиков: резиденцию митрополита перенесли за пределы Галича, а в городе утвердился католический епископ. [83] Патриархат назначил управлять митрополией (включая также Молдавию) иеромонаха Симеона. Молдавские православные господари Драга и Балица были особо указаны в качестве покровителей православия в Молдавии и Галичине, в предпочтение католическому королю Ягайло. [84] Недуги церкви в этих местах усугубились деятельностью авантюриста Павла Тагариса, который, пользуясь замешательствами времени, разъезжал по Палестине, Сирии, Малой Азии, Грузии и Балканам, посвящая епископов, так как выдавал себя за константинопольского патриарха. [85] Тагарис "посвятил" в епископы и Симеона, и тот позднее вынужден был в этом покаяться. [86] Конечно, расстояние и разные политические препятствия исключали управление этой областью из Константинополя, так что, учитывая обстоятельства, легко понять желание Киприана вновь подчинить Галич юрисдикции митрополита Киевского и всея Руси. Но в 1391 году у него неожиданно появился соперник: с согласия Ягайло, Галицкой митрополией стал управлять луцкий епископ Иоанн Баба, несмотря на протесты соседнего епископа Владимира-Волынского. [87]

Киприан написал об этом в Константинополь, а в 1393 году отправился в Византию и сам Иоанн. "Галич дан мне королем, — писал он синоду, — который есть местный государь и властитель, мне недоставало только благословения патриарха". [88] Самозванец был наказан и низложен и патриархом, и Киприаном. Последний, посетив Литву в 1396 году, посвятил нового епископа Луцкого Феодора. [89] Но Иоанн Баба еще несколько лет пользовался как будто в Галиции поддержкой Ягайло. Однако в 1397 году патриарх Антоний назначил митрополита Вифлеемского Михаила, — который, насколько известно, знал славянский язык, — экзархом Галича и "Мавровлахии".[90] Патриарх просил также короля Ягайло прогнать Иоанна Бабу из Галиции и признать временные полномочия Михаила Вифлеемского, имея в виду перспективу назначения на Галицкую митрополию другого кандидата. Тем временем, Киприан пытался присоединить Галич к Киевской митрополии и даже распространить свою власть на Молдавию. За это Антоний сделал ему выговор и вновь подтвердил решение патриарха Филофея 1370 года: обе провинции — Мавровлахия и Галич — должны управляться архиереями, назначаемыми из Константинополя, а не из Киева или Москвы. [91]

Нереалистический консерватизм патриарха  Антония должен был разочаровать Киприана. Разве патриархат мог защитить интересы церкви в Восточной Европе лучше, чем он сам? В любом случае, решение патриарха о Галиче осталось мертвой буквой: из источников исчезают упоминания о "митрополии", и только в 1414 году епископ Галицкий Иоанн, — который, очевидно, был лишен титула митрополита, — присутствовал на соборе, созванном Витовтом для избрания особого митрополита Киевского Григория Цамблака. [92] Очевидно, силы Киприана и его преемника Фотия, при том, что оба были убежденными поборниками морального престижа Византии, оказалось достаточно, чтобы распространить свою власть на Галицию, даже и в разрез с пожеланиями патриархата.

Лучше всего этот дух инициативы и фактической независимости, соединенной с верностью символическому значению византийской имперской системы, виден на примере отношений митрополита Киприана с Ягайло и Витовтом. Характерно, что за шестнадцать лет пребывания на кафедре в Москве (1390-1406 гг.) Киприан ни разу не посетил ни Золотой Орды, ни Константинополя, зато дважды подолгу бывал в землях королевства Польского — в 1395-1397 гг. и в 1404-1405 гг. [93] Главной его заботой явно было сохранение там православия, и, преследуя свою цель, Киприан действовал смело и даже дерзко, используя свои личные отношения с польским королем и литовским князем, которые продолжали уважать его, несмотря на обращение в католичество.

На пасху 1396 года великий князь Василий Дмитриевич мирно посетил занятый литовцами Смоленск (событие немыслимое в правление Дмитрия Донского), где встретился с Витовтом. Киприан сопровождал московского князя и посвятил для Смоленска нового епископа. [94] В западных и южных областях митрополии Киприана ждали неотложные дела. Со времени Кревской унии там нагнеталась политическая и религиозная напряженность. Афонский монах Фома, наместник митрополита в Киеве, был замешан в убийстве князя Скиргайло, совершенном зимой 1397 года. Скиргайло, обратившийся в католичество брат короля Ягайло, потерял свою власть в Литве и в качестве компенсации получил Киев, где сел на место православного князя Владимира Ольгердовича. [95] Может быть, он пал жертвой православного фанатизма, может быть тут была политическая интрига, но Киприана, находившегося тогда в Литве, это никак, по всей видимости, не коснулось, он продолжал, пользуясь своей дружбой с польским королем, добиваться распространения своей юрисдикции на Галич и даже Молдавию, где церковные дела были в большом беспорядке. Именно в это время, также по соглашению с королем Ягайло, он выдвинул чрезвычайный проект созыва "в России" — т. е. почти наверняка в Литве — вселенского собора для соединения церквей.

Здесь не место пересказывать унылую и тягучую повесть разных попыток начать переговоры о соединении византийской и римской церквей, имевших место в эпоху Палеологов. В общем шаблон был один и тот же: за военную помощь против турок папы требовали объединения церквей без всяких предварительных условий. Это требование было принято императором Михаилом VIII и, на короткое время (1369-1370), Иоанном V, но желанной помощи так и не последовало. Большинство византийцев, мнение которых выражали главным образом император Иоанн Кантакузин и паламитская монашеская партия, смотрело на торопливые политические попытки достичь соединения церквей очень скептически и предлагало созвать собор, на котором обе стороны смогут свободно высказаться. Но идея собора, который подвергнет обсуждению вероучение римской церкви, не нравилась папам. [96] Так что Киприан, предлагая провести собор в "России", поступал в полном согласии со взглядами своего наставника, покойного патриарха Филофея, и византийских монахов-исихастов. Кроме того, сокрушительное поражение, которое потерпел под Никополисом (сентябрь 1396) венгерский король Сигизмунд, отозвавшийся на византийский призыв о помощи, должно было породить ощущение неотложной необходимости такого собора: если христианский мир не объединится против наступающего ислама, то Константинополь обречен. Действительно, в том же 1395 году султан Баязид начал прямую осаду города, которая длилась восемь лет, так что созвать собор в Константинополе было невозможно, и "Россия" могла показаться вполне приемлемым вариантом.

Мы знаем об этом проекте благодаря посланиям патриарха Антония королю Ягайло и самому Ки-приану. Оба датируются январем 1387 года. [97] Ответ Константинополя был отрицательный: Россию не сочли подходящим местом для созыва вселенского собора, кроме того, следовало прежде всего снять осаду Константинополя. Патриарх торопил Ягайло соединиться в новом крестовом походе с Сигизмундом Венгерским, который, после Никополя посетив Византию, обещал вновь выступить в марте. Киприана патриарх поощрял оказывать влияние на "друга" митрополита — польского короля (φίλο? σου πολύ? έ'στιν ό κράλη?). [98]

Здесь видна, с одной стороны, лишенная реализма, трагическая беспомощность константинопольских правителей, а с другой — вновь обретенная уверенность киевского митрополита, который высоко ставил свою церковь и отводил ей роль естественного центра христианского мира. В ярком воображении Киприана - тоже, как оказалось, нереалистичном — даже неприятный факт перехода Ягайло в латинскую веру обращался ко благу православия, ибо благодаря этому факту на территории Польского королевства, где православие и римский католицизм жили бок о бок, можно было созвать собор, на котором встретятся восток и запад. На таком соборе, как вместе с ведущими константинопольскими богословами думал Киприан, победа православия над латинскими "новшествами" по крайней мере становилась возможностью, и поэтому положение православия в королевстве Польском — как и в других местах — могло коренным образом измениться. [99] Возвышаясь над местными политическими интересами Москвы, Польши и Литвы, Киприан думал вселенскими категориями, в высокой традиции византийской мысли.

Во время кризиса, который помешал ему занять митрополичью кафедру в Москве (1381-1389 гг.), Киприан, по всей видимости, пользовался деятельной личной поддержкой Иоанна V. [100] В престарелом императоре, — а позже, когда тот умер (16 февраля 1391), в его прославленном сыне Мануиле II (1391-1425 гг.), который "имел все данные для того, чтобы во многих отношениях стать одним из величайших византийских императоров",[101] Киприан продолжал видеть олицетворенного вождя православной ойкумены, без которого не могло осуществиться единение христианских сил против ислама. Избрание патриарха Антония и последовавшее назначение Киприана были, по всей видимости, обусловлены личным вмешательством императора Иоанна V: соборный акт 1389 года неоднократно напоминает, что "высочайший и святой самодержец" заботится о единстве русской митрополии, управляемой Киприаном, и издал по этому поводу специальный хрисовул. [102] Именно в этом контексте следует понимать известное послание патриарха Антония московскому князю Василию Дмитриевичу, написанное и привезенное в Москву в 1393 году ¡Михаилом Вифлеемским. [103] Патриарх получил известие (несомненно, через Киприана), что московский князь противится поминовению византийского императора за литургией. "Говорят, — писал патриарх, — ты не позволяешь митрополиту поминать божественное имя царя в диптихах... и говоришь: "Мы-де имеем церковь, а царя не имеем и знать не хотим". Это нехорошо". Патриарх напоминает, какую роль императоры прошлого играли в созыве соборов и установлении церковных правил, и заключает так: "За все это они имеют великую честь и занимают высокое место в церкви. ... До настоящего дня царь получает то же самое поставление от церкви, по тому же чину и с теми же молитвами помазуется великим миром [104] и поставляется царем и самодержцем ромеев, то есть всех христиан. На всяком месте, где только именуются христиане, имя царя поминается всеми патриархами, митрополитами и епископами... И самые латиняне, не имеющие никакого общения с нашей церковью, и те оказывают ему такую же покорность, какую [оказывали] в прежние времена, когда находились в единении с нами. Тем более обязаны к этому православные христиане; и если язычники окружили землю царя, то христианам не следует презирать его за это; напротив, это самое да послужит для них уроком смирения... Невозможно христианам иметь церковь, но не иметь царя. Ибо царство и церковь находятся в тесном союзе и общении между собою, и невозможно отделить их друг от друга. Тех только царей отвергают христиане, которые были еретиками, неистовствовали против церкви и вводили развращенные догматы, чуждые апостольского и отеческого учения. А высочайший и святой мой самодержец [Мануил II], благодатию Божию, есть [государь] православнейший и вернейший поборник, защитник и отмститель церкви; поэтому невозможно быть архиереем и не поминать его [имени]".

Правда ли, однако, что послание Антония, — которое до сих пор (и вполне резонно) цитируется в качестве яркого образчика византийского политического и религиозного универсализма, - было спровоцировано новым всплеском русского сепаратизма, как то следует из буквального прочтения текста? Со стороны Василия Дмитриевича такой идеологический выпад был бы весьма неожиданным. Вот его отец, Дмитрий Иванович, действительно постоянно сопротивлялся провизантийской политике Киприана и монашества; более того, отношения Дмитрия Донского с греками в период смуты 1378-1389 гг. могли изгладить в нем представление о Византии как центре христианской вселенной. Но Василий только что принял Киприана и одобрил его политику; он использовал поддержку Константинополя против мятежного Новгорода и враждебной Литвы. Поэтому, скорее всего, Василий никаких новшеств не вводил, а просто попытался восстать против нововведения, сделанного Киприаном.

Для того, чтобы уверенно обосновать такое понимание послания, следует, конечно, тщательно изучить славянские церковные книги, употреблявшиеся на Руси с X века. Но некоторые факты известны: в нескольких русских рукописных служебниках (евхологионах) XII и XIII веков содержится только поминание "благоверного князя". [105] В XIV веке тоже не поминали императоров; это видно, например, из чина освящения воды 1 августа. [106]Сам Киприан в послании к преп. Сергию и Феодору (июнь!378 года) говорил, что за божественной литургией первым он поминает Дмитрия Московского, а не императора. [107] Однако в личном Киприановом списке Служебника, сделанном для него в 1397 году, находим упоминание "нашего благочестивейшего и благовернейшего императора".[108] Более того, в грамоте к псковскому клиру, написанной в одно время со Служебником, Киприан специально упоминает — наряду с другими литургическими новшествами, которые он вводил на Руси в соответствии с обычаями Константинополя, — предписание "поминать православных императоров наряду с великими князьями... как мы то делаем здесь, в митрополии".[109] Эти факты показывают, что когда Киприан вводил поминание императоров в диптихах, то вводил новшество, не пользовавшееся общим признанием. Они же свидетельствуют, что Киприан, пользуясь поддержкой патриарха, в силах был превозмочь неодобрение великого князя и что в Москве его решение поминать императора твердо исполнялось, по крайней мере, в течение некоторого времени. [110]

Легко понять, почему для Киприана после 1390 года столь важно было напоминание о высшей и вселенской власти византийского императора: она наделяла его самого неким символическим нелицеприятием в отношении Василия, Витовта и Ягайло. Его важнейшей целью было сохранить непосредственный личный контроль над всей митрополией. Во время первого посещения Литвы (1375-1378 гг.) он мог поминать первым имя великого князя Дмитрия Ивановича, потому что Ольгерд еще был язычником. Но после 1386 года невозможно стало поминать московского князя прежде короля Ягайло, не нанеся тем самым последнему оскорбления. И нельзя же было поминать Ягайло — католика — как "благочестивейшего" и "благовернейшего" самодержца. С другой стороны, планы соединения церквей, которые вынашивал Киприан, могли быть скомпрометированы нарочитым и, следовательно, злонамеренным опущением имени Ягайло. Поэтому не последовательнее ли было установить менее спорное поминание православного константинопольского императора, — номинальное вселенское первенство которого признавали и латиняне, как отмечал патриарх Антоний, — и таким образом продемонстрировать независимость митрополита от "местных" князей и его надежду на грядущий триумф православия на вселенском соборе, который созовут в России или Литве под председательством императора "Нового Рима"?

Религиозно-политическая идеология, которую Киприан старался выразить, установив поминание императоров в России, наглядно воспроизведена в необычном иконографическом памятнике: "большом саккосе" митрополита Фотия, преемника Киприана (1408-1431 гг.). В центре этого замечательного произведения русско-византийской вышивки изображено Сошествие Христа во ад, и по одну сторону от него, в полный рост, император Иоанн VIII Палеолог (1425-1448 гг.) и его первая жена Анна, дочь Василия Дмитриевича, а по другую — великий князь Василий Дмитриевич (1389-1425) и его жена Софья, дочь Витовта. [111] Композиция ставит ударение на узы родства, связывающие Палеологов с княжескими династиями Москвы и Литвы и возникшие благодаря браку Иоанна VIII и Анны (1414 г.), при этом подчеркивается верховное и вселенское значение Византийской империи. Более того, значение этого главенства для местных русских интересов подчеркнуто совершенно неожиданным изображением трех святых, помещенным между фигурами Василия и его дочери Анны. Это трое святых "виленских мучеников": Антоний, Иоанн и Евстафий, казненные Ольгердом в 1347 году и канонизированные патриархом Филофеем в 1374-ом. [112] Иконография саккоса выражает вполне определенную идею: верность "византийскому содружеству" есть условие сохранности и развития православного христианства во всей Руси, как в Московии, так и в литовских землях. Именно в этом заключался смысл программы, которую проводил митрополит Киприан, особенно в 1396-1397 гг. в Литве, она же по наследству перешла к преемнику Киприана Фотию.

Меньше мы знаем о втором посещении Киприаном западных областей митрополии в 1404-1406т. Впрочем, известно, что Витовт встретил его в Вильне [113] с большими почестями и что в течение двух недель он присутствовал при особой встрече Ягайло и Витовта в Ми-лолюбе. [114] По настоянию Витовта, Киприан вынужден был сместить епископа Туровского Антония, обвиненного в протатарской (и, возможно, антилатинской) политике; однако виноватым Киприан его, очевидно, не считал и дал ему убежище в Москве. [115]

Таким образом, с католическими правителями западных областей митрополии Киприан вел себя дипломатом и умел сохранять с ними хорошие отношения, поддерживая в то же время постоянную связь с Константинополем, который все больше нуждался в его помощи, но мало что мог в свою очередь предложить митрополиту, чтобы поддержать его начинания. Например, из черновика письма патриарха Матвея Киприану (1400г.) мы узнаем, что император Мануил II и патриархат не раз обращались к московскому князю за деньгами, что Михаил Вифлеемский, на этот раз вместе с двумя важными византийскими чиновниками, вновь отправился на Русь за пожертвованиями. [116] Послание сообщает о недавнем примирении Мануила II с Иоанном VII и о том, что Мануил поехал искать помощи во "франкские земли". Униженный проситель, Матвей чрезвычайно хвалит митрополита Киевского: "О возлюбленнейший брат; поскольку ты проявил себя в прошлом как любящий ромеев человек, покажи себя и ныне и вели и советуй всем делать так, как мы предлагаем и предписываем. Убеди их, что жертвовать на охрану святого града лучше, чем на дела благотворительности, помощи нищим и выкуп пленных"...

Неизвестно, можно ли где-нибудь еще у церковных иерархов найти подобный прейскурант христианских добродетелей, но русские и в этот раз, как и в прошлом, проявили, очевидно, большую щедрость в отношении осажденного Баязидом Константинополя. Однако город был на время спасен не западной или русской поддержкой, а победой, которую Тамерлан одержал над Баязидом в битве при Ангоре (1402 г.).

Сверх забот о единстве митрополии, основной исторической заслугой Киприана было деятельное, настойчивое и умелое распространение на Руси богословских, литургических и литературных византийских традиций. [117] Но если говорить • о его месте в русской истории, то главнейшим делом Киприана стало составление полного общерусского летописного свода; теперь все разнообразие летописей собралось в историю единого народа, наследника древнего Киевского государства Владимира и Ярослава и члена "византийского содружества".[118] Этот свод, завершенный к 1408 году (уже после смерти митрополита) вполне отражает те взгляды, которые можно обнаружить в посланиях Киприана и в его практической деятельности как предстоятеля церкви: великое княжество Московское, наиболее надежный центр православия, первенствует среди русских княжеств, но не обладает культурной или политической монополией. Доблести и заслуги западных и юго-западных княжеств, и, конечно, роль литовских князей, получают надлежащее признание и оценку. Наряду с этим, о промахах, просчетах и преступлениях как московских, так и литовских властей в общем рассказывается беспристрастно.

В героической борьбе за единство митрополии Киприан, возможно, и допускал иногда ошибки, но всегда был независим. Чтобы сохранить независимость, он с редкой изворотливостью и упорством пользовался "византийскими связями", тем более, что независимости этой часто угрожали как с востока, так и с запада. Киприан остался верен традициям византийского монашеского исихазма. Это проявилось не только в том, что он ввел на Руси константинопольский текст "Синодика православия" (который читается в первое воскресенье Великого поста и содержит торжественное прославление богословия св. Григория Паламы и осуждение его противников), [119] но и в том, что он сам переписывал произведения монашеской духовности: сохранились собственноручно переписанные им по-славянски "Лествица" преп. Иоанна Лествичника и творения Псевдо-Дионисия. [120] Русские исихасты XVI столетия, т. н. "нестяжатели", любили ссылаться на "Ответы" Киприана игумену Афанасию, в которых митрополит, ссылаясь на собственный афонский опыт, осуждает приобретение монастырями больших имений и работников, так как считает недопустимым извращение монашеских идеалов. [121]

В последние годы Киприан уединенно жил в Голе-нищеве, погруженный в книжные занятия и молитву. Он избегал Москвы даже тогда, когда необходимо было совершать епископские поставления. [122] Умер митрополит Киприан в том же уединении 16 сентября 1406 г. [123]


1. Об этом соглашении см.: 202, с.  144-145.
2. Ср. 186,  с. 263-264.
3. Ср. синодальный акт  1389 года,  102, II,  122.
4. Прекрасный  обзор  этой  ситуации  в 186,  с. 269,  и  202, с. 165-166.
5. Кафинцы  признавали, что "они будут верны  и лояльны по отношению к императору (т.  е. хану), будут друзьями его  друзей,  врагами его  врагов  и не  будут  принимать  в городе  и в  своих  замках  врагов  императора, ни  тех, кто отворачивает  свое  лицо  от  императора". 153,  с.  54а.  Ср.: Ю. К. Бегунов, ук. соч., (прим. 70 к гл. 9), с. 521-523.
6. 125, с. 292-293.
7. Патриарх Нил посылал  Дмитрию грамоты с  требованием принять  Пимена (102,  II, 122).
8. 246, с.  423. Историки, которые желают  сохранить репутацию  Дмитрия как политического и военного вождя, предпочитают говорить, что он оставил Москву, чтобы организовать  сопротивление  татарам (см.. например,  202, с. 159).
9. 200, с.  129, ср. также 246, с. 425. Ермолинская летопись сообщает, что Дмитрий рассердился на Киприана, так как тот испугался осады. Это замечание, скорее всего,  просто
свидетельствует о политических и личных расхождениях Дмитрия и Киприана, потому что великий князь - который тоже оставил Москву - вряд ли имел право учить Киприана доблести. Ср. более общее утверждение Никоновской летописи, восходящей к Своду 1408 года, подготовленному перед смертью самим Киприаном: "Не возхоте князь великий Дмитрей Ивановичь Московский пресвяшеннаго Киприана митрополита всея Русии и имяше к нему нелюбье ". Далее рассказывается о триумфальной встрече Киприана в Киеве - "матери всем церквамъ Руским". (217, с. 81). Точка зрения П. Соколова (239, с. 529), согласно которой Дмитрий на протяжении 1381-1382 гг. поддерживал кандидатуру Киприана, ничем не подтверждается.
10. 246, с. 425.
11. 246, с. 427; о Стефане см. гл. 6.
12. В  1385 году он  крестил сына Дмитрия Петра и выполнил дипломатическую миссию по переговорам с Олегом Рязанским, убедив  его  заключить мир  с  великим князем (246,  с. 429).
13. 246, с. 426; ср. также  102, И,  137-138.
14. Ср. гл. 4.
15. Особенно подчеркивается  его  возросший престиж в  237, стдб. 147-148.
16. Патриарший акт, которым он возводится в сан архиепископа,  сохранился  только  в  славянском переводе.  Акт превозносит Дионисия как знатока Писания и канонов (236. стлб. 199-204).
17. 237, стлб. 142; 246, с. 422. О Малахии см.: Е. Е. Гранстрем, "Черней  Малахия  философ".  Агиографический ежегодник, М., 1963, с. 69-70.
18. 237, стлб.  148; 246. с. 426.
19. 218, с.  378-379; ср. послания Нила в Новгород (на греческом  языке, 102,  II,  31-34),  в  Псков (по-славянски,  236, стлб. 191-198). О ереси стригольников см.: Н.  А.  Казакова и Я. Лурье.  "Антифеодальные  еретические  движения на Руси XIV — начала XVI века", М.-Л., 1955; А.  И.  Клибанов, "Реформапионные движения в России в XIV — первой половине XVI вв.", М., 1960; превосходный обзор дает Федотов, 45.  II, с.  113-148.
20. Текст впервые опубликован в 234. 1866, март, с. 247-250, и  переиздан в 233, с. 202-203. Впрочем, согласно Прохорову,  послание следует приписать  Киприану  и  датировать 1381 годом (233, с.  193-197). Это не согласуется с хорошо известными  фактами, свидетельствующими о примирении
Дионисия  с правящими церковными  и  светскими кругами Москвы в  1382 году.
21. 246,  с. 426.
22. 102, II, 123. Текст, как кажется, подразумевает, что Дионисий дважды ездил в Константинополь в 1382-1383  гг.,  что  трудно  представить  себе  хронологически.
23. Ср. 246, с. 428, 435; акт  1389 г.:  102, II,  123.
24. Русские  летописи утверждают, что  он был поставлен "в Цареграде  митрополитом  на  Русь",  но  при  этом  называют его архиепископом (например, 237, стлб. 149; 246, с. 429). В  акте 1389  года  о поставлении не  говорится  (только  о желании Дионисия стать митрополитом). Реально оно было неосуществимо до канонического низложения Пимена и Киприана. В  таком  случае,  следует  предположить,  что существовало  только  условное  соглашение, по которому Дионисий должен был управлять русской церковью во время  канонического  суда  над Пименом и Киприаном,  но что формально он  митрополитом  назначен  не  был.
25. 237, стлб.  150-151; 246, с. 429. Д. Оболенский справедливо  отвергает  необоснованную  гипотезу  Е.  Голубинского (201, с. 223), поддержанную А. Карташевым (206, с. 332), что Киприан был ответствен за арест Дионисия (134, с.  92, прим.  59). О  выдающейся  личности Дионисия  см.  также 233, с.  176.
26. 246, с. 428;  102, II,  124. Соответствующий раздел в акте 1389 года даже не пытается скрыть противоречия в поведении патриарха.
27. 102, II,  98-99 показывает, что Киприан также находился под  каноническим  запрещением.
28. 237, стлб. 150; ср. также: Пахомий, "Житие преп. Сергия", изд. Тихонравова (с. 127):  "святый вселенськыи  патриархъ Нилъ... оучини монастырь симановьскыи во имя патриарше... а митрополитоу ничимъ никоторыми делы не повиновати". Это описание в точности соответствует каноническому статусу ставропигии в византийской практике (10, с. 84,  129).
29. Согласно  акту 1389  года,  он прибыл  во  время  поездки Киприана в Литву в 1387 году (ср.  102, II.  124 и 98-99).
30. Ср. письмо Киприана Феодору, написанное в 1385-1386 гг. (233,  с.  171-181).
31. 102,  II, 124-125.  Турки постепенно  занимали  весь  Балканский полуостров, и византийцы постоянно  враждовали с итальянскими купцами; Пимен, конечно, пользовался поддержкой  своих  генуэзских  кредиторов.
32. Ср. 72, с. 308.
33. 102, II,  125-126.
34. 218, с. 382; 246. с. 433; 237, с.  154-155.
35. 246,  с. 435.  Ср.  также  почетную  роль,  которая отводится Феодору в обеих редакциях Жития преп. Сергия (ук. изд., с. 52-54, 124-128).
36. 246, с. 445.
37. 246, с.  433. Его  отъезд из  Москвы в  четверг  Страстной недели был очень неожиданным. Согласно русским источникам, Дмитрий был против путешествия, но не стал силой ему препятствовать. Великий князь был явно удовлетворен правлением Пимена — было  ли оно канонически санкционировано Константинополем или нет, — как он был бы удовлетворен Михаилом-Митяем в качестве митрополита только Великой Руси. Нет  оснований полагать, как это делает Прохоров (233, с.  183-185), что Пимен столкнулся с  оппозицией  в Москве.
38. Новое критическое издание "Хождения Пимена", написанного Игнатием, с английским предисловием и подробным комментарием  Джорджа  Мажеска  вышло  в  серии 35.
39. Согласно  тексту  "Хождения",  имя  епископа  Рязанского  — Феогност. Согласно летописной редакции, Рязанскую кафедру занимал грек Иеремия. Противоречие можно объяснить наличием в 1389 году двух рязанских епископов: Феогноста, поставленного Пименом в 1388 году, и Иеремии, поставленного  Киприаном  (или непосредственно патриархом?). Ср. 239, с. 562-563.
40. Ср. по этому вопросу 239, с. 560-562.
41. Ср. гл. 9.
42. Эти сведения мы находим в  синодальном акте патриарха Антония сентября 1389 года, сохранившемся в славянском переводе  и  опубликованном  Прохоровым  (233,  с. 227).
43. 102, II.  127.
44. Ср.  акт  восстановления  Макария на  престоле  (102, 142-147). Интересно, что составитель этого акта называет себя ритором Михаилом Вальсамоном, которого  мы знаем как автора  "Энкомиона" литовским мученикам. Может  быть он представлял в патриархате крайние промосковские и антилитовские круги.
45. Постановление  Антония, изд. 233,  с. 225-228.
46. О жизни Пимена вблизи Константинополя, о его смерти и месте погребения см., в частности: G. Majeska, 97; русские летописи печально отмечают: "и разъяша имение его инии".
(246, с. 435). Постановление Антония прямо говорит, что деньги Пимена, как приобретенные незаконно, были переданы Киприану и Федору Ростовскому (233, с. 228).
47. При патриархе Ниле митрополит 'Ρωσίας появляется в синодальных списках дважды: в октябре 1385 и в мае 1387. Ср.  102, II, 57 (о дате см. 27, с. 377). Во втором случае имеется в виду явно Киприан,  поскольку в  мае  1387 года Пимен был в России. В  октябре 1385 года  и Пимен, и Киприан могли быть в Константинополе; однако император Андроник IV, покровитель Пимена, умер в июне этого года, и Пимен вряд ли бы получил право голоса в синоде после этой даты. Поэтому в постановлении 1385 года упоминался, скорее  всего,  тоже  Киприан.
48. Рукопись, прежде находившаяся в библиотеке Троице-Сер-гиевой лавры, теперь в Ленинской библиотеке, Φ. Νϋ 152; ср. 252, с.  189.
49. 102, И, 98-99.
50. Ср. 134, с.  93. Нет  оснований думать, как это делал И. Б. Греков (202, с.  186-188), что Киприан несет ответственность за союз Польши и Литвы. Следует, скорее, предположить, что в 1387 г. он был  в западной  Руси, чтобы оградить  интересы православной  церкви.
51. Ср. выше,  прим. 32.
52. 102, II,  112.
53. Пространное синодальное постановление февраля 1389 года (102, II,  116-129) также описывает ход событий в России после  1353 года. В нелом'это описание точнее, чем в акте 1380 года (102, II,  13-18).
54. 246, с. 434.
55. 102,  II, 137-138  (июль 1389 г.).  Евфросин  переметнулся на  сторону Киприана еще до смерти Пимена, см. 239, с.  548. Голубинский  же  предполагал,  что  Евфросин  был посвящен в Константинополе (201, с. 301). О Дионисии как "духовном отце" Евфросина см. 102, II, 192-193. (Употребляется слово  καλογηρώς•, а не  γερών).
56. Например,  Киприан  и  Феодор  Ростовский  выдали  вексель на 1000 старых  новгородских  рублей,  помеченный  8  сентября  1389 года, императорскому διερμεΐΈυτή?, переводчику, Николаю Нотаре (текст в  194, I. № 252, с. 473).
57. Те же два греческих епископа ездили на Русь в 1385 году, чтобы  судить  Пимена,  и  вернулись вместе с  Киприаном.
58. 237, стлб. 157-158.
59. Сыновья  Ольгерда  от  первой жены — Марии Ярославны Витебской — носили христианские имена: Андрей,  Дми-
трий, Константин, Владимир и Феодор. Сыновья второй его жены, Ульяны, дочери Александра Михайловича Тверского, предпочитали употреблять традиционные языческие литовские имена, но имели также и христианские имена: Ягайло-Яков, Скиргайло-Иван, Корибут-Дмитрий, Лугвен-Симеон, Вигунд-Александр. Ср.: Ю. К. Бегунов, Д. С. Лихачев и Л. А. Дмитриев, "Слово о полку...", с. 513.
60. Ср.  документ,  опубликованный  Л.  Черепниным:  "Договорные  и  духовные  грамоты  Дмитрия  Донского",  Исторические записки,  24, 1947,  с. 247-250.
61. Terras  suas Litvaniae et Russiae  coronae  regni Poloniae perpetuo applicare, in: Akta Unii Polski z Litwa, 1385-1791, ed. S. Kotrzeba — W. Semkowicz, Krakov, 1932,  p. 2.
62. Общий обзор этих событий  и  их причин  можно  найти,  к примеру, в  189, с.  124-131; 63, с.  196-200.
63. Akta Unii..., .№№  16-34, с.  12-31.
64. "Другие литовские князья, братья Ягайло, уже крестились по  греческому  обряду  и потому  не  могли повторить  или, точнее, дополнить свое крещение". - Длугош, Historia Polonica,  X.
65. Глава  3, прим.  66-67;  о польской практике перекрещивания православных говорилось на Констанцком соборе в  1417 году,  но никаких мер по этому поводу принято не было. Однако  практика  перекрещивания  была  осуждена буллой "Altitude divini consilii" папы Александра VI в 1501 году (ср.  18, с. 82-83).
66. 63, с. 201-202; см. также 48, с. 22-23.
67. 237. стлб.  153.
68. 237,  с. 159.  О  переговорах  и роли  Киприана см.:  202, с. 189-195.  Русский летописец  в  удивительно  обыденном тоне  сообщает, что  София  "добрый правь  име  отиевь, не сыта бе блуда". (247, стлб. 445).
69. О  Витовте  см., в  частности: А.  Барбашев,  "Витовт  и его политика до Грюнвальдской битвы (1410)", СПб.,  1883; ср. 142,; 38, с. 223-229; 63, с. 201-231.
70. 247, стлб. 445; 217, с.  124-125; 201, с. 302-306.
71. См. гл. 4.
72. Эта практика подробно описана в  случае с избранием Иоанна в  1388 году, перед его посвящением митрополитом Пименом: 218,  с. 381-382.
73. Синодальный акт не сохранился, но упоминается в 217, с. 124.
74. Подробности о соглашении с немцами и конфликте с Киприаном: 218, с. 384-385; 217, с.  126-127.
75. 102, II,  178.
76. О поездках Михаила Вифлеемского на Русь см.: 128, с.  127-128; 133, с. 26-43; об Алексии Аароне см. 178, с. I. О титуле Аарона — снкеСос — см. 188, с. 143-145 (там же ссылки на предшествующую литературу). Инструкции патриарха Михаилу (102, II, 171-172) дают важные сведения о порядке веления  официальных  документов в поздней Византии (см.: И. Медведев, "Ревизия византийских документов  на  Руси в  конце  XIV  века", Вспомогательные исторические дисциплины, VII, Ленинград, 1976, с. 289-297).
77. 102,  II, 181-187  (первое письмо),  II, 177-180  (второе письмо).  Первое письмо (сентябрь  1393  г.) было уже  подписано, когда прибыл новгородский посол Кирилл: его аргументы потребовали  составления  второго  письма  (ср.: А. Павлов, 236, доп., стлб. 253-254).
78. 218, с. 385-386; 217, с.  155.
79. 218, с. 387.
80. Ср. 201, с. 318-319, 394-395.
81. 102, II, 192-194. E.  E.  Голубинский считает эти притязания Киприана  совершенно несообразными (201, с. 321).  Однако  оригинал  синодальных  текстов 1382 г.  и 1389 г.  не  сохранился  и  только описывается  в 102,  II, 137-138. Это описание подчеркивает, что Дионисий рассматривал эти два города как "часть своей епископии", что он  получил  документ (γράμμα) об  этом  от  Нила и  что те же права были даны Евфросину по грамоте (σιγίλλιον) Антония, в которой Евфросин был назван "архиепископом Суздальским, Нижнего Новгорода и Городца".  О точном  значении  терминов γράμμα  и  σιγίλλιοί' см.; 27, с.  181-203.
82. Ср. упоминание о незамещенности кафедры в течение двух лет в документе октября 1393 года (102, II, 181). Большинство  историков  признает,  что  митрополит Антоний,  посвященный Филофеем в 1371 году, дожил до этой даты. Однако имя  Антония не  упоминается в  документах 1391 года,  а источники показывают, что по крайней мере с  1381  года в Галиче  был  другой  предстоятель  (ср.  глава 9,  прим. 11).
83. Ср. глава 8,  прим. 60. О состоянии  Галицкой  митрополии в  1391-1393 гг. см.:  133, с. 29-31.
84. 102, II,  157-158; о церковных связях Молдавии и Галича см.  глава 8.
85. Ср. его исповедь патриарху Антонию в 1394 году, 102, II, 224-230. Ср. 27, с. 385; ср. также 93, с. 224-256;  124, с. 289-299.
86. 102, II,  158.
87. Его имя упоминается в послании патриарха Антония Киприану:  102, II, 284.
88. 102, II,  181.
89. 246. с. 448.
90. 102, II, 278-280. Ср.  133, с.  128, прим. 23.
91. 102, II, 283-284. Церковные дела в "Мавровлахии" или Молдавии находились в eine большем расстройстве, чем в Галиче. Епископов туда посвящал Галиикий митрополит. Однако в  1394 году патриарх Константинопольский назначил туда грека Иеремию, но тот был отвергнут местными князьями. Компромиссное решение было найдено только в 1401 году, когда патриарх Матвей поставил в митрополиты Иосифа — одного из епископов, ранее посвященных в Галиче и отвергнутых патриархом (102, II, 528-530); ср.: Арсений (Стадниц-кий), "Исследования и монографии  по истории  молдавской церкви", СПб.,  1904, с.  13-26; 83. с. 38-40.
92. 217, с. 223; об этих событиях см. также: 242, с.  127-139.
93. 201, с. 334-340;  134, с. 94, прим. 67 и 68.
94. 246, с. 447. Епископ Михаил Смоленский, который, как мы видели, играл очень активную роль в церковной дипломатии этого  периода,  к  этому  времени  уже  не  занимал  кафедру. Несмотря на поставление его Пименом в 1383 году и на  путешествие  с последним  в  Константинополь  в 1389, Михаил — бывший монах Симоновского монастыря, главного проводника византийского  влияния в  Москве  — быстро перешел на  сторону  Киприана.  Тем не  менее,  он вскоре покинул кафедру, оставаясь  близким советником нового митрополита. В 1396-1397  гг. он сопровождал митрополита  в подвластные  Литве земли и ездил с ним в Киев. Именно  там он поручил протодьякону митрополита Спиридону переписать и украсить миниатюрами великолепную  Псалтирь.  Эта  Псалтирь  является  образцом русского  искусства,  вдохновленного  византийскими  образцами. Епископ Михаил  умер  в  Москве  в 1402  году  (см.: Л. Лавровский.  "Историко-критическая проверка  каталога Смоленских епископов", Смоленские епархиальные ведомости, 1898,  №  14,  с.  780-781;  В. Майков,  "О владыке Михаиле, упомянутом в записи лицевой Псалтири 1397 года". Сборник статей памяти Л. Н. Майкова, СПб., 1902,  с. 99-107;  Г. Вздорнов,  "Исследование о  Киевской псалтири", М.,  1978, с. 31.
95. Ср. 201, с. 337; 202. с. 205-206.
96. Ср.  111, с.  149-177; общий обзор попыток унии см. 55.
97. 102, II, 280-282. 282-285.
98. 102, II, 283.
99. Что такие взгляды действительно разделяли ведущие византийские богословы, видно, к примеру, из письма патриарха  Филофея архиепископу  Охридскому  (1367  г.): "Мы согласились с папскими послами, что, если наше учение на  соборе  окажется не хуже любого  латинского, они придут к нам и примут нашу веру; перед Богом осмеливаемся  мы  сказать,  что это действительно  произойдет". (102, I, 492). Византийцы, которые отправились в Феррару в 1438 году, тоже надеялись "выиграть" спор с латинянами.
100. Ср.  гл.  9.
101. 7, с. 393.
102. 102, II, 127-128. Текст хрисовула Иоанна V не сохранился, но вряд ли он сильно отличался от хрисовула Иоанна Кантакузина  по  тому  же  вопросу,  изданного  в 1347  году (102, I. 268-270).
103. 102, II, 188-192.
104. Помазание императора святым миром вошло в обычай относительно поздно. Впервые помазание ввели в Никее, по примеру практики помазанья латинских императоров в Константинополе (137, с. 246-256). О споре относительно помазания императоров, который происходил в  XIII  веке, см. 108, с. 8-13.
105. Ср.: Горский и Невоструев, "Описание славянских рукописей Московской синодальной библиотеки", III, с. 2; 199. с. 24, прим. 2.
106. 211, с. 53. Г.  М.  Прохоров сообщает  о существовании пергаментной минеи на декабрь, которую он датирует 1380-1390 годами и в которой есть запись, возможно, сделанная самим  Киприаном.  нарочито отрицающая существование "императора и патриарха" на Руси; многолетие возглашается только князьям и "митрополиту Киевскому и всея Руси" (233, с.  119).
107. 236, стлб.  181.
108. 197,  с. 225;  ср.  А.  Горский и К.  Невоструев,  ук. соч. с. 13-14. Правда, в Служебнике Киприана, в тексте проскомидии,  нет  упоминания  об  императоре,  а  только  о "благоверных князьях наших". (211, с. 33).
109. 236, стлб. 239.
110. Хотя преемник  Киприана  митрополит  Фотий (1408-1431) был греком и, конечно, разделял взгляды Киприана на роль византийских императоров в христианском мире, в
чине поставления епископов, датируемом 1423 годом, нет упоминания императоров. ("Еще молимся о благоверных и богохранимых князех наших"!. (236, стлб. 441).
111. O саккосе Фотия, ныне хранящемся в Оружейной палате в Москве, см.  196, с. 287. Д.  Оболенский убедительно доказывает,  что  саккос  сделан  между 1414  и 1417  годами. Иоанн VIII был официально "коронован" co-императором в 1421  году, но византийские источники также показывают, что  уже  в 1401-1408 гг.  на  него  был  возложен пилос (венец)  и  он  был  провозглашен  императором. Some Notes concerning a Byzantine portrait of John VIII Paleologus, Eastern Churches Review, IV, 2 (1972),  pp.  141-146.
112. Ср. гл. 8.
113. 217,  c.  191.
114. 217,  c.  192.
115. 217 и 201, с. 340.
116. О посольстве см.  128, с.  123-132.
117. См. обсуждение этого вопроса (о деятельности Киприана) в главе  6.
118. См., в частности, 226, с.  128-140; М. Д. Приселков также опубликовал реконструированный текст Киприановой компиляции,  известной как  "Троицкая  летопись", которая погибла в пожаре 1812 года. (М. Д. Приселков, "Троицкая летопись. Реконструкция текста", М.-Л., 1950). Работы Приселкова  служат  основой многочисленных  современных работ по изучению летописей, в частности работ Д. С. Лихачева и  некоторых его коллег  и  учеников.
119. Ср.  критическое  издание  Синодикона в  58.  В 1395  году Киприан специально подчеркивал в послании к псковскому духовенству: "А синодикъ есмь послал к вамъ правый Царегородскый, по чему и мы здесь поминаемъ, или еретиковъ  проклинаемъ:  и  вы  по  тому  дейте".  (236,  стлб. 241). Ср.  134, с. 773.
120. Ср. подробное описание в 252, с.  189; А. И. Кдибанов, ук соч., с. 326;  197, с. 224.
121. 236, стлб. 263-265.
122. Ср.  посвящение  епископов  Илариона  Коломенского  и  Ми-трофана Суздальского  в  Голенишеве. 217,  с. 194.
123. 201,  с. 335.
 


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-18 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования