Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Прот. Михаил Ардов. "Мелочи архи..., прото..., и просто иерейской жизни". Глава 2. "Тихоновцы" и "обнагленцы".


"Тихоновцы" и "обнагленцы"

Жизнь кончилась, началось житие.
Н.Лесков. Соборяне

О трагической истории Русской Православной Церкви в двадцатых и тридцатых годах уже написаны тома — есть книги о. М.Польского, Л.Регельсона, В.Русака... О страшном этом времени будут написаны и еще сотни страниц, по той хотя бы причине, что необходимо сохранить как можно больше сведений о новомучениках и исповедниках российских.
Мой труд отнюдь не принадлежит к жанру агиографии, и тем не менее я не могу вовсе не коснуться этой темы. Мой великий предшественник Николай Лесков когда-то изрек: "Человек наилучше познается в мелочах". Я могу от себя добавить: это относится не только к нравам, но и ко временам.


Несколько лет назад я сделал небольшое наблюдение. Я вдруг обратил внимание на то, что душою, вдохновителем кровавых гонений, которые обрушились на христиан и их Церковь в первые десятилетия Советской власти, был человек, который носил имя Святого Крестителя Руси — княза Владимира. Но притом фамилия его — Ульянов т.е., собственно, Юлианов) — содержит в себе имя одного из злейших за всю историю врагов Церкви — кесаря Юлиана Отступника. Страшноватый дуализм...
"Тихоновцы" — так, по имени великого Российского Первосвятителя, называли православных их гонители и недруги. Полагаю, в свое время слово это — "тихоновцы" — произносилось то с ненавистью, а то и с высокомерием. Но зато можно с уверенностью сказать: сами истинные чада Церкви в этом прозвище ничего зазорного для себя не чувствовали.


Начну с некоей цитаты, вернее, с пересказа. Книга Льва Регельсона "Трагедия Русской Церкви" представляется мне несколько тенденциозной и спорной по части выводов, но содержит множество поразительных фактов и бесценных документов. Таких, например, как автобиография Владыки Афанасия (Сахарова).
На меня самое сильное впечатление произвела сцена ареста Священномученика Митрополита Петроградского Вениамина. Чекистов к нему привел его ученик, уже известный в городе проповедник о. Александр Введенский — будущий глава обновленцев. Несмотря на свою весьма сомнительную роль, он приветствовал архиерея как положено и протянул руки, чтобы получить благословение.
Владыка Вениамин благословения не дал и произнес:
— Оставьте, отец Александр. Мы ведь не в Гефсиманском саду.


В каком-то селе закрывали церковь.
Мрачная и молчаливая толпа мужиков глядела на разорение святыни.
Из церкви вышвырнули иконы.
Один из "комиссаров" кричит сельчанам:
— Бога нет! Нет Бога! Вот, смотрите!..
И он начинает палить из винтовки в лики святых.
— Видите?! Видите?! Ну, где ваш Бог?.. Почему Он меня не накажет?
— Уже наказал, — слышится голос из толпы.
— Когда наказал? Как наказал?
— Ум отнял.


В двадцатые годы на моем приходе, в селе Низком, служил старый иеромонах отец Исидор. По какому-то случаю его вызвали в сельский совет. Там секретарь обратился к нему вполне дружелюбно:
— Товарищ Никольский...
Батюшка его перебил и сказал:
— Я — вам не товарищ. Я никогда не был вам товарищем. И не дай Бог быть с вами товарищем!


Рассказ старой монахини.
Когда из их города высылали духовенство, то целый вагон набили только священниками и диаконами. Их провожали со слезами. Поезд долго не уходил, и вдруг высылаемые все вместе, хором запели:
— На реках Вавилонских, тамо седохом и плакахом...
Весь псалом — до конца.


Мой покойный отец рассказывал, что уже после войны познакомился и дружески разговорился с гримером, который с дореволюционных времен работал в театре областного города. Старик признался отцу, что в двадцатом году приходилось ему выполнять страшную работу. К нему являлись местные чекисты, и он наклеивал им бороды, подбирал парики, словом, гримировал их "попами". После этого они надевали рясы и с поддельными документами, якобы от местного архиерея, отправлялись по сельским приходам отбирать драгоценную утварь.


И еще рассказ отца.
В двадцатых годах, будучи еще молодым литератором, он видел в тогдашнем цензурном ведомстве такую сцену. Один из ответственных работников (разумеется, еврей, старый большевик) принимал маститого протоиерея — в рясе, в камилавке, с крестом... Батюшка пришел по поводу какой-то церковной публикации. Говорили они между собой подчеркнуто вежливо, дело решалось... Но при этом собеседники относились друг к другу с невероятной брезгливостью. Батюшка боялся ненароком дотронуться до "жида", а еврей прикоснуться к "попу".


Дочь знаменитого дрессировщика и клоуна Дурова, Анна Владимировна, рассказывала мне об одном диспуте в двадцатых годах, участником которого был ее отец. Он там представлял "атеистическую науку", а религию — какой-то священник. Во время дискуссии батюшка заявил:
— Я могу очень просто доказать и то, что Господь Иисус Христос существовал, и самый факт Его воскресения...
Затем он повернулся к многочисленной аудитории и воскликнул:
— Христос воскресе!
— Воистину воскресе! — отозвались сотни голосов.
(В своих воспоминаниях архиепископ Никон (Фомичев) сообщает, что к этому же приему прибегал во время дискуссий и обновленческий "митрополит" Александр Введенский.)


Как известно, Святитель Тихон, Патриарх Московский, отошел ко Господу в день Благовещения в 1925 году. (То есть он на год с лишним пережил В.И.Ленина.) Еще при жизни Святителя на Красной площади был сооружен первый мавзолей, тогда деревянный. Как видно, строили поспешно, и вскоре после окончания работ в новом здании случился досадный казус — сломался ватерклозет и стала фонтанировать фановая труба. По Москве пополз слушок об этом происшествии. Рассказали это и Патриарху Тихону, который отозвался на сообщение кратко и выразительно:
— По мощам и миро.


В двадцатые годы храмов в Москве оставалось почти столько же, сколько было до революции, но при этом очень многие люди отошли от Церкви — кто из страха, кто по маловерию... И вот тут между приходами началась конкуренция, с тем чтобы привлекать побольше молящихся. Где-то отличались особенно усердным поминовением успоших, где-то стройным пением, где-то соблюдением малейших требований устава.
В те годы в Москве было несколько превосходных протодиаконов, таких как о. М. Холмогоров или о. М. Михайлов. Пригласить такую знаменитость послужить в праздник был верный способ привлечь народ.
А тут еще было принято решение выслать почти всех правящих архиереев из епархий в Москву. Этим на Лубянке достигали сразу двух целей: во-первых, тут за ними было легче следить, а во-вторых, их оторвали от паствы. И вот епископы, кто как мог, устраивались в столице... Если приглашали служить какого-нибудь владыку, то в храм он ехал на трамвае...


Вот курьезная сценка того времени. Настоятель церкви и староста накануне престолького праздника ведут переговоры с каким-нибудь знаменитым протодиаконом. И уже обо всем договорившись, напоследок спрашивают его:
— А с каким архиереем хотите послужить?
(Всю несообразность этого вопроса можно показать на таком примере. Вообразите, что у начальника почетного караула спрашивают:
— Главу какого государства вы бы хотели приветствовать в следующий раз?)


В книге Л.Регельсона архиепископ Феодор (Поздеевский) описывается как человек весьма серьезный, который никогда не смеялся и даже несколько порицал Патриарха Тихона за улыбчивость. Об этой характеристике поведали одному из бывших иподиаконов Владыки Феодора, и вот что он сказал:
— Иногда наш Владыка не смеялся, а иногда еще как смеялся. Вот, помню, двадцатые годы... Рукоположил он одного повара во диакона. (А тогда желающих принять сан почти не было.) И вот первая служба с новым диаконом. Всенощная под какой-то богородичный праздник. Значит, вчера он еще был повар, а сегодня — диакон. И вот выносит он Евангелие на амвон и возглашает прокимен: "Помяну имя Твое во всяком роде и роде". После этого следует говорить стих: "Отрыгну сердце мое слово благо". А стих-то наш бывший повар от волнения забыл... Только сказал громким голосом: "Отрыгну..." И умолк... И стоит на амвоне с Евангелием на вытянутых руках.... Так, я помню, владыка Феодор на кафедре посреди церкви прямо трясся от смеха...


История с этим поваром напоминает мне случай с другим совместителем. Дело было примерно в то же время — в двадцатых годах. Это — рассказ покойного Михаила Николаевича Ярославского, который в молодости был старшим иподиаконом у архиепископа Серафима Угличского (Самойловича).
Так вот, служил как-то архиепископ Серафим в селе Никола-Топор. А тамошний диакон по совместительству был еще и счетоводом в какой-то местной конторе. На всенощной он не так произнес титул служащего архиерея. А когда присутствовавший там благочинный сделал ему выговор за ошибку, то диакон простодушно сказал:
— Ну, что вы, отец протоиерей... Ведь это не бухгалтерия, здесь особая-то точность не нужна...


И еще рассказ М.Н Ярославского.
В церкви одного села неподалеку от Углича псаломщиком был житель деревни, которая находилась за несколько верст от храма, так что приходилось ему к службе ездить на лошади. (Благо тогда еще у мужиков лошади были.) Никаких певчих там и в помине не было, на клиросе псаломщик пел один.
И вот как-то диакон на амвоне произносил заупокойную ектенью, и пока он перечислял множество имен, псаломщик задремал.
— ...и о еже проститися им всякому прегрешению вольному же и невольному...
Не слыша с клироса "Господи, помилуй", диакон повернулся и увидел, что псаломщик дремлет. Тогда он подошел к спящему и слегка потрогал его за плечо... Тот пробудился и вскричал на весь храм:
— Тпру!.. Где вожжи-то?


С Михаилом Николаевичем Ярославским я познакомился в 1980-м — в год принятия священного сана. Тогда он был главным бухгалтером Ярославской епархии. С первого взгляда поразил меня его облик — высокий, худой, прямой... А главное, лицо — ум, доброта, благородство. Такие лица часто встречались в старой России, а теперь перевелись. Все предки его с отцовской и материнской стороны — священники. (Кстати сказать, старший брат М.Н. — Сергий, в монашестве Кассиан, долгое время был архиереем в Костроме.) Я горжусь тем, что был в числе тех священников, к кому покойный Михаил Николаевич благоволил и кого дарил своей дружбой.
В 1983 году я записал на диктофон его воспоминания об Архиепископе Угличском Серафиме (Самойловиче). В его рассказе есть эпизоды, которые вполне могут быть отнесены к жанру "Мелочи архиерейской жизни". Впрочем, это такие "мелочи", которые не могли бы и пригрезиться ни самому Лескову, и никому из его современников.
Итак, документальный рассказ М.Н.Ярославского.


"В двадцать девятом году сидел я в Кеми, в пересылке, работал там на лесопильном заводе... А там тогда много духовенства сидело. Был там с нами Владыка Нектарий (Трезвинский), викарий Вятской епархи, епископ, по-моему, Яранский... Он был одно время наместником Александро-Невской лавры. Встретился с ним там, в кемском пересыльном пункте. Смотрю, кто-то в духовной одежде, в подрясничке, в скуфеечке, сапоги, — колет лед у нашей столовой, у кухни лагерной. А вообще-то у нас архиереи все больше с метелочками ходили, разметали снег на панелях. Ну, лопаткой немножко... А тут вижу, какое-то духовное лицо так старается, колет лед... Я его спросил: "Батюшка, вы в каком сане будете?" "А вам, — говорит, — какое дело?" "Да я, — говорю, — сам из духовных немножко... Правда, я не духовный сам-то... Но сын священника, был иподиаконом у Владыки Серафима..." "А, — говорит, — из Углича, значит?" Оказывается, он многих там знает... "А я, — говорит, — иеродиакон". Ну, так я его и звал — "отец иеродиакон". Были у нас хорошие с ним, дружеские отношения... Шутили мы с ним иногда. Духовенство тогда находилось почти все вместе, в одном бараке. Правда, там и другие были, гражданские лица... Великим Постом песнопения мы пели — "Покаяния отверзи ми двери", "На реках Вавилонских"... И вот этот мой знакомый "отец иеродиакон" управлял нашим хором. И я помню, какой-то Владыка ошибся, а он ему кулак к носу подносит. Я после ему говорю: "Ведь это неудобно, отец иеродиакон, так с архиереем-то обращаться". "А что же он? Уж взялся петь, так пой". И так дожили мы, это зимой было дело, до весны. Весной убирают снег. А я стоял и разговаривал с одним священником, заключенный тоже, конечно. Сторожем он был. Разговариваю я с ним, а там везут на санках снег. И сзади мой знакомый "иеродиакон" лопатой этот снег подпирает. А мой знакомый сторож, батюшка, кланяется и говорит: "Здравствуйте, Владыка". А я говорю: "Который же тут Владыка?" А он: "С лопатой-то". Я ему: "Так это же иеродиакон". "Что ты?" — говорит. "Так я ж, — говорю, — его знаю". "А я, — говорит, — с ним рядом сплю". Так я смутился... На обратном пути, когда они с санками возвращались, этот батюшка говорит: "Владыка, что же вы невинных людей в заблуждение вводите?" А он улыбается... Действительно, архиерей... И стал я от него бегать... Как увижу, что идет Владыка Нектарий, так я от него бегом... А потом как-то встретился с ним нос к носу, бежать уже некуда... "Владыка, простите меня... что я вас называл иеродиаконом... Вы ведь меня ввели в заблуждение..." А он: "А почему ты решил, что я действительно иеродиакон, не посомневался?" "Да вот вы уж очень работаете-то не по-архиерейски... Архиереи так не работают..." "Да они все лодыри", — говорит... А потом оказывается, уже я после слышал от своего двоюродного брата протоиерея Державина Александра Михайловича, московского протоиерея, а его, Владыки, товарища по академии, что он потонул... Его сделали доставщиком посылок на Соловецкий остров... Наверное, даже жулье его и толкнуло... Утонул в Белом море... Сидел там с нами епископ Глеб, по-моему, фамилия — Покровский. Викарий Рязанской епархии, епископ Михайловский... Было это вскоре после моего прибытия в Кемь... Однажды возвращаюсь я с работы в барак, смотрю, все духовенство какое-то такое напряженное... Задумчивое такое... О чем-то тут говорят... Я спрашиваю: "Что такое?" "Владыку Глеба освобождают. И он не знает, куда ехать. Послал Митрополиту Сергию телеграмму, куда он может, какой ему город избрать — ответа нет". И я говорю Владыке Глебу: "Владыка, а возьмите Кашин. Этот город недалеко под Москвою, на железной дороге. Владыка Иосиф из Кашина переведен в Могилев. Я знаю, епархия... кафедра там свободна..." А Владыка: "А куда я поеду-то там? Где я остановлюсь?" "А мой брат, — говорю, — там в семинарии учился. Я вам дам адрес. Отец Сергий Соколов, священник Ильинской церкви. Найдете там". Он опять послал телеграмму Митрополиту Сергию, может ли избрать Кашин. В ответ получил: "Не возражаю". И поехал в Кашин. И после я получаю от брата своего письмо. Пишет: "Отец Сергий (это бывший его квартирный хозяин) шлет тебе благодарность за то, что ты порекомендовал Владыке Глебу поехать к ним в Кашин". Владыка явился как раз в день его именин... И так все были довольны... Владыка Глеб так и жил потом у него на квартире... Но официально Кашинским епископом, кажется, он так и не стал. Какая его судьба дальнейшая, я не знаю. Да... А как новый этап к нам пригонят, мы все спрашивали священников, да и дьяконов, как там на воле? Молятся ли за советскую власть? Помню, отец Александр, архимандрит, настоятель Семиезерной пустыни из Казани... Я с ним был несколько знаком. Разговаривал с ним нередко... И вот этот архимандрит Александр, помню, когда его спросили: "Молитесь ли за власть?" Он говорит: "В самое "до" берем".


Молиться за богоборческую советскую власть предписывал "заместитель местоблюстителя Патриаршего Престола" Митрополит Сергий после того, как опубликовал 29 июля 1927 года свою печально известную декларацию, где провозглашалась лояльность христиан репрессивному режиму и даже некоторая общность интересов: "ваши радости — наши радости". Подавляющее большинство клириков никак не хотело поминать на богослужениях беспощадных врагов Церкви. Один из тогдашних "непоминающих" знаменитый московский протоиерей отец Валентин Свенцицкий так объяснял свой отказ молиться за большевиков:
— Это — не власть. Власть устанавливается законным путем, а это — узурпаторы, захватчики.
Некоторые священники и диаконы подобно о. В. Свенцицкому открыто отказывались поминать "власти", а более осторожные клирики прибегали к нижеследующему наивному приему.
Вместо того, чтобы произносить на ектенье "О богохранимой стране нашей и о властех ея, Господу помолимся", они говорили так: "О богохранимой стране нашей и областех ея"...
На слух разницу уловить было трудно.


Не так давно в одной из газет мне попалось интервью епископа Василия (Родзянки), который, в частности, вспоминал, как еще в детстве был свидетелем примечательного разговора. Тогдашнего предстоятеля Русской Зарубежной Церкви Митрополита Антония (Храповицкого) спросили:
— Правда ли, что большевистская власть — антихристова?
— Много чести, просто разбойники, — отвечал Владыка.


И еще одна история со слов М.Н.Ярославского. Он передал мне дословно такой рассказ своего старшего брата архиепископа, который до войны в сане священника много лет провел в заключении.
— Как-то у нас в тюремной больнице был медицинский осмотр. Там присутствовал сам начальник тюрьмы. Увидев меня, он спросил: "Ярославский, ты, если освободишься, опять попом работать будешь?" Я хотел ему ответить: "Как Бог даст". Но вдруг женщина-врач мне подсказала: "А вы ему скажите: я еще архиереем буду".


Покойный архиепископ Мелитон (Соловьев), викарий Ленинградской епархии, с юных лет весьма почитал отца Иоанна Кронштадтского. До войны ему, еще священнику, приходилось сидеть в тюрьме и бывать в знаменитом "сером доме" на Литейном. Вот рассказ Владыки Мелитона, записанный со слов его иподиакона.
"Во сне ко мне является отец Иоанн Кронштадтский и говорит: "Исповедуй меня". Я говорю: "Батюшка, да что вы?! Как же я буду исповедовать в а с ?!" А он настойчиво повторяет: "Исповедуй меня". Мне пришлось повиноваться, он наклонил голову и назвал несколько незначительных грехов... В тот же день вызвали меня в "серый дом". Между прочим следователь спросил: "Вы почитаете отца Иоанна Кронштадтского?" "Да, — говорю, — очень почитаю". "Вы считаете его святым?" "Да, — говорю, — считаю". "А вы могли бы поцеловать его портрет?" При этом следователь подал мне небольшую фотографию батюшки. "Да, — говорю, — могу". Я перекрестился и приложился к портрету. "Ну, хорошо, — сказал следователь, — идите". И отпустили меня. И только выйдя от них на улицу, я сообразил, что означал мой сон..."
(Тут, пожалуй, следует пояснить, что глагол "исповедовать" имеет двоякий смысл. Можно исповедовать не только грехи, но и какую-то веру. Отсюда — существительное "вероисповедание".)


Ну, а теперь от "тихоновцев" перейдем к "обнагленцам". "Обнагленцами", по свидетельству В.Русака, назвал "обновленцев" в свое время Митрополит Трифон (Туркестанов). Сами себя они именовали возвышенно — "Живая церковь".
Чего-чего, а именно живости в определенном, узком смысле этого слова у них никак не отнимешь — женатый епископат, два только официальных брака у "митрополита" Введенского...
"Шерше ля фам" — вот подоплека не только этого, но и почти всех прочих церковных расколов.
Англиканская церковь отделилась от Рима из-за желания короля Генриха VIII развестись с женой и сочетаться с фрейлиной Анной Болейн.
Лютер, сам августинский монах, был женат на монахине.
И это начиная с самого первейшего "раскола", когда праотец Адам из-за женщины обособился от Всевышнего.
Вот тема для исторического исследования...


В каком-то обновленческом приходе был престольный праздник. Богослужение возглавлял один из архиереев "живой церкви". После литургии и молебна, как положено, торжественный обед. Во главе стола сидит "владыка", а рядом с ним его "законная" супруга. Во время трапеза "архиерейша" не закрывает рта, всем командует... В конце концов сам "владыка", смущенный ее развязностью, примирительным тоном произносит:
— Ну, что уж ты, матушка...
— Какая я тебе матушка?! — вскидывается она. — Я — владычица!


Рассказывали мне и о таком примечательном случае, происшедшем будто бы в тридцатых годах. Сидели как-то вечером два приятеля в ресторане. (А был, между прочим, Великий Пост.) Один из них огляделся и сказал другому:
— Послушай, вон за тем столиком сидит с двумя дамами обновленческий "митрополит" Александр Введенский.
Тот посмотрел на сидящего в гражданской одежде человека, который разливал вино и шутил с дамами, и засомневался:
— Нет... Не может быть... Ты обознался...
Но приятель стоял на своем, и они заспорили.
Тогда первый решил развеять сомнения и предложил:
— А хочешь, я к нему сейчас подойду и возьму благословение?
— Ну, подойди.
Он сложил руки лодочкой и, приблизившись, обратился к человеку в костюме:
— Владыка, благословите.
Введенский (а это был он) повернул голову и проговорил:
— Не время и не место.
Тогда подошедший "возмутился духом" и отвечал:
— Это тебе здесь — не время и не место!


Еще одно качество "живоцерковников" — живая, действенная связь с ОГПУ, НКВД... Известный регент Н.В.Матвеев, который в молодости жил в Сергиевом Посаде, рассказывал, как однажды его встретил настоятель обновленческого храма и предложил перейти к нему.
— Боже упаси! — воскликнул Николай Васильевич. — Я к вам ни за что не пойду!..
— Посадим, — совершенно откровенно заявил "батюшка".


Мне когда-то объясняли, так сказать, механику распространения обновленчества по стране. В каком-нибудь городе появляется группа раскольников и просит местный совет зарегистрировать их общину. Им категорически отказывают — там хватает забот с православными приходами. Но тут следует распоряжение из ГПУ — немедленно зарегистрировать и предоставить церковное здание.
А дальше начинается соперничество и вражда между "тихоновцами" и "обнагленцами", в результате — взаимные жалобы, а там и доносы. И вот уже в ГПУ известно решительно все...


Один маститый священнослужитель рассказывал, что в юности он как-то зашел в храм Христа Спасителя. (Это было в те годы, когда он еще закрыт не был, но уже принадлежал обновленцам.)
Богослужение не совершалось, и церковь была почти пустой... Однако из Алтаря доносились какие-то разгневанные голоса. Затем послышался глухой удар, и сейчас же из открытой двери на солею выкатилась митра...


Даже в мое время многие помнили публичные диспуты "митрополита" "живой церкви" Введенского с наркомпросом А.В.Луначарским. Рассказывали, что за кулисами они вместе пили чай и дружески беседовали. Оба были весьма находчивы и остроумны. Один из диспутов, например, имел такое окончание. Введенский сказал:
— Так как ни мне не удалось убедить Анатолия Васильевича в божественном происхождении мира и человека, ни ему убедить меня в правоте материалистической теории, и мы оба остались при своем мнении, будем считать так: меня создал Бог, а Анатолий Васильевич произошел от обезьяны.
Луначарский отвечал на это:
— Я согласен. Но взгляните на меня и представьте себе обезьяну... Вы увидите явный прогресс... А что такое этот человек в сравнении с Богом?..


Естественно, наркомпрос не мог быть постоянным партнером Введенского на модных в те времена диспутах, и с ним часто выступали другие деятели. Мне рассказывали об одном таком случае, который окончился весьма драматически. (Факт подтверждала покойная дочь "первоиерарха".) Было это, если не ошибаюсь, где-то в Средней Азии. Там оппонентом Введенского выступал местный партийный работник, как видно, не семи пядей во лбу. К концу диспута он был совершенно разбит своим эрудированным и красноречивым партнером и тогда в отчаянье возгласил:
— Пусть он говорит, что Бог есть... А я жил без Бога, живу без Бога и еще проживу сто лет...
С этими словами он замертво свалился с трибуны — разрыв сердца...
Невозможно вообразить, что тут произошло в зале и что началось во всем городе... Введенского во всяком случае оттуда выслали через несколько часов.


И вот настали самые страшные времена. Тут уже брали всех подряд, без разбора — и "тихоновцев", и "обнагленцев"... К 1941 году на территории огромной страны сохранилось ничтожное корличество действующих храмов, и почти все клирики были репрессированы.
Если перед войной Митрополиту Сергию задавали вопрос: "Как живете?", он неизменно отвечал:
— Просторно. Один правящий архиерей у меня в Хабаровске, а другой — в Литве.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования