Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Св. Григорий Богослов. Слово 5, Второе обличительное на царя Юлиана [патристика]


Итак, словом моим совершен и окончен первый под­виг. Ибо довольно показал я злонравие человека, изоб­разив, что он нам сделал и что мог еще сделать, непрес­танно выдумывая что-нибудь более тягостное, нежели настоящее. Теперь предназначу уже другую цель слову, которую едва ли и предназначал кто себе, цель священ­нейшую перед Богом, приятнейшую для нас, полезней­шую для потомков, — присовокупить к сказанному и то, как правдивы весы Божий и какие воздаяния находит для себя нечестие, то немедленно, то в скором време­ни, как это угодно бывает (полагаю я) Художнику — Сло­ву и Распорядителю дел наших, который знает, когда загладить бедствия милостью и когда вразумить дер­зость посрамлением и казнями, употребив известные Ему меры исправления. Но кто вполне изобразит болез­ни, по суду Божию постигающие нечестивых, терзания, не остающиеся втайне, другие различные поражения и казни, соразмерные преступлениям, необыкновенные случаи смерти, сознание вины среди самих страданий, бесполезное раскаяние, вразумления в сновидениях и свыше посылаемые видения? Или те ясные и очевид­ные доказательства гнева Божия, которые видели на себе дерзкие, осквернившие Божий храмы или надругавши­еся над священными трапезами, или оказавшие свое неистовство на таинственных сосудах, ненаказанно пожиравшие нашу плоть и отважившиеся на все про­чее? Но я с намерением умолчу об этом, не потому, что не верил увиденному и рассказываемому, или припи­сывал события одному стечению обстоятельств или случаю, как представляют себе некоторые безрассудно, но дабы не подумали, что останавливаюсь на маловаж­ном, опустив более важное и особенно замечательное. Начну же речь с известного всем чуда, которому верят даже безбожники.

Как волны воздвигая на волны, с каждым днем боль­ше неистовствовал против нас вознеистовствовавший сперва на самого себя, поправший святыню и Духа бла­годати оскорблявший (Евр. 10, 29), этот (приличнее сказать) Иеровоам, или израильтянин Ахаав (беззакон­нейшие из людей), или египтянин фараон, или асси­риец Навуходоносор, или, все эти имена соединив вме­сте, назовем его одного. Ибо кажется, что он совместил в себе пороки всех: отступничество Иеровоамово, не­потребное убийство Ахаавово, ожесточение фараоно­во, святотатство Навуходоносорово и нечестие всех вообще. Испытав над нами все прочее и пренебрегши другими родами мучительства как малыми и незначи­тельными (ибо не было существа способнее его изоб­ретать и выдумывать зло) он, наконец, возбудил на нас иудейский народ, сделав орудием своего коварства дав­нее легкомыслие его и издавна в нем таящуюся ненависть к нам. Скрывая свои замыслы под видом благово­ления к иудеям, он доказывал из их книг и таинств, что теперь настало предопределенное время вступить им в свою землю, воссоздать храм и восстановить силу оте­ческих обычаев. Когда же выдумал это и их убедил в этом (ибо все приятное легко вовлекает в обман), иудеи, как бы воспрянув, замыслили о храме, деятельно и ревнос­тно стали трудиться над делом. Некоторые с удивлени­ем рассказывают, что и жены их не только, снявши с себя все украшения, охотно жертвовали ими в пользу дела и трудящихся, но и сами на руках своих носили землю, не щадя ни дорогой одежды, ни нежных членов, признавали труды свои делом благочестия, а все про­чее ставили ниже своего занятия. Когда же, устра­шенные внезапно сильным вихрем и землетрясением, устремились к одному из ближних храмов, одни дли молитвы, другие, как обыкновенно бывает в подобных случаях, ища спасения, где пришлось, иные же увлече­ны были общим смятением, вмешавшись в толпу бегу­щих, тогда, по словам некоторых, храм их не принял. Идя к отворенным вратам, нашли, что они затворены какой-то невидимой силой, которая чудодействует по­добным образом, чтобы привести нечестивых в ужас, а благочестивых в безопасность. Но все уже говорят и уверены, что когда силились войти, из храма вышел огонь и одних пожег и истребил (так что с ними случи­лось нечто подобное постигшему содомлян, или чуду, совершившемуся с Надавом и Авиудом, которые воску­рили чуждый огонь и погибли необычайно), а других, изувечив, оставил живым памятником Божия гнева и мщения на грешников. Так это было, и всякий должен верить этому, равно как и другим Божиим чудесам. Еще же удивительнее и очевиднее для всех был свет на небе, изображавший крест. Это начертание и имя, которое прежде презираемо было на земле безбожными, дела­ется ныне для всех равно видимым на небе и служит знамением Божией победы над нечестивыми, предпоч­тительно перед всяким другим победным знамением.

Что скажут на это мудрецы века нашего, которые у нас хвалят свое, носят длинные бороды и влачат по зем­ле нарядные плащи свои? Рассказывай вместо этого свое и ты, пишущий длинные речи, составляющий неверо­ятные истории, устремляющий взор к горнему, пере­толковывающий небесные знамения и по движению звезд заключающий о рождениях и других происше­ствиях! Говори мне о своих звездах, о венце Ариадны, о волосах Вероники, о похотливом лебеде, о наглом тель­це и, если хочешь, о твоем змиедержце, о козероге, о льве и о всех других, которых ты, зная по злодеяниям, сделал или богами, или звездами. Где найдешь такой круг в своей математике? Где найдешь звезду, которая бы шла впереди с востока к Вифлеему путеводительницей и покровительницей твоих волхвов? Я могу сказать нечто о небесных знамениях: та звезда открыла прише­ствие Христово, а эта была венцом Христовой победы.

Вот что скажу о небесном и горнем, которое, по вели­кому согласию и сродству всего, участвует в наших де­лах; прочее же восполнит у меня псалом: и города ты разрушил (Псал. 9,7). Подобно тем древним городам, разоренным за подобное нечестие, они в само время беззаконных действий с нами или поглощены морем, или разрушены землетрясением, так что могу почти досказать и остальное: погибе память их с шумом, по­гибла громко. Таково было их падение и разрушение, что много нужно времени на восстановление их, если бы кто и отважился на это из соседей, даже наиболее утешающихся благочестием. Таковы были явления на земле и на небе! Но и в самом воздухе не положено ли было в то время знамений, и он не освятился ли тогда знамениями страдания (Христова)? Зрители и свиде­тели его чуда да покажут и ныне одежды, запечатлен­ные тогда знамениями Креста. Как скоро кто из наших или из посторонних рассказывал о том или слушал рас­сказывающих, тотчас видел чудо или на себе или на ближнем: сам был в звездах, или видел звезды на одеж­дах другого, испещренных лучше всякой мастерской ткани или искусной живописи. Что ж произошло из этого? Зрителей так это поразило, что все почти, как бы по одному мановению и в один голос, начали призы­вать Христианского Бога и умилостивлять Его славос­ловиями и молитвами. Многие, нимало не отлагая, в то же время, как случилось это, пришли к нашим священ­никам и после усиленной просьбы сделались членами Церкви, наставлены в таинствах Веры, очищены Боже­ственным Крещением и, таким образом, через страх из­бавились от страха. Но об этом довольно.

Юлиан, более и более подстрекаемый и движимый бешенством, наконец восходит на самый верх своих бедствий. Поскольку он думал, что дела христиан идут по его желанию, поскольку сделанное им уже обнаде­живало его, что все покорится ему, если он только захо­чет; к тому же, восхитил он победу над западными вар­варами, то и предпринимает это намерение, весьма благоразумное и человеколюбивое. Взяв отсюда два вой­ска, и воинов и демонов, им управлявших (на которых больше надеялся), выступает он в поход против персов, полагаясь более на свою безрассудную дерзость, неже­ли на крепость сил. И этот мудрец не мог понять и того, что смелость и дерзость хотя близки по имени, однако же больше всего различны между со­бой по действиям; я подразумеваю мужество и трусость. Быть смелым в делах, требующих отважности, есть знак мужества; тогда как ослабевать есть знак боязливости. Но идти и бросаться туда, где больше опасности, а не удерживаться, есть знак дерзости; тогда как уклоняться есть знак осторожности. Нельзя полагать, чтобы одно и то же значило сохранять, что имеешь, и приобретать, чего не было. Первое особенно и преимущественно до­стойно уважения людей благоразумных, за последнее, если оно удобно, надобно приниматься; в противном же случае, оно достойно презрения. Кто в надежде при­обрести что-нибудь подвергает себя опасности лишить­ся всего, что имеет, тот весьма неблагоразумен. Такой человек кажется мне подобным плохому бойцу, кото­рый начинает бороться раньше, нежели станет в твер­дое положение, или тому кормчему, который топит и старается потопить неприятельский корабль, когда свой корабль без снастей и не способен к плаванию.

Юлиан, кажется, нимало не думал об этом; он без осмотрительности приступает к исполнению своего предприятия; думает о приобретении чужой области, когда дела римлян были им расстроены и находились в худом положении, особенно вследствие гонения. Буду­чи Салмонеем, который производил гром кожей, он простирал взоры к тем Траянам и Адрианам, в которых осторожность была удивлена не менее мужества, и не помыслил ни о Каре, ни о Валериане, которые за без­рассудную стремительность (говорю не в укоризну злой судьбе, как выражается трагик) понесли наказа­ние, в пределах Персии претерпев поражение, когда находились на вершине счастья. Но он решился на это и предался своей стремительности, собрав воедино все, что выходило из меры в прорицаниях и волшебствах, слыханных и неслыханных жертвах, дабы все вдруг ру­шилось. И какой великий, чрезвычайный обет изрек он, Христе мой и Слове! И страдания Бесстрастного, и та­инство целого мира, — весь род христианский предать демонам, если преуспеет в предпринятом.

Начало же похода, столь отважного и восхваляемо­го многими из его единомышленников, было таково: захватив и опустошив ту часть Ассирии, которую рас­секает Евфрат и по которой протекает мимо Персии до соединения своего с Тигром, Юлиан разорил некото­рые крепости, в чем почти никто ему не препятствовал, потому ли что он обманул персов быстротой нападе­ния, или потому, что сам был обманываем персами и завлекаем понемногу вперед (говорят то и другое). Так шел он дальше, между тем как подвигалось войско, а рекой на кораблях везли хлеб и снаряды; и в скором времени останавливается станом у Ктезифона, прибли­жение к которому из-за желания овладеть этим горо­дом казалось уже ему частью победы. С этого времени дела его пошли назад, как будто песок подсыпали под ноги или буря встретила корабль. Ктезифон — твердая крепость, которую трудно взять; она ограждена кирпич­ной стеной, глубоким рвом и болотистой рекой. Еще более укрепленной делает ее другая крепость, называе­мая Кохе и огражденная природой и искусством. Обе крепости так соединены, что представляются одним городом и разделены только рекой. Поскольку нельзя было ни взять их приступом, ни покорить осадой, ни пройти между ними, особенно на кораблях (была опас­ность, что сверху с обеих сторон забросают стрелами и преградят путь), то Юлиан обходит крепости и посту­пает таким образом: отведя немалую часть Евфрата, ве­личайшей из рек, и в один ров, которого древний след, как говорят, был виден, пустив столько воды, сколько нужно было для плавания кораблей, повыше Ктезифона соединяет его с Тигром; а благодаря этому спасает корабли, безопасно переведенные из одной реки в дру­гую, и избегает опасности, угрожавшей из крепости.

Между тем как Юлиан идет вперед, появляется пер­сидское войско и непрестанно возрастает в числе, но не считает нужным стать лицом к лицу и подвергаться опасности без крайней необходимости, имея возмож­ность одолеть с малым усилием, напротив, с высоких мест и из теснин, где представится случай, поражает копьями и стрелами, занимает наперед удобные прохо­ды и тем преграждает путь Юлиану. Тогда приходит уже он в большое затруднение и, не зная куда обратиться, находит худой конец своего замысла. Один перс, не низкого происхождения, подражая Зопиру, бывшему у Кира при осаде Вавилона, под видом, что важным про­ступком навлек на себя великий гнев персидского царя и сделался весьма нерасположенным к нему, питает же расположение к римлянам, притворством своим при­обретает доверие Юлиана и говорит ему: "Что это зна­чит, государь? Почему такие легкие меры в таком деле? Для чего у тебя этот хлеб на кораблях — это излишнее бремя, внушающее только малодушие. Ничто так не побуждает противиться начальству и упорствовать, как сытое чрево и мысль, что под руками спасение. Но еже­ли послушаешь меня; то бросишь корабли и тем осво­бодишь от малодушия свое храброе войско. Сам же ты другим удобнейшим и безопаснейшим путем, по кото­рому я твой проводник (и могу сказать, что едва ли кто другой лучше меня знает Персию), вторгнешься в неприятельскую землю и возвратишься с желаемым успехом. Тогда окажешь благодеяние и мне, когда изведаешь на деле мое благорасположение и мой совет". Как ско­ро он сказал это, и Юлиан поверил словам его (ибо лег­комыслие легковерно, особенно при Божием попуще­нии); вдруг настали все бедствия. Корабли взял огонь; хлеба не стало; последовал смех; ибо это было почти вольное самоубийство; все надежды исчезли; провод­ник скрылся со своими обещаниями. Кругом враги; вой­на разгоралась; удобного прохода не было; пища добы­валась с трудом; войско пришло в уныние и негодовало на царя; нисколько не оставалось благой надежды. Одно средство представлялось к спасению в настоящих об­стоятельствах — избавиться от худого царствования и военачальства.

Так все происходило до сих пор, а что последовало затем, рассказывают неодинаково; бывшие, равно, как и не бывшие на войне, соглашаются, один на то, другой на другое. Одни говорят, что Юлиана застрелили пер­сы, когда он, в одно из беспорядочных нападений, вне себя бросался туда и сюда, и что с ним случилось нечто, подобное участи Кира, сына парисатова, который с де­сятью тысячами войска напал на брата своего Артак­серкса и, сражаясь отважно, утратил победу по своей запальчивости. Другие рассказывают о нем следующее: Юлиан взошел на один высокий холм, чтобы с него, как с башни, обозреть все войско и узнать, сколько оста­лось в сражении. Когда же войско, сверх чаяния, показа­лось ему весьма многочисленным, как человек, завиду­ющий спасению своих воинов, сказал он: "Как будет досадно, если всех их поведем в римскую землю!" Один из воинов, раздраженный этими словами, не удержал досады и поразил его в чрево, не заботясь о сохранении своей жизни. А некоторые говорят, что на это отважил­ся один из тех иноземных шутов, которые следуют за войском для веселья и для потехи на пирах. Иные же отдают эту честь одному сарацину. Как бы то ни было, Юлиан получает действительно благовременный удар и спасительный для целого мира; одним ударом меча наказывается он за сечение многих утроб, которым не­честиво веровал. И дивлюсь, как этот суетный человек, думавший, что может все знать посредством рассекае­мых утроб, не предузнал этого одного, то есть удара в собственную утробу. Неприлично умалчивать и о по­ступке его, который, кроме многого другого, неоспори­мо доказывает его неистовство. Юлиан лежал на берегу реки и страдал от раны. Поскольку же знал, что многие из прославившихся прежде него, чтобы почли их чем-то выше человека, посредством некоторых хитростей исчезали из среды людей и за то были признаны бога­ми, то и он, плененный желанием подобной славы, при­том стыдясь самого рода смерти, бесславно постигаю­щей его за собственное безрассудство, что замышляет? что делает? Его нечестие не прекращается и с жизнью! Он покушается броситься в реку и для этого пользуется помощью людей, верных ему и участников его тайн. И если бы один из царских евнухов, догадавшийся, в чем дело, и объяснивший другим, из отвращения к злодея­нию, не воспрепятствовал намерению, то, может быть, из бедствующего Юлиана явился бы еще новый бог для людей неразумных. Но он так царствовал, так предво­дительствовал войском, так оканчивает и жизнь!

Вскоре после него принявший царский сан и провозглашенный царем среди воинского стана, в са­мом пылу опасностей, необходимо требовавших пред­водителя, был муж знаменитый и по другим достоин­ствам, и по благочестию, и по наружности, истинно достойной властителя. И хотя не имел он недостатка ни в мужестве, ни в ревности; однако же не мог ни сра­зиться с персами, ни идти вперед, потому что войско ослабело в силах и надеждах. Сделавшись наследником не царства, а поражения, он заботится о возвращении в отечество и ищет средств, как совершить это безо­пасно. Если бы персы по своей умеренности в победе (ибо у них был закон — в счастье соблюдать умерен­ность) или по опасению каких-либо слухов не обра­тились к мирным предложениям, сколько неожиданным, столько же и человеколюбивым, то не было бы средств, как говорят, и огненосцу остаться в войске. Так римлян теснили персы, сражавшиеся на своей земле и воодушевленные предшествовавшими событиями, ибо довольно приобрести сколько-нибудь успеха, чтобы иметь надежду на будущее.

Но преемник Юлиана, как сказал я, теперь заботился об одном — спасти войско, сохранить силу римлян. Ибо эти воины действительно составляли силу римлян и если действовали неудачно, то более по безрассудству военачальника, нежели по недостатку собственного мужества. С персами заключен был договор (скажу крат­ко) постыдный и недостойный воинства римского. Но если бы кто, оставив в стороне Юлиана, стал порицать за него преемника, то, по моему мнению, он был бы пло­хим судьей тогдашних происшествий. Ибо колос при­надлежит не жнецу, а сеятелю; в пожаре виновен не тот, кто не мог погасить, но кто зажег. Здесь кстати привес­ти сказанное Геродотом о Самосских тиранах: эту обувь сшил Истией, а носил Аристагор, продолжавший начатое предшественником.

После этого что оставалось делать, как не возвратить римлянам тело нечестивца, хотя как он окончил жизнь? Но как и у нас есть усопший, прежде него оставивший жизнь, то посмотрим, какое и здесь различие между обоими царями (если и это сколько-нибудь служит к счастью или злосчастью отшедших). Один сопровож­дается всенародными благословениями, торжествами, шествиями и нашими священными обрядами, всенощ­ными песнопениями, возношением светильников, чем мы христиане чтим благочестивое преставление; и вынос тела его становится радостным торжеством, ра­створяемым печалью. Если верить молве, которая дос­тигла слуха многих, то, когда тело Констанция несли через Тавр в его родной город, ему соименный и знаменитый, — на вершине гор некоторыми слышан был голос как бы поющих и сопровождающих, и думаю, что это был голос Сил Ангельских, — награда ему за благочестие и надгробное воздаяние. Если он, по-види­мому, и поколебал правое учение; то в этом виновны невежество и зловерие его вельмож, которые, уловив душу простую, неутвердившуюся в благочестии и не предвидевшую бездны, влекли ее, куда хотели, и, под видом попечительности, возбуждали ревность к злу. Но мы, помышляя о том, что более касается всех, то есть об отце его, который положил основание царской власти в христианстве и Вере, и о наследии учения, перешед­шем от отца к нему, почтили должным образом земную храмину того, кто жил достойно царя, окончил жизнь смертью праведника и оставил нам могущество. Нужно ли говорить о сопровождении целого воинства, когда тело приблизилось в великому царствующему граду, и о рядах вооруженного войска, представших царю, как живому, или о том, как весь город потек на встречу, кото­рая блистательнее всех, когда-либо бывших и будущих? Да и этот дерзкий и отважный, облеченный в новую пор­фиру и потому, вероятно, высоко о себе думающий, сам составляет часть торжественного шествия, воздает и приемлет почесть; одно, как говорят, несколько принуж­денно, другое охотно. Ибо все войско, хотя покорилось настоящей власти, однако оказывало больше уважения умершему; и (как обыкновенно бываем благорасполо­женнее, когда потеря еще свежа в памяти) скорбя и со­жалея о любимом царе, воины не потерпели, чтобы он был лишен царских почестей, но убеждают и отступ­ника принять в них участие, даже принуждают встре­тить умершего в приличном виде, то есть, сняв с голо­вы диадему и воздав царю должное поклонение, идти вместе с несущими в гробницу — в знаменитый храм Апостолов, которые приняли в себе и сохраняют этот священный род, удостоившийся почти равной чести. Так погребен наш Император!

Напротив, и поход Юлиана был бесславен (народы и города его преследовали кликами черни и шутов, о чем и ныне еще многие помнят); а возвращение его было еще бесславнее. Какое же это бесславие? Его не­сли скоморохи, шествие сопровождалось неприлич­ными игрищами; пили, плясали, поносили его за от­ступничество, за поражение и смерть. И какого оскорбления не понес он? Чего не выслушал от людей дерзких, которые в оскорблении других ставят свое искусство? Наконец, принимает его город Таре, не знаю, как и за что осужденный на такое посрамление. Здесь и место погребения назначено ему бесчестно, и гроб нечистый, презренный, отвратительный для бла­гочестивого взора.

Я описал только самые главные и важные вины Юли­ана; но знаю и то, что двум или трем придворным лас­кателям, равным ему в нечестии (о других охотно умал­чиваю), дана была за нечестие такая награда, что они в короткое время беспрепятственно опустошили бы все владения римлян на суше и на море, если бы этим де­лам вскоре не был положен благоприятный конец. Настолько превосходили они грабительством и жаднос­тью древних сторуких гигантов! Управление областями поручалось людям не самым правдивым, но самым бес­человечным. Одно было право на получение началь­ства — отступничество; и те только получали дары от Юлиана, которые замышляли наибольшее зло против себя и других. Что сказать о переменах и переиначиваниях в судебных определениях, которые в одну ночь ме­нялись и поворачивались туда и сюда, подобно прили­ву и отливу в море? Ибо этот неутомимый муж хотел сам производить суд, все присваивая себе из честолю­бия. Может быть, подумают, что я слишком виню за ма­лые преступления и малыми уменьшаю большие. Впро­чем, всякий согласится, что такие дела не Елисейских достойны полей и не славы, какую имеет там Радомант, и какой удостаивают Юлиана люди одного с ним со­братства и разряда. Одному удивляюсь в Юлиане: мно­гих своих сверстников и знакомых, особенно по Азийским училищам, настоятельно приглашал он к себе, как бы намереваясь произвести дела дивные, и окрылял на­деждами, припоминая свои обещания. Когда же они яв­лялись, оказывалось, что это одна хитрая уловка и обольщение глаз. Одних проводил он тем, других иным. Некоторых дружески даже приглашал к столу; вместо всякой другой приманки, величал товарищами, пода­вал им чашу, шутил с ними, но отпускал от себя ни с чем; так что они не знали, кого более винить, его ли в обмане, или самих себя в легковерии. Не сочту нужным упоминать о том, сколь недостойно похвалы в прави­лах этого философа, что, имея перед собой примеры государей твердых и непоколебимых, которые, что бы ни случилось, не изменялись в лице и не показывали никаких следов смущения, он столько был негневлив и умел владеть страстями, что, производя суд, шумом и криками наполнял весь дворец, как будто сам терпел насилие и ущерб, а не других защищал от этого. Но кому неизвестно, что многих из поселян, всенародно прихо­дивших к нему за тем, о чем обыкновенно просят ца­рей, он при всех бивал кулаками и топтал ногами, и обходился так жестоко, что они радовались, если не подвергались чему-либо тягчайшему? В какой же части Слова упомянуть о тех дуновениях и отдуваниях, кото­рые этот дивный муж, в осмеяние наших обрядов, про­изводил на показ старухам, зажигая огонь на жертвен­нике? Как хорошо было видеть римского царя с обезображенными щеками, возбуждающими большой смех не только у посторонних, но и у тех, которым он думал доставить этим удовольствие! Верно он не слы­хал, что богиня его, Афина, прокляла свирели, когда, посмотревшись вместо зеркала в воду, увидела, что сви­рель обезобразила ее лицо. Ужели не заслуживают удив­ления те круговые чаши, которые Юлиан всенародно подавал непотребным женщинам и сам от них прини­мал, прикрывая свое распутство видом таинства? Дру­гие узнали на собственном опыте, когда власть доста­вила Юлиану полную свободу; но я некоторым образом провидел это издавна, с тех пор, как был с ним вместе в Афинах, куда он прибыл вскоре по возвращении брата своего, испросив на то позволения у Императора. Были две причины для этого путешествия: одна благовидней­шая — обозреть Грецию и ее училища; другая отдален­нейшая и не многим известная — посоветоваться с та­мошними жрецами; потому что нечестие не имело еще явной дерзости. И тогда я неплохо разгадал этого чело­века, хотя и не принадлежу к числу искусных в таком деле. Меня сделали прорицателем непостоянство его нрава и неумеренная восторженность; если только наи­лучший прорицатель — тот, кто умеет хорошо угадать. По мне, не предвещали ничего доброго: шея нетвердая, плечи движущиеся и выравнивающиеся, глаза бегаю­щие, наглые и свирепые, ноги — не стоящие твердо, но сгибающиеся, нос, выражающий дерзость и презритель­ность, черты лица смешные и то же выражающие смех громкий и неумеренный, наклонение и откидывание назад головы без всякой причины, речь медленная и прерывистая, вопросы беспорядочные и несвязные, от­веты ничем не лучше, смешиваемые один с другим, не­твердые, не подчиненные правилам.

Но для чего описывать подробно? Таким же видел я его прежде, каким узнал и по делам. Если бы здесь нахо­дились некоторые из бывших со мной тогда и слышав­ших мои слова, они без труда засвидетельствовали бы это. Ибо тогда же, как увидел, сказал я им: "Какое зло воспитывает Римская Империя!" и предрекши, желал быть ложным прорицателем. Ибо лучше бы мне быть лжепророком, нежели испытать Вселенной столько зол, и явиться на свет такому чудовищу, какого не бывало прежде, хотя и повествуют о многих наводнениях, о мно­гих воспламенениях, извержениях и провалах земли, о людях бесчеловечных, о зверях чудовищных и много­сложных, не в обыкновенном порядке производимых природой. И потому имел он конец достойный своего безумия. Здесь только Бог не явил Своего обычного дол­готерпения, потому что Его человеколюбие было бы бед­ственно для многих. В людях добродетельных оно про­извело бы уныние, а в грешных — высокомерие и мысль, что никто не назирает над нашими делами, нет ни уп­равления, ни воздаяния, но все движется и управляется случайно, — мысль, показывающая лукавый ум, весьма пагубно рассуждающий о самых важных предметах!

Вот что вещаем мы — галилеяне, люди презренные, поклоняющиеся Распятому, ученики рыбарей и, как сами говорят, невежд; мы, которые заседаем и поем псал­мы вместе со старухами; мы, которые изнурены про­должительными постами и полумертвые напрасно бод­рствуем и пустословим во время всенощных бдений, и — однако же низлагаем вас! Где делавший перепись?Где весивший дань? (Ис. 33,18). Я заимствую эту победную песнь у одного из наших немудрых, как вам представля­ется. Где жертвы, обряды и таинства? Где заклания явные и тайные? Где искусство гадать по рассеченным внутрен­ностям? Где чудеса предвидения и знамения чревовещателей? Где славный Вавилон, о котором столько было толков, и вся Вселенная, которую мечтал ты покорить себе, пролив немного нечистой крови? Где персы и ми­дяне, которых считал у себя в руках? Где боги, тобой сопровождаемые, тебя направляющие и сопровождаю­щие, твои защитники, соратники? Где прорицания и угрозы на христиан или совершенное истребление нас и имени нашего в определенный срок? Все исчезло, обмануло, рассеялось; все велеречивые похвалы нечес­тивых оказались сновидением.

Когда один иноплеменный царь с многочисленным войском напал на Езекию, царя иудейского, обложил Иерусалим и злобно изрыгал нечестивые и богохуль­ные слова на царя и самого Бога, как будто уже не оста­валось средств спасти город от его владычества: тогда Езекия приходит в храм, раздирает одежды, проливает потоки слез, воздев руки к небу, призывает Бога в свиде­тели богохульства Сеннахирима и молит Его быть мсти­телем за высокомерные угрозы. "Видишь, Господи, — го­ворит он, — как этот иноплеменник поносит Тебя — Бога Израилева; Ты видел, Господи, да неумолчи (Пс. 34,22)". И молитва царя не осталась тщетной, ибо восстающий против Бога познал на деле свое безумие и ушел, не ис­полнив угроз своих: поражаемый вдруг некой невиди­мой силой, он потерял большую часть войска и был прогнан неприятным известием, сверх чаяния поло­жившим конец осаде и его надеждам. Так поступил Езе­кия, окруженный многочисленным войском, царь ве­ликого Иерусалима, который, может быть, и сам собой отразил бы враждебные полчища. А мы, для которых оставалось одно оружие, одна стена, одна защита — надежда на Бога (потому что совершенно лишены были отовсюду всякой человеческой помощи), мы от кого иного могли ожидать, что услышит наши молитвы и отразит угрозы, как не от Бога, Который с клятвой от­верг высокомерие Иакова? О какие невероятные пове­ствования! Какие дерзкие надежды! Мы демонам обеща­ны были в жертву; мы — великое наследие Божие, народ святой, царственное священство (1 Петр. 2,9), пред­назначались в награду за исполнение одной надежды, за победу в одной брани. Таков дар от тебя христианам за то, что к общему вреду спасен ими! Так воздал ты Господу Богу своему! До сих пор Бог удерживал еще и откладывал Свой гнев за нас, не возжег еще всей Своей ревности, а только высоко занес руку на нечестивых и хотя натянул и приготовил лук, однако же удерживал его силой и ожидал, пока выйдет наружу вся злоба Юлиана, подобно какому-нибудь злокачественному и гнойному нарыву; ибо таков закон Божия суда: или спасти покая­нием, или наказать по справедливости. И тогда, с трудом перенося настоящее и сокрушаясь о будущем (потому что сама благость Божия к Своим, от нас скрываемая, была для нас нестерпима), возносили мы глас свой к Богу; то призывая Его, как Владыку, то умоляя, как благого Отца, то как бы жалуясь и вступая с Ним в суд, что свойственно людям сетующим, взывали: "Для чего, Боже, отринул нас навсегда, возгорелся гнев Твой на овец пажити Твоей? Вспомни сонм Твой, который Ты стяжал издревле (Пс. 73,1.2), который приобрел Ты страданиями Единород­ного Слова Своего, удостоил великого Твоего завета, при­влек на небо новым таинством и залогом Духа Подвигни стопы Твои к вековым развалинам! Ты терпел, а все разрушил враг в святилище, и торжествовал на празднике Твоем (Пс. 73,3). Мы призывали меч и египетские казни, просили Бога судить распрю свою; умоляли восстать наконец на нечестивых, говорили: "доколе нечестивые, Господи, доколе нечестивые торжествовать будут (Пс. 93,1.5)? Доколе будут попирать народ Твой и угнетать наследие Твое? доколе не перестанут и говорить и делать беззаконие?" Мы повторяли эти и подобные им плачев­ные слова: "Положил нас в пререкание и поношение со­седям нашим, в притчу во языцех, в поругание всем лю­дям (Пс. 79,7.43,14.15). Мы вспоминали о винограднике, который перенесен из Египта — из мрака безбожия, воз­рос в красоту и величие Веры, а потом лишился своей ограды — смотрения Божия стерегущего нас, стал открыт для всех проходящих, для злых властелинов, и опусто­шен диким вепрем этим, лукавым человеком, усвоившим себе зло, преисполненным тиной зла.

Так размышлял и взывал я прежде к Богу. Что же те­перь изменяю в звуках песни? Оплакиваю уже погибель нечестивых; делаюсь человеколюбив к ненавистникам, и говорю таю "Как нечаянно прийти они в разорение, исчезли, погибли от ужасов (Пс. 72,19), как прах, возметаемый вихрем, как пух, развеваемый ветром, как ут­ренняя роса, как свист пущенной стрелы, как уд ар гро­ма, как быстролетная молния?" Если бы они, хотя теперь, переменились в мыслях, перестали предавать­ся множеству заблуждений, и потекли во след истины, то, может быть, и само падение обратилось бы им в пользу. Ибо и наказание часто служит ко благу наказываемых. Но что, если они останутся при том же мне­нии, еще будут держаться идолов и не уцеломудрятся бедствием, которое вразумляет и неразумных? Иеремия так оплакивает Иерусалим, что бездушные вещи при­зывает к плачу и у стен требует слез (Плач Иер. 2, 18); какой же найдется плач, достойный этих столь упор­ных людей? Кто оплачет одно настоящее, не проливая еще слез о будущем наказании за то, что они безумство­вали, удалились от Бога, и служили твари вместе Твор­ца (Рим. 1,2 5), и не только послужили, но восстали на служителей Божиих и вознесли на них нечестивую руку, достойную таких зол? Но как Богу угодно, так и да будет! Кто знает, что Бог, Который разрешает узников (Пс. 145, 7), возводит от врат смерти обремененного и долу поверженного, не хочет смерти грешника, но ждет обра­щения его, — Который и нас, сидевших во тьме и сени смертной, просветил и умудрил, — этот Бог и их вос­примет некогда, и, отложив тяжелый и железный жезл, упасет их жезлом пастырским?

Но слово мое опять возвращаю к той же победной песне: пал Вил, низвергся Дагон (Ис. 46,1), похож на пу­стыню Сарон, посрамлен Ливан (Ис. 33,9); теперь уже не скажут глупой, недвижимой и бесчувственной тол­пе идолов: начальствуй! — не станут искать мухи, бога Аккаронского, или чего-либо еще более смешного; не будут помышлять о рощах и высотах, и о всякой лесис­той и тенистой горе, не принесут сыновей своих и до­черей своих в жертву бесам (Пс. 105,37), за что издревле Израиль укоряем был пророками. Но что мне до это­го? Обращусь к настоящему — к тому, что нас собствен­но касается. Не будут уже лукаво смотреть на священные наши храмы, нечистой кровью осквернять жертвенни­ки, получившие имя от пречистой и бескровной Жерт­вы; не будут безбожными алтарями бесчестить священ­ных мест, расхищать и осквернять приношений, к нечестию присоединяя корыстолюбие; не будут оскор­блять седину иереев, честность диаконов, целомудрие дев; не будут уже к рассеченным утробам Святых пус­кать нечистых свиней, чтобы вместе с пищей пожира­ли и эти утробы; не будут истреблять огнем и рассеи­вать на ветер останки Святых, предавая их бесчестию с самыми бесчестными костями, чтобы лишить подоба­ющей им чести; не будут уже ставить седалищ губите­лей, и забавляться хулой епископов и пресвитеров, так­же Пророков и Апостолов, и даже самого Христа; не будут уже торжествовать над нами, запрещая нам зако­ном лжеименное образование, чтобы вместе с тем зак­рыть нам уста. Подай сюда свои царские и софистичес­кие речи, свои неотразимые силлогизмы и энтимемы; посмотрим, как и у нас говорят неученые рыбаки. Удали отмена шум песней твоих, и звуки гуслей твоих, пове­левает тебе Пророк мой (Амос. 5,23). Да воспоет опять с дерзновением Давид, который таинственными камня­ми низложил надменного Голиафа, победил многих кротостью и духовным сладкозвучием исцелял Саула, мучимого злым духом. Пусть свещеносец твой погасит огонь; а мудрые и священные дивы возжгут для Жениха свои светильники. Пусть твой иерофант сложит с себя одежду блудницы; а священники облекутся правдой (Пс.131, 9) и украшением славы вместо духа уныния (Пс. 61,4), облекутся в великий и нескверный хитон, во Христа — наше украшение. Пусть умолкнет твой про­поведник и не говорит бесславного; да вещает же мой проповедник богодухновенное. Оставь свои волшебные и чародейские книги, и пусть перечитываются одни пророческие и апостольские. Прекрати свои гнусные и тьмы исполненные ночные сборища; и я восстановлю священные и светлые всенощные бдения. Загради свои тайники и пути, низводящие в ад; я покажу тебе пути открытые и ведущие на небо. Какие запасы оружия, ка­кие изобретения снарядов, какие тьмы и полчища лю­дей произвели бы то, что сделали наши молитвы и Бо­жья воля? Бог словом рассеял тьму, словом произвел свет, основал землю, округлил небо, распределил звез­ды, разлил воздух, положил пределы морю, протянул реки, одушевил животных, сотворил человека по образу Своему, дал всему красоту. Словом и ныне рассеял Он ночной мрак и все привел во свет, порядок и прежнюю стройность. Теперь не владычествуют уже алчные и лжи­вые демоны; не оскорбляется тварь поклонением, воз­даваемым ей вместо Бога. Отбрось своих Триптолемов, и Келеев, и таинственных драконов; устыдись, наконец, книг своего богослова — Орфея; воспользуйся даром времени, покрывающего твое бесстыдство. Если же это — одни басни и вымыслы, то обнаружу твои ноч­ные таинства. Теперь не говорит уже дуб, не прорицает треножник, и Пифия не наполняется, не знаю чем, но не более, как баснями и бредом. Источник Кастальский опять умолк и молчит; его вода возбуждает не дар проро­чества, но смех. Аполлон опять стал безгласным исту­каном, Дафна — деревом, оплакиваемым в басне! Дио­нис опять андрогин и водит с собой толпу пьяных; великое твое таинство — бог Фалл страждет любовью к прекрасному Просимну. Семела опять поражена молнией. Опять хромает на обе ноги, но проворен в отыски­вании прелюбодеев Гефест, этот бог, замаранный сажей, хотя он славный художник и Олимпийский Ферсит. Арес опять за любодеяние скован вместе со Страхом, Ужасом и Смятением и ранен за дерзость. Афродита опять любодейца, срамно рожденная, служительница срамных бра­ков. Афина опять дева и рождает дракона. Геракл опять беснуется, или, лучше сказать, перестает бесноваться. Опять из похотливости и сладострастия превращается во все виды Зевс, советник и властитель богов, который один поднимает всех их со всем существующим, а сам не может быть сдвинут с места всеми. Гроб Диев опять показывается в Крите. Как только вижу твоего Кердоя, Логия и Эпагония, закрываю глаза и бегу прочь от твое­го бога, потому что стыжусь смотреть. Не препятствую тебе поклоняться силе красноречия и суме. Одно у тебя стоит уважения: чествование, воздаваемое андрогинами у египтян Нилу, Исиды, Мендезийские боги, Аписы и все прочие чудовищные и из многих составленные звери, которых ты рисуешь или лепишь. Смеюсь твое­му Пану, Приапу Гермафродиту и прочим богам, кото­рые в неистовстве или изуродованы, или растерзаны. Предоставляю все это зрелищу и стихотворцам, укра­шающим ваших богов; а я заключу слово увещанием.

Мужи и жены, юноши и старцы, все служащие в этом святилище и занимающие низшие степени, все, кото­рых Господь избавил некогда от заблуждения и безбо­жия, а ныне от восстания язычников и от бедствий на­стоящих и ожидаемых! Выслушайте слово мужа, который научился этому не слегка, но из ежедневных событий, из древних историй, книг и деяний! Великое дело — не испытать никакой скорби; а может быть, и не великое, если истинно слово, что его же любит Господь, нака­зывает, бьет же всякого сына, которого принимает (Евр. 12, 6) и о котором особенно печется. Напротив, великое дело — вовсе не грешить, или по крайней мере не согрешить тяжко; потому что быть совершенно без­грешным — Бог поставил выше человеческой природы. А вторым после этого делом полагаю, чтобы падшие и наказанные, а потом прощенные всегда чувствовали наказание и избегали новой казни за новое преступле­ние. Поэтому и мы самим делом восчувствуем Божие наказание. Покажем самих себя достойными не того, что прежде потерпели, но того, что напоследок получи­ли. Будем оправдываться в постигшем нас бедствии тем, что мы, не как злодеи, были преданы язычникам, но вразумлены, как дети. Не станем забывать о буре во время тишины, о болезни — во время здравия, о плене — по благополучном возвращении в Иерусалим, о Египте — после Египта. Время злострадания да не будет у нас луч­шим временем успокоения; но оно будет таким, если окажется, что мы тогда были смиренны и умеренны и во всех надеждах простирались к небу, а теперь превоз­носимся, надмеваемся и опять обратились к тем же гре­хам, которыми были доведены до постигших нас бедствий. Нет, дети мои (1 Цар. 2,24), говорит священник Илий, увещевая детей своих, согрешивших против Бога. Напротив, зная, что легче возвратить потерянное бла­годенствие, нежели сохранить дарованное от Бога (ибо потерянное возвращается целомудрием, а дарованное утрачивается беспечностью), зная, что больное тело восстанавливается лекарствами и воздержанием, а вос­становленное, при малом нерадении и пресыщении, опять приходит в расслабление и впадает в прежние недуги, зная все это и внушая друг другу, придем в са­мих себя и будем целомудренно располагать временем. И во-первых, братия, будем праздновать не плотским весельем, не пиршествами, не пьянством; вы знаете их плод — нечистые ложи и распутство. Не будем устилать улиц цветами, умащать трапез срамом благовоний, ук­рашать преддверий; да не освещаются дома чувствен­ным светом, да не обращаются в дома бесчиния звука­ми свирелей и рукоплесканиями! Так установлено язычниками праздновать новомесячия. А мы не этим почтим Бога, не тем превознесем настоящее время, что нас недостойно, но чистотой души, светлостью ума, све­тильниками, озаряющими все тело Церкви, то есть божественными созерцаниями и размышлениями, воз­носимыми на священный подсвечник и освещающи­ми всю Вселенную. В сравнении с этим светом ничтож­ны, по моему мнению, все огни, возжигаемые у людей при частных или общественных торжествах. Есть у меня и миро, но такое, которым помазуются только свя­щенники и цари, как многосоставным и многоценным и за нас истощенным, — миро, составленное искусст­вом великого Мироварца. О если бы и я сподобился при­нести благовоние этого мира! Есть у меня и духовная и божественная трапеза, которую мне приготовил Господь в виду врагов моих (Пс. 22, 5); за нею успокаиваюсь и веселюсь и по насыщении не предаюсь постыдным по­мыслам, но усыпляю в себе всякое восстание страстей. Есть у меня и цветы, которые прекраснее и долговре­меннее всякого весеннего цветка, цветь поля [полного], которое благословил Господь (Быт. 2 7,2 7), то есть свя­щенники, благоухающие пастыри и учителя, и из наро­да все, что есть чистого и избранного. Ими-то я желаю увенчаться и украситься, когда, по примеру святого апо­стола, подвигом добрым подвизаясь, течение совершу, веру сохраню (2 Тим. 4,7). Заменим тимпаны духовны­ми песнями, бесчинные крики и песни — псалмопени­ем, зрелищное рукоплескание — рукоплесканием бла­годарственным и стройным движением рук, смех — размышлением, пьянство — мудрой беседой, шутли­вость — степенностью. Если же тебе, как любителю тор­жественных собраний и празднеств, нужно плясать - скачи, но не пляской бесстыдной Иродиады, делом ко­торой была смерть Крестителя, а скаканием Давида, при установлении на место Киота, которое, как думаю, было таинственным знаменованием быстрого и свободного шествования перед Богом.

Вот первая и важнейшая часть моего увещания! Вто­рая же часть, насколько знаю, будет для многих тяжела и неприятна. Ибо человек, получивший возможность воздать злом за зло, особенно, если то, что потерпел, дает справедливую причину к гневу, — не любит пови­новаться слову, которое обуздывает его раздражитель­ность. Однако же слово мое достойно того, чтобы его выслушали и приняли. Не будем неумеренно поль­зоваться обстоятельствами времени, не допустим из­лишества в употреблении своей власти, не будем жес­токосерды к тем, которые нас обижали, не будем делать того, что сами осуждали. Из настоящей перемены воспользовавшись тем, что избегаем зла, возненавидим всякое отмщение. Люди умеренные почитают для сво­их оскорбителей достаточным наказанием их страх, ожидание того, чего они достойны, и мучения соб­ственной их совести. Ибо, кто боится будущего наказа­ния, тот уже страдает, хотя и не терпит еще наказания; он сам себя наказывает, может быть, более, нежели, как наказали бы его исполнители казни. Итак, не пожелаем умерять (Божия) гнева, да не явимся наказывающими слабее надлежащего, но поскольку не можем за все на­казать, то простим во всем и через то сделаемся лучше наших обидчиков и станем их выше. Покажем, чему их учат демоны и чему нас научает Христос, Который стра­даниями приобрел славу и восторжествовал не менее тем, что не сделал того, что мог сделать. Воздадим Богу одно благодарение, распространим таинство благо­стью и на этот только случай воспользуемся обстоятель­ствами. Победим мучителей правдолюбием. Особенно в прощении покажем человеколюбие и силу заповеди, которая воздает и нам равным человеколюбием, как ско­ро имеем в том нужду; ибо знаем, что какою мерою ме­ряем, такою отмерена будет нам (Марк. 4, 24). Если же кто и очень огорчен, предоставим огорчивших нас Богу и будущему суду. Не будем уменьшать будущего гнева тем, что возложим на них собственную свою руку. Не будем помышлять об отнятии у них имущества, не повлечем их на суд, не станем изгонять из отечества, наказывать бичами; кратко скажу: не сделаем им ниче­го такого, что сами потерпели. А если возможно, соб­ственным примером своим сделаем и их кроткими. Пострадали ли у кого сын или отец, или жена, сродник, друг, или другой кто из ценимых им дорого: вознагра­дим каждого за страдание, убедив его с твердостью пе­ренести все, что ни потерпел. Выше этого дара, что иное можем воздать им? Сказать ли и о величайшем благоде­янии, какое мы получили? Наши гонители преследуются упреками народов и городов на зрелищах, на тор­жищах, на собраниях. Везде ублажают старое, выстав­ляют новое на позор, и к большому удивлению, даже соучастниками наших гонителей с укоризнами нисп­ровергаются сами боги, как обманывавшие их долгое время, и уже позже уличенные в обмане. Кто вчера был поклонником, тот ныне стал ругателем. Чего еще бо­лее требовать?

Это воздается ныне несчастным, и может быть, это еще малая часть воздаяния. Будет время, когда оскорби­телей моих и великого их вождя увижу оплакивающи­ми свое нечестие, когда всякое беззаконие будет суди­мо и подвергнуто истязанию. Умалчиваю о наших Божественных изречениях и о тех казнях, которые, по нашему учению, уготованы в будущем. Обратись к сво­ему учению и к ужасам, о которых любят рассуждать не одни стихотворцы, но и философы; обратись к своим Пирифлегетонтам, Коцитам и Ахеронтам, в которых мучатся за неправду Тантал, Титий, Иксион. К ним при­числится Юлиан, царь этого собратства, и даже предва­рит их, по нашему слову и определению. Не жаждой будет он томиться, стоя по горло в озере; не будет при­водим в ужас камнем, по изображению трагика, вися­щим над головой и непрестанно то поднимающимся, то опускающимся; его не будут вертеть на быстро кру­жащемся колесе; и птицы не будут терзать его печень, никогда не истощающуюся, но всегда восполняемую, — пусть все это будет истина или одна басня, скрываю­щая истину в вымысле. Но тогда увидим, как и чем он будет наказан, увидим, что мучение его будет тяжелее описанных, потому что взыскания и воздаяния всегда соразмерны преступлениям.

Таков от нас дар тебе, превосходный и мудрый муж (скажу твоими же словами), за удар ногой! Это возда­ем тебе мы, которым по великому и удивительному тво­ему уложению запрещено было учиться красноречию. Видишь, что не до конца должны мы были молчать, что твои уставы не могли осудить нас на всегдашнее безмолвие; но что и нам дана свобода возвысить голос и облегчить твое неразумие. Как невозможно никаким искусством удержать Нильские водопады, низвергаю­щиеся из Эфиопии в Египет, или остановить солнеч­ный луч, хотя на малое время и затмевается он обла­ком; так нельзя связать и языка христиан, обличающего ваши дела. Это приносят тебе Василий и Григорий, противники и противоборники твоего замысла, как сам ты думал, других уверял, своими угрозами прослав­ляя и поощряя нас к большему благочестию. Зная нас еще в Греции как людей, приобретших себе имя и из­вестность жизни красноречием и взаимным единоду­шием, ты почтил нас честью Циклопа, то есть после­дних оставлял на погибель и, может быть, замышлял принести в победный дар демонам как нечто великое и достойное твоего величия, если бы встретили мы тебя, возвращающегося из Персии; или даже, плохо рассчитывая, питал надежду и нас ввергнуть в одну с собой бездну. Ибо мы не малодушнее тех юношей, ко­торые были орошены в огне, победили зверей верой, охотно подверглись опасности вместе с мужественной матерью и еще мужественнейшим священником, по­казали, что одна только вера непобедима; не малодуш­нее, конечно, и тех, которые при тебе явили свою не­устрашимость и из которых один, посрамив мать богов твоих и разрушив жертвенник, веден был к тебе как осужденник, вошел как победитель и, немало по­смеявшись твоей багрянице и твоим речам как преиспещренным и смешным, вышел от тебя с большим дер­зновением, нежели с каким возвращается иной с вечери и со светлого пиршества; а другой, когда все тело глубоко просечено было ремнями, едва дыша от ран, не только не ослабел в пытках и не счел претерпе­ваемых мучений тяжкими, но даже заметив, что неко­торые части тела не подвергались еще ударам, начал обвинять мучителей в нанесении ему оскорблений, потому что не все его тело почтили, но оставили не­что неистерзанным и неосвященным, а с этим вместе указывал на голень, которая одна избежала железных ногтей, и требовал, чтобы и ее не щадили.

Итак, это тебе слово, ценимое христианами не ниже лжи и нелепостей Порфириевых, которыми вы восхищаетесь как божественными словами, и не ниже твоего Мисопогона или Антиохика; ибо тем и другим именем надписываешь ты свое сочинение. Его делали тогда важным твоя порфира и льстецы, всему в тебе удивлявшиеся, а теперь стало оно бородой, которую все таскают, рвут и осмеивают, равно как и трудивших­ся над ней. В нем, как будто рассуждая о чем-то важ­ном, ты весьма надмеваешься тем, что не имеешь из­лишней заботливости о теле и никогда не чувствовал несварения пищи от переедания; а с намерением умал­чиваешь о том, что так жестоко гнал христиан и ис­треблял этот многочисленный священный народ. Но какой вред для общества, когда один человек страдает несварением пищи или имеет естественную отрыж­ку? Когда же начато было такое гонение и произведе­но столько беспорядков; тогда не должна ли была вся Римская держава прийти в трудное положение, как и действительно оказалось на опыте? Воздвигаем тебе памятник, который выше и славнее столпов Геракло­вых. Те были водружены на одном месте и видимы толь­ко приходившими туда; а этот памятник, переходя от одного к другому не может не быть везде и всем извес­тен. И твердо знаю, что поздние времена увидят его обличающим тебя и твои дела, а также научающим и всех прочих не отваживаться на подобное восстание против Бога, чтобы, поступая подобно тебе, не полу­чить одинакового с тобой воздаяния.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-17 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования