Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Г.Ч. Ли. История инквизиции (окончание)[история Церкви]


*) окончание. Начало - здесь.

ГЛАВА VIII.
Устройство Инквизиции.

Мы уже видели, что Церковь поняла, что словом убеждения нельзя остановить распространение ереси. Проповеди св. Бернара, Фулька из Нейльи, Дурандо де Хуеска, св. Доминика, св. Франциска отличались самым горячим красноречием; все эти проповедники, надеясь убедить и вернуть в лоно Церкви отпавших, давали пример самого высокого самоотречения; но их старания потерпели неудачу; тогда Церковь прибегла к силе и без всякой пощады применила ее.

Первым следствием этой новой церковной политики было то, что еретики начали скрываться. Тогда, чтобы пожать плоды своей победы, Церковь нашла нужным организовать правильное преследование в целях раскрытия и уничтожения спрятавшихся еретиков. Для этого были употреблены нищенствующие ордены; учрежденные первоначально с целью борьбы с заблуждениями словом и примером, они скоро стали агентами немилосердной репрессии.

Устройство Инквизиции было настолько же просто, насколько целесообразно в дости-жении цели. Она не стремилась поражать умы своим внешним блеском, она парализовала их террором. Она оставила светским прелатам богатые одежды, величественную пышность богослужения, блестящие процессии и длинный ряд служителей. Инквизитор носил скромную рясу своего ордена; в город входил он или один, или сопровождаемый несколькими вооруженными слугами, которые составляли его личную стражу и были исполнителями его приказаний. Главной ареной его деятельности были стены здания святого трибунала, откуда он разсылал свои приказы и распоряжался судьбою целых народов, окруженный молчанием и таинственностью, в тысячу раз более внушительными, чем внешнее великолепие епископов.

0 плодотворной работе, а не о внешности, заботилась Инквизиция. Это было здание, воздвигнутое людьми серьезными, решительными, всецело преданными одной идее; людьми, которые знали, чего они хотят, и отбрасывали с презрением все, что могло помешать их деятельности.

Вначале, как мы видели, инквизаторами были простые монахи, выбираемые один за другим, чтобы преследовать еретиков и выяснять степень их виновности. Их деятельность, естественно, ограничивалась пределами провинций нищенствующих орденов, из которых каждая охватывала большое число епископий, и провинциалы которых назначали инквизиторов. Хотя на главный город провинции с его монастырем ордена и с его тюрьмами стали скоро смотреть как на резиденцию Инквизиции, но все же инквизитор был обязан постоянно находиться в разъездах и собирать народ в разных местах, как делали это раньше епископы при своих пастырских объездах, обещая, кроме того, отпущение грехов на время от двадцати до сорока дней всем тем, кто являлся на его призыв. Правда, инквизиторы Тулузы вначале основались в этом городе и вызывали к себе всех, кого хотели допрашивать, но этот порядок вызвал такие жалобы, что в 1237 г. легат Иоанн Виенский приказал самим инквизиторам выезжать на места. Следствием этого был их выезд в Кастельнодари, где народ встретил их весьма дурно, так как заранее условились не выдавать никого; тогда они перебрались в Пюилоранс; сюда они прибыли, никем не жданные, и могли благодаря этому собрать много свидетельских показаний. Убийства, происшедшие в Авиньоне 1242 г. показали, что эти разследования на местах не всегда были безопасны; тем не менее, их продолжали предписывать и кардинал Альбано в 1234 г., и собор 1246 г. в Безье. В 1247 г. Иннокентий IVуполномочил инквизиторов в случае опасности вызывать еретиков и свидетелей в какое-либо безопасное место, но личные объезды остались по прежнему в силе: в Италии они предписывались буллами Adextirpanda; о них, как о чем-то, вошедшем в обычай, говорит современный немецкий инквизитор; в северной Франции в 1278 г. брат Симон Дюваль созывал народ на местах; в 1330 г. Бернар Ги говорит о них как об исключительной привилегии Инквизиции, а около 1375 г. Эмерик описывает этот порядок как установившийся уже изстари.

Нельзя представить что-либо более действительное, чем эти объезды. С течением времени, когда была усовершенствована система шпионов и служителей (familiares), они стали менее обычны; но в первые годы Инквизиции они принесли ей огромные услуги. За несколько дней до своего прибытия инквизитор извещал духовные власти, чтобы они в назначенное время созвали народ, обещая известные индульгенции тем, кто явится. Часто инквизиторы добавляли при этом, что не явившиеся будут подвергнуты отлучению; но это было с их стороны превышением власти, и подобные отлучения признавались не имеющими силы. К собранному таким путем населению инквизитор обращался с речью о чистоте веры; затем он требовал всех жителей известного района явиться в нему в течение шести или десяти дней и сообщить ему все, что им известно относительно лиц, виновных в ереси или подозреваемых в этом, также относительно лиц, говоривших что-либо несогласное с догматами веры или ведущих жизнь, отличную от жизни большинства верных. Всякий, кто не повиновался этому приказанию, подвергался ipsofactoотлучению от Церкви, которое мог снять только один инквизитор; а повиновение давало индульгенцию на три года.

В то же время инквизитор провозглашал "срок милосердия", продолжительностью от пятнадцати до тридцати дней, в течение которого всякий добровольно явившийся еретик получал снисхождение, если он сознавался в своих заблуждениях, отрекался от них и давал подробные сведения о своих единоверцах. Это снисхождение иногда было полным, иногда же оно обусловливало только отмену более суровых мер наказания, каковы: смерть, тюрьма, конфискация и изгнание. Впервые сведения об этой милости, ограниченной определенным сроком, мы находим под 1235 годом.В 1237 г. один виновный отделался благодаря этому легкой епитемией; ему приказали совершить два небольших паломничества, уплатить Инквизиции штраф в десять ливров morlaas— "во имя любви к Богу", и в течение всей своей остальной жизни помогать ежедневно одному нищему. По окончании "срока милосердия" никому не давалось прощения; во время этой отсрочки инквизитор должен был сидеть дома, всегда готовый принимать сознания и доносы; длинные ряды вопросов были выработаны уже заранее, чтобы облегчить ему допрос являвшихся. Еще в 1387 г. брат Антонио Секко, в деле еретиков вальденских долин, начал с того, что вывесил по церквам Пиньероля объявление, что всякий, который в течение восьми дней сам донесет на себя или донесет на других, избавится от всякого публичного наказания, за исключением случаев ложной клятвы, данной перед Инквизицией. Все, кто отказывался явиться, отлучались от Церкви.

Бернар Ги утверждает, что этот порядок ведения дел был очень плодотворен не только потому, что он вызывал много обращений, но и потому, что он доставлял указания на многих еретиков, которые остались бы неизвестными: всякий кающийся был обязан указывать всех, кого он знал или подозревал. Особенно настаивает он на действительности подобного разследования, когда дело шло о том, чтобы схватить Совершенных катаров, которых, благодаря их обыкновенно скрытной жизни, могли выдать только лица, пользующияся их доверием. Легко представить себе какой ужас охватывал общину, когда в ней неожиданно появлялся инквизитор и выпускал свое обращение. Никто не мог знать, какие толки ходили о нем; никто не мог знать, к чему прибегнут личная вражда и фанатизм, чтобы скомпрометировать его перед инквизитором. И католики и еретики имели равное основание волноваться. Человек, который почувствовал склонность к ереси, не имел уже более ни минуты покоя при мысли, что слово, сказанное им мимоходом, могло быть перенесено во всякое время его близкими и его самыми дорогими друзьями; под влиянием этой мысли он уступал перед чувством страха и выдавал другого из боязни не быть выданным самому. Григорий IXс гордостью вспоминает, что в подобных случаях родители выдавали своих детей, дети—своих родителей, мужья—жен, жены—мужей. Мы смело можем верить Бернару Ги, что всякое разоблачение вело за собой новые, пока, в конце концов, вся страна не покрывалась невидимой сетью; он добавляет при этом, что многочисленные конфискации, бывшие следствием этой системы, также играли здесь видную роль.

Ареной этих предварительных действий обыкновенно являлся монастырь того ордена, к которому принадлежал инквизитор, если в данной местности был такой монастырь, или дворец епископа, если таковой был в городе. В других случаях занимались церкви или муниципальные здания, так как все власти, и светские и духовные, были обязаны оказывать все, зависевшее от них, содействие. Тем не менее, у каждого инквизитора была своя главная квартира, где он должен был хранить показания обвинителей и признания обвиняемых; туда также уводил он под конвоем, который обязаны были давать ему светские власти, арестованных, которых, по его мнению, надо было держать при себе; что же касается других, то он ограничивался тем, что приказывал им явиться к нему в определенный день, потребовав от них предварительно поручительства.

В первое время местом заседания судилища был монастырь нищенствующих; общественная же или епископская тюрьма была к услугам инквизитора для помещения его арестованных. Coвременем были выстроены специальные здания, снабженные одиночными камерами и темницами, где несчастные всегда находились под наблюдением своих будущих судей. Здесь же обыкновенно происходило судебное разбирательство, хотя иногда оно имело место и во дворце епископа, особенно если этот последний был ревностен и работал вместе с инквизитором.

В первое время не было надобности в определении минимального возраста инквизитора; провинциал мог выбрать любого из членов своего ордена. Повидимому, были часты случаи назначения молодых неопытных людей, так как Климент Y, в своей реформе Инквизиции, определил минимальный возраст инквизитора в сорок лет. Бернар Ги протестовал против этого, указывая на то, что часто более молодые люди были способны к выполнению инквизиторских обязанностей, и что не требовалось известного возраста для епископов и их викариев, а они, между тем, пользовались инквизиторскою властью. Тем не менее, изданное правило осталось в силе. В 1422 г. тулузский провинциал назначил инквизитором в Каркассон брата Раймунда Лилльскаго, имевшего только тридцать два года; хотя он и был утвержден генералом ордена, но все же обратились к Мартину Y, который предписал оффициалу Але произвести разследование и, если брат будет признан достойным, то сделать для него исключение из канона Климента.

По большей части, дела велись одним инквизитором, но иногда их было двое. Ведший дело инквизитор обыкновенно имел помощников, которые производили следствие и снимали предварительный допрос; он мог просить провинциала дать ему столько помощников, сколько находил нужным, но не имел права сам выбирать их. Иногда в том случае, когда епископ горел жаром преследования, он самолично выступал в роли помощника инквизитора; чаще же им являлся приор местного доминиканского монастыря. Там, где государство несло издержки по содержанию Инквизиции, повидимому, был известный контроль за числом помощников инквизитора; так, напр., в Неаполе в 1269 г. Карл Анжуйский давал инквизитору только по одному помощнику.

Эти помощники заменяли инквизитора во время его отсутствия и, таким образом, слились с комиссарами, ставшими существенным элементом Инквизиции. Уже с XIIв. установилось,что уполномоченный Рима, облеченный судебною властью, мог передоверять свои права другому лицу; в 1246 г. собор в Безье дал инквизитору право назначать вместо себя уполномоченного всякий раз, когда он находил нужным произвести разследование на месте, куда не мог отправиться сам лично. Иногда давались особые поручения; так, напр., Понс де Порнак, инквизитор Тулузы, уполномочил в 1276 г. доминиканского приора из Монтобана разследовать дело Бернара де Сольгак и, запечатав, переслать допрос к нему.

Провинции инквизиторов были настолько обширны, что приходилось разделять работу, в особенности в первое время, когда еретики были очень многочисленны и требовали целую армию следователей. Но право назначать полномочных комиссаров было признано за инквизитором законом, повидимому, только в 1262 г. Урбаном IV, aв конце столетия потребовалось подтверждение этой привилегии со стороны Бонифация VIII. Эти комиссары или викарии отличались от помощников тем, что их назначал и увольнял лично сам инквизитор. Как мы уже говорили, они сделались существенным элементом Инквизиции и вели дела в местностях, весьма удаленных от главнаго судилища. Если Инквизитор был в отсутствии или был занят, то один из них мог временно заместить его; инквизитор мог также назначить себе викарного. После реформ Климента в 1317 г. эти комиссары, как и их начальники, не могли быть моложе сорока лет. Они были облечены полною инквизиторской властыо, они могли вызывать, арестовывать и допрашивать свидетелей и подозреваемых, они могли даже прибегать к пытке и приговаривать к тюрьме. Вопрос, имеют ли они право приговаривать к смертной казни, был спорный, и Эмерик держится того мнения, что это право должно принадлежать только одному инквизитору; но как мы увидим ниже, на деле Жанны д'Арк и вальденцев Арраса, что это ограничение собдюдалось далеко не всегда. Упомянем еще, что в отличие от инквизиторов комиссары не имели права назначать вместо себя уполномоченных.

Позднее, время-от-времени, выступает еще другой член суда Инквизиции, носящий звание советника. В 1370 г. каркассонская Инквизиция считала себя в праве назначать трех советников, которые были освобождаемы от всяких местных налогов. В одном документе 1423 г. этим лицом является не доминиканец, aлиценциат прав. Несомненно, подобный советник был крайне полезен судилищу, хотя его оффициальное положение было неопределенно. Цангино говорит нам, что в общем инквизиторы были совершенно незнакомы с законами. В большинстве случаев это не имело значения, так как судопроизводство было в высшей степени произвольно, и редко обвиненный решался жаловаться на решение; но случалось, что жертвы Инквизиции проявляли упрямство, тогда она нуждалась в советах лица, знакомого с законами и с налагаемою ими ответственностью. Эмерик всякому комиссару советует оградить себя содействием скромного адвоката, чтобы избегнуть ошибок, которые могут повредить Инквизиции, вызвать вмешательство папы и, быть может, лишить его места.

Так как глубокая таинственность была существенной чертой всех судебных дел Инквизиции, как только упрочилось ее положение, то сделалось общим правилом, что показания и свидетелей и обвиняемых делались обязательно в присутствии двух безпристрастных людей, не принадлежавших к Инквизиции, но приносивших клятву хранить в тайне все, что услышат. Инквизитор мог для этого пригласить любое лицо по своему усмотрению. Преимущественно такими представителями общества бывали лица духовного звания, обыкновенно доминиканцы, "люди скромные и религиозные", которые должны были вместе с нотариусом подписать протокол показаний и удостоверить его правильность. Хотя об этом и не говорится ничего в наказах собора в Безье 1246 г., но показания, дошедшие до нас от 1244 г., свидетельствуют, что это уже вошло в обычай. Частое подтверждение этого правила рядом последовательных пап, и тот факт, что оно было внесено в канонические законы, показывают, что ему придавали большое значение как средству помешать нарушению справедливости и придать всему судопроизводству вид безпристрастного. Но и в этом, как и во всем, инквизиторы переделали закон в свою пользу и, не стесняясь, отбрасывали все ничтожные ограничения, которыя папы ставили их могуществу.

В 1325 г. один священник, по имени Петр де Торнамир, обвиненный в принадлежности к францисканцам-спиритуалам, был приведен умирающим перед каркассонскую Инквизицию. Инквизитор был в отсутствии. Его заместитель и нотариус в присутствии трех мирян стали отбирать показания, но обвиняемый умер, не окончив их; когда он уже лишился дара слова, вошли два доминиканца и, не посмотрев на то, что показания не были закончены, скрепили их, подписавшись под ними. На основании этого неправильнаго суда было поднято преследование против умершего священника; но этим были затронуты интересы наследников, которые желали спасти имущество от конфискации. Спор тянулся тридцать два года, и, когда в 1357 г. инквизитор попросил собрание экспертов утвердить приговор, двадцать пять юристов высказались против, и только двое—оба доминиканца—защищали его. Немного позднее Эмерик объяснил своим братьям, как обходить это правило, когда оно было стеснительно: достаточно было в конце протокола допроса засвидетельствовать присутствие двух достойных доверия лиц, после прочтения показаний лицу, давшему их.

Ни одно постороннее лицо не имело права присутствовать на суде; исключение делалось в течение нескольких лет только в Авиньоне, где около половины XIIIв. представители магистратуры временно добились для себя и нескольких сеньоров права присутствовать при судоговорении. В других же местах повсюду несчастные, защищавшие перед судьями свою жизнь, были всецело в руках инквизитора и его креатур.

Состав судилища дополнялся нотариусом, видным и весьма уважаемым должностным лицом средних веков. Все судопроизводство Инквизиции, все вопросы и ответы записывались; всякий свидетель и всякий обвиняемый были обязаны удостоверить правильность своих показаний, когда они прочитывались им в конце допроса, и приговор основывался исключительно на показаниях, добытых таким путем. Обязанность нотариуса была очень тяжелой, и иногда в помощь ему приглашались писцы; но он был обязан лично скреплять все документы. Текущие дела судилища давали груду бумаг; их все надо было переписать для архивов; кроме того, различные инквизиции постоянно обменивались копиями со своих дел, так что все это давало огромную работу. Инквизитор мог и здесь потребовать безплатной помощи любого подходящего для этого лица; но было опасно доверять ведение всех этих бумаг людям, не получившим специальной подготовки. В первое время можно было потребовать услуг любого нотариуса, преимущественно кого-нибудь из доминиканцев, кто был раньше нотариусом; если не было под руками ни одного нотариуса, то вместо него можно было взять двух "скромных" людей. Подобная замена, к которой прибегали инквизиторы во время своих разъездов, часто вызывала затруднения. В городах, где происходили постоянныя заседания Инквизиции, нотариусом было определенное и получавшее жалованье должностное лицо. Когда была сделана Климентом Vпопытка реформы, то было предписано, чтобы этот нотариус давал присягу перед епископом и перед инквизитором. На это возражал Бернар Ги, указывая на то, что часто непредвиденныя условия дела требуют увеличения числа нотариусов, и что в тех местах, где не было общественных нотариусов, их обязанности должны исполняться компетентными лицами; часто, добавляет он, случается, что виновные вдруг сознаются, но если их показания не будут тотчас же записаны, то они берут назад свои слова и начинают искажать истину. Странная вещь—инквизитор не имел права назначать нотариуса! "Он может, говорит Эмерик, предложить папе трех или четырех лиц, но назначение зависит только от папы. Этот порядок вызывает такое недовольство среди местных властей, что инквизитор сделает умнее, если удовлетворится нотариусами епископов или нотариусами светских магистратов".

Огромная масса документов, порожденная этими безчисленными руками, составляла предмет особой заботы; ее значение было оценено с самого начала. В 1235 г. был поднят вопрос о сознаниях раскаивающихся, и их стали тщательно записывать в особые специальные книги. Вскоре это вошло во всеобщий обычай; инквизиторам было приказано сохранять все судопроизводство от первого вызова в суд до приговора вместе со списком тех, кто дал присягу защищать веру и преследовать ересь. Этот указ неоднократно повторялся; кроме того, было предписано, чтобы со всех документов снимались копии, и чтобы одна из них помещалась в безопасном месте или передавалась епископу. Книга приговоров тулузской инквизиции, за период времени от 1308 по 1323 г., напечатанная Лимборхом, кончается перечнем 636 осужденных, расположенных в алфавитном порядке и распределенных по месту жительства; против каждого имени сделана ссылка на страницу, где оно упоминается, и краткое указание на наложенное на каждого наказание, а равно на все в нем последовавшие изменения. Таким образом, если должностному лицу нужно было собрать сведения о жителях какого-нибудь поселка, то он сразу мог узнать, кто из жителей находился в подозрении, и какое решение было принято относительно него. Первый попавшийся пример из этой книги показывает, насколько точны и подробны были первоначальные списки. В 1316 г. была приведена на суд одна старуха; было обнаружено, что в 1268 г., т.е. почти пол-века тому назад, она отреклась от ереси и была возсоединена с Церковыо. Так как это увеличивало ее вину, то несчастная была приговорена провести остаток дней своих в тюрьме и оковах. Таким путем с течением времени Инквизиция собрала огромный запас справок, которые не только увеличивали ее могущество, но и делали ее предметом ужаса всего мира. Так как имущество потомков еретиков подлежало конфискации, и так как их можно было всегда признать неполноправными, то тайны семейств, столь тщательно хранимые в архивах Инквизиции, давали ей возможность, когда она это находила нужным, уничтожать тысячи невинных.

Вдобавок, она особенно ловко умела раскрывать предосудительные деяния предков тех, кто имел несчастие возбудить против себя ее недовольство, anoвременам и ее алчность. В 1306 г. во время волнений в Альби, когда королевский судья (в игье), или губернатор, стал на сторону народа, инквизитор Жофруа д'Абли опубликовал, что он нашел в списках, что дед судьи был еретиком, и что, следовательно, его внук не имеет права занимать должность. Таким образом, все, не только живые, но и мертвые, были в полном распоряжении Инквизиции .

Стремление подделывать списки, когда нужно было поразить врага, было весьма сильно, и враги инквизиции не задумывались утверждать, что это проделывалось частенько. Брат Бернар Делисье, говоря от имени всего францисканского ордена в Лангедоке, в одном документе от 1300 г. заявляет, что эти списки не только не заслуживают доверия, но что на них вообще смотрят как на подложные. Ниже мы увидим, что эти слова не были лишены основания. Народное недоверие увеличивалось еще благодаря тому обстоятельству, что всякое лицо, имевшее у себя документы, относящиеся до судопроизводства Инквизиции или до преследований еретиков, подлежало отлучению от Церкви. С другой стороны, те, спокойствию которых эти списки угрожали, стремились их уничтожить, и известны многочисленные случаи, направленные к этому. Уже в 1235 г. граждане Нарбонны, возмутившись против Инквизиции, уничтожили ее реестры и книги. Указ, изданный в 1254 г. собором в Альби, о снятии копий с дел Инквизиции и о помещении их в безопасное место, был, несомненно, вызван другой попыткой уничтожить архивы, сделанной в 1248 г. еретиками Нарбонны: во время собрания епископов в этом городе было совершено нападение на двух лиц, несших дела, в которых были и списки еретиков; оба они были убиты, а документы сожжены. Около 1285 г. в Каркассоне консулами города был раскрыт заговор, в котором участвовало несколько высокопоставленных духовных лиц, с целью уничтожения архивов Инквизиции. Заговорщики подкупили одного из слуг Инквизиции, Бернара Гаррика, ко-торый согласился сжечь архивы, во заговор был раскрыт, и заговорщики наказаны. Один из них, адвокат, по имени Гильем Гаррик, около тридцати лет томился в тюрьме и был судим лишь в 1321 г.

Heменее грозными были и самые скромные служители Инквизиции. Таковы были сторожа, разсыльные, шпионы, bravi, известные под общим именем слуг—familiares, все они наводили ужас на население. Служба их не была безопасна и не привлекала к себе людей честных и мирных; но зато она сулила тысячи выгод людям потерянным и бродягам. Они не только наслаждались неподсудностью светским судам, что было у них общего со всеми служителями Церкви, но благодаря особому праву, предоставленному Иннокентием IVв 1245 г. инквизиторам, отпускать своим слугам все грехи, они были неподсудны даже и духовным судам. Кроме того, всякое оскорбление, оказанное служителям Инквизиции, разсматривалось как действие, мешающее правильному ходу работ Инквизиции, и почти приравнивалось к ереси; если кто-нибудь осмеливался оказывать сопротивление при нападении этих людей, то виновный предавался суду того судилища, которому принадлежал нападавший. Поставленные таким образом в исключительное положение, они могли делать с беззащитным народом все, что угодно, и легко представить себе, какие вымогательства творили они безнаказанно, утрожая арестами и доносами в то время, когда попасть в руки Инквизиции было величайшим несчастием безразлично как для верного католика, так и для еретика. Этот общественный бич сделался еще более грозным, когда служителям Инквизиции было разрешено носить оружие. Убийства в провинции Авиньона в 1242 г., убийство Петра Мученика и другие подобные инциденты оправдывали с внешней стороны желание инквизиторов иметь вооруженных стражников; к тому же розыск и поимка еретиков нередко были сопряжены с опасностью. Но все же удивительно было предоставлять привилегию носить оружие людям, на которых не простиралось действие закона. В эту бурную эпоху ношение оружия было строго запрещено во всех мирных общинах. Уже с XIвека оно было запрещено в Пистойе; в 1228 г.—в Вероне; в Болонье только рыцари и врачи имели право носить оружие и держать при себе одного вооруженного телохранителя. В Милане указ Иоанна Галеаса 1386 г. запрещает ношение оружия, но дозволяет епископам вооружать служителей, живущих под одной с ними кровлей. В Париже постановлением 1288 г. было запрещено ношение отточенных ножей, шпаг и тому подобного оружия. В Бокере указ 1320 г. грозит различными наказаниями, в том числе отнятием руки, всякому, кто будет носить оружие; исключение было сделано для путешественников: им разрешалось иметь шпаги и кортики. Эти законы принесли огромную пользу цивилизации, но они были сведены почти на нет, когда инквизитор получил право вооружать, кого ему угодно, и, кроме того, ограждать своих слуг привилегиями и неприкосновенностью святой Инквизиции.

В 1249 г. скандалы и злоупотребления, проистекавшия от неограниченного числа слуг и писцов Инквизиции, которые угнетали и обирали народ, вызвали негодующее послание Иннокентия IV, потребовавшего, чтобы их число соответствовало действительной надобности в их услугах. В тех странах, где Инквизиция содержалась за счет государства, злоупотребления подобного рода не находили себе места. Так, в Неаполе Карл Анжуйский ограничил число вооруженных слуг отдельного инквизитора тремя. Когда Бернар Ги протестовал против реформ Климента V, он указал на контраст между Францией, где инквизиторы зависели от светских властей и были вынуждены довольствоваться несколькими служителями, и Италией, где они пользовались почти неограниченной свободой. Действительно, в Италии Инквизиция была независима и жила на свои собственныя средства, так как получала часть от штрафов и конфискаций. Климент Vзапретил безполезное увеличение числа служителей и злоупотребление правом носить оружие, но его благия усилия не увенчались успехом. В 1321 г. Иоанн XXIIупрекал ломбардских инквизиторов за то, что они вызвали безпорядки и волнения в Болонье, так как вооруженными слугами были yних отъявленные висельники, которые совершали убийства и угнетали жителей. В 1337 г. папский нунций, архиепископ Эмбрена Бертран, лично убедился, что разрешения, даваемые инквизитором на ношение оружия, были причиной волнений во Флоренции и угрожали безопасности горожан; и он запретил ему иметь при себе более двенадцати вооруженных слуг, поручившись, что светские власти в случае надобности окажут ему помощь при поимке еретиков; но, тем не менее, девять лет спустя новый инквизитор, брат Пьеро ди Аквила, был обвинен в том, что он продал разрешение носить оружие более чем двумстам пятидесяти лицам, что давало ему окодо тысячи флоринов золота ежегодного дохода и нарушало общественную безопасность. Тогда был издан новый закон, ограничивавший число вооруженных слуг инквизитора шестью; епископ Флоренции мог иметь двенадцать, епископ Фиезоле—шесть, но всеони должны были носить на видном месте отличительные знаки своего господина. Однако, торговля правом ношения оружия была настолько прибыльна, что флорентинский кодекс 1355 г. прибег к другой мере, чтобы прекратить это злоупотребление: всякое лицо, схваченное с оружием, хотя бы и заявлявшее, что оно получило право на его ношение, подвергалось изгнанию из республики, и ему запрещалось в течение года жить ближе 50 миль от города; причем от него требовалось поручительство. Даже сам подестат не мог разрешить ношение оружия под угрозой обвинения в клятвопреступлении и штрафа в 500 ливров. Это законодательство нарушало привилегии Церкви и дало повод к одной из жалоб Григория IX, когда он в 1376 г, отлучил республику от Церкви. Когда в 1378 г. Флоренция должна была покориться, то одним из условий, предложенных ей, было предоставление папскому комиссару права вычеркнуть из книги статутов все те законы, которые он признает неудобными. Однако, инквизиторская милиция вела себя так, что в 1386 г. пришлось прибегнуть к другому средству для ее ограничения: двум епископам и инквизитору было запрещено иметь вооруженных слуг, которые должны были бы платить налог и быть внесенными в списки граждан; тех, кому они давали разрешение на ношение оружия, правители города объявляли их слугами, и это объявление не должно было возобновляться ежегодно особой граматой. Это правило, ограничивавшее зло, было удержано и при пересмотре кодекса в 1415 г.

Несомненно, аналогичная борьба, следов которой не сохранилось в истории, проходила около этой эпохи в большей части итальянских городов, стремившихся охранять мирных жителей от наемных убийц Инквизиции. Необходимость в этом чувствовалась даже в Венеции, где, однако, Инквизиция зависела от государства, которое благоразумно сохранило свои права, взяв на себя издержки по содержанию этого установления. В авгуете 1450 г. великий совет, большинством четырнадцати голосов против двух, признал, что инквизитор сделал злоупотребление, продав двенадцати лицам право ношения оружия; подобная толпа, решили члены совета, совершенно излишня, так как инквизитор всегда может потребовать содействия от светской власти; поэтому он, согласно с древним обычаем, должен довольствоваться четырьмя вооруженными слугами. Но через шесть месяцев, в феврале 1451 г., это законодательство было изменено по просьбе генерал-министра францисканского ордена; инквизитору было разрешено иметь до двенадцати слуг, при условии удостоверения полиции, что они действительно употребляются на нужды Инквизиции. Но Эмерик все же находит, что все подобные ограничения незаконны, и что всякая светская власть, мешающая служителям Инквизиции носить оружие, "препятствует ее деятельности" и должна разсматриваться как соучастница ереси. С своей стороны, Бернар Ги полагает, что только инквизитор может определить число нужных ему слуг, и Цангино соглашается, что ограничение их числа—преступление, которое инквизитор должен обуздывать по своему усмотрению.

В предшествующей главе я упомивал о праве, столь часто заявляемом и применяемом, aименно о праве отменять все местные статуты, неблагоприятные Инквизиции, aтакже об обязанности, наложенной на всех светских должностных лиц, являться по первому требованию на помощь Инквизиции. Это право было настолько общепризнано и было так полно проведено в жизнь, что Инквизиция стала выше даже государства, все средства которого были к ее услугам. Присяга в послушании, которую инквизитор мог потребовать от любого должностного лица, не была пустою формальностью: всякий, кто отказывался дать ее, подвергался отлучению от Церкви, aэто, в случае упорства, влекло за собой обвинение в ереси, aв случае смирения—унизительное покаяние. Если небрежно относившиеся к своим обязанностям инквизиторы не требовали иногда этой присяги, то другие смотрели на это, как на свою главную обязанность. Бернар Ги на всех своих ауто-да-фе торжественно требовал этой присяги от всех королевских чиновников и местных городских властей, и когда в мае 1309 г. королевский сенешаль провинций Тулузы и Альбигойи, Жан де Мокошэн, отказался принести присягу, ему скоро дали понять его ошибку, и он немедленно смирился. В 1329 г. Генрих де Шамэ, инквизитор Каркассона, обратился к Филиппу Валуа с просьбой подтвердить привилегии Инквизиции; король ответил указом, в котором объявлял, что все герцоги, графы, бароны, сенешали, прево, уездные и земские судьи, кастеляны, приставы и другие судебные чины обязаны повиноваться инквизиторам и их комиссарам; они должны арестовывать и содержать в тюрьме всех еретиков и подозреваемых в ереси и, равным образом, давать по первому требованию инквизиторам, их комиссарам и гонцам, в пределах своей судебной власти, пропуски, помощь и покровительство во всем, что касается задач Инквизиции.

Когда общественный чиновник медлил оказать содействие, то тотчас же он подвергался наказанию. Так, в 1303 г. вице-подестат Бонрико ди Буска отказался дать людей представителям миланской инквизиции, и тотчас же его приговорили к штрафу в сто имперских су, которые он должен был уплатить в пять дней. Даже тогда, когда должностное лицо было отлучено от Церкви и поэтому становилось неправоспособным, от него можно было потребовать повиновения приказаниям инквизитора, но ему давали понять, что, несмотря на это, в других случаях он все же не имеет права исполнять своих обязанностей.

Далее Инквизиция в большей или меньшей степени пользовалась услугами всего католического населения, особенно духовенства. Всякий, под страхом быть причисленным к числу покровителей ереси, должен был выдавать еретиков; он должен был также сам задерживать еретиков, как узнал это на своем горьком опыте Бернар де С.-Женэ в 1242 г., когда попал под суд тулузской инквизиции за то, что не задержал, когда мог это сделать, известных еретиков, и был приговорен к епитимии посетить святыни Пюи, С.-Жиля и Компостелла. Кроме того, приходские священники были обязаны, когда от них требовалось, высылать своих прихожан на суд и объявлять все приговоры отлучения от Церкви. Они были обязаны наблюдать за кающимися и ручаться, что наложенныя на них епитимии ими выполнены. Правильная система местной полиции, внушенная древним институтом синодальных свидетелей, была уничтожена собором 1246 г. в Безе; инквизнтор был уполномочен назначать в каждом приходе священника и одного или двух мирян, на обязанности которых лежало разыскивать еретиков, посещать дома, в особенности уединенныя места их собраний, следить за исполнением епитимий и различных приговоров Инквизиции. Практическое руководство, составленное в эту эпоху, предписывает инквизиторам повсюду учреждать подобную полицию. Чего же еще желать? Все средства страны, как общественные, так и частные, были к услугам Инквизиции.

Огромное значение в устройстве Инквизицииимелото собрание,на которомрешаласьучасть обвиняемого.В принципе инквизитор не мог вынести единоличного приговора. Мы уже видели, как после различных колебанийбыло признанонеобходимым участие епископов. Но так как инквизиторы не обращали внимания на это ограничение их власти, то Климент Vпризнал не имеющими значения и силывсе приговоры, постановленныеими одними; однако, чтобыизбежатьмедленности в делах, папа разрешил, чтобы согласие епископов давалось письменно, если по истечении восьми дней нельзя было устроить совещания. Судя по нескольким дошедшимдо нас образчикам этих письменных мнений, они были чрезвычайно кратки и немоглислужить серьезной помехой произволу инквизиторов.Но, тем не менее, Бернар Ги горько жалуется на это призрачное стеснение, потому что прежде закон об епископском участии совершенно не соблюдался; в оправдание своих замечаний, он указываетна то, что один епископ в течение двух с лишком лет задержал объявление приговора по делу нескольких лиц его епархии, aиз-за другого пришлось на шесть месяцев отсрочить торжественное ауто-да-фе. Сам он до щепетильности строго соблюдал все правила, как раньше, так и после указов Климента, и в протоколах тех ауто, которые онсовершал в Тулузе, всегда тщательно отмечалось присутствие епископов или ихпредставителейиз епархий, откуда были обвиненные.Но, рядом с этим, мы видим Бернара Ги принимающим делегацию епископов Кагора, С.-Папуля и Монтобана, которые предоставили емуправозаменить их на ауто 30 сентября 1319 г.Это бывало довольно часто, и инквизиторы безпрестанно выносили приговоры, пользуясь властью, предоставленной им епископами; так было,напр., при преследовании вальденцев Пьемонта в 1387 г.; то же было и в 1474 г. в процессе колдуний Канавеза. Бывали также случаи давления инквизитора на епископов; так, напр., в 1318 г.в начале преследования францисканцев - спиритуалов епископы Нарбоннской провинции были вынуждены согласиться на сожжение нескольких несчастных, так как инквизитор пригрозил им, что донесет на них папе, ревность которого в деле преследования была хорошо всем известна.

Так как в первое время при назначении инквизиторов более принималась во внимание их ревность к вере, чем их звания, и так как обыкновенно они были очень невежественны, то вскоре нашли нужным прибавить к ним для постановления решения людей, изучивших гражданские и канонические законы; эта наука была в ту эпоху, благодаря сложности законов, настолько трудна, что требовала работы целой жизни. Инквизиторам было дано право приглашать сведущих людей, чтобы с ними вместе разсматривать показания, и чтобы пользоваться их советами при постановлении приговора. Приглашенные не имели права отказываться нести труд безплатно, хотя инквизитор и мог, если находил нужным, оплачивать его. Но, повидимому, присутствие почетных граждан, при обвинении важных еретиков, имело целью скорее увеличить торжественность совещания, чем дать помощь судьям; так, напр., в 1237 г. при осуждении Аламана Роэ Тулузского в совещании принимали участие епископ тулузский, аббат из Муасака, доминиканские и францисканские провинциалы и много почетных граждан. Действительно, огромное число дел, разсмотренных лангедокской Инквизицией в течение первых лет ее существования, исключает, повидимому, возможность серьезного совещания, в котором принимали бы участие советники со стороны, тем более, что уже рано вошло в обычай группировать обвиняемых, участь которых была уже решена и объявлялась в Sermo, или в торжественном Autodafe. Однако, внешняя форма соблюдалась, и в 1247 г. при постановлении приговора Бернаром Koн Жаном де С.-Пьер по делу сети еретиков рецидивистов, было отмечено, что приговор вынесен после совещания "со многими прелатами и другими видными людьми". Совещание назначалось на пятницу, так как Sermoвсегда происходило по воскресеньям; заседателями должны были быть юристы и нищенствующие монахи, назначенные инквизитором, который определял и их число. Они клялись над евангелием сохранять тайну и судить по совести, следуя внушениям Бога; затем инквизитор читал им доклад по каждому делу, опуская иногда имена обвиняемых, и они произносили одно из следующих решений: "Епитимия по усмотрению инквизитора"; "Осужденный должен быть заключен в тюрьму или выдан светской власти". Посреди стола, вокруг которого сидели судьи, лежало евангелие, чтобы, как говорили, их приговор был вдохновляем Богом, и чтобы перед глазами yних было высшее правосудие.

Можно предполагать, что, по большей части, это судопроизводствобылочисто-формальное. Во-первых, инквизитор мог представить всякоедело так, как он сам понимал его, а, во-вторых, обыкновенно созывали так много сведущих людей, что детальное изучение дела былосовершенно невозможно. Так, напр., каркассонскийинквизитор, Генрих де Шамэ, собрал 10 декабря 1328 г.в Нарбонне на совещание сорок два каноника, юриста и сведущих людей, которым предстояло заседать вместе с ним и с судьей епископского суда;в течение имевшихсявего распоряжении двух дней это многолюдное собрание разсмотрелотридцать четыре дела, откуда ясно, что размотрело оно их довольно поверхностно. Только в двух делах мнения разделились, даито в вопросах третьестепеннойважности. 8 сентября 1329 г. тот жеинквизитор заседал в Каркассоне в другом собрании, на котором было сорок семь человек сведущих людей; сорок дел разобрали в два дня. Но не всегда дело шло так гладко. Из Нарбонны Генрих де Шамэ перешел в Памье, где 7 января 1329 г. он собрал тридцать пять сведущих людейс тулузским епископом во главе. С первых же дней много дел было отложено; возниклигорячиеспоры, и, повидимому, должны были голосовать постановление. С другой стороны, всех еретиков, так называемых верующих, соединяли в одну группу, и оптом приговаривали к тюрьме, предоставив инквизитору определять условия заключения для каждого из них отдельно. Подобный пример показывает, что эти суды, многочисленные по составу и не продолжительные по времени заседаний, были фиктивны. Отметим еще, что последнее упомянутое нами собрание сочло также нужным установить правила относительно наказания лжесвидетелей.

19 мая 1329 г. Тридцать пять сведущих людей собралось в Безье, по приглашению того же Генриха де Шамэ. Дело шло об одном францисканском монахе Петре Жульене. Все признали, что он снова впал в раскол, но многие настаивали на снисхождении. После долгих пререканий инквизитор распустил их до вечера и просил, во время перерыва, отыскать предлог к снисхождению. Вечером возобновились споры, и дело было отложено под предлогом, что не известно, сколько времени может присутствовать епископ при разборе дела о лишении монаха его звания. Наконец, экспертам предложили, под страхом отлучения от Церкви, изложить свои мнения на листе; мнения разделились: одни требовали простой епитимии, другие—выдачи виновного светской власти. После этого собрание было распущено, и было сделано новое совещание с несколькими более выдающимися его членами; на этом совещании решили обратиться за советом в Авиньон, Тулузу или Монпелье и произвести новое разследование на ауто-да-фе в Каркассоне. Достаточно сказать, что не пришли ни к чему.

Мы не станем повторять, что инквизиторы, строго соблюдая формы, всегда считали себя в праве действовать по усмотрению. В приговорах, выходивших после протоколов совещаний, часто встречаются имена осужденных, о которых на суде не было и речи; напр., после собрания в Памье, проявившего редкую инициативу, вынесли приговор, осудивший пять покойников, из которых только о двоих говорилось на суде. Тогда же Эрмессенда, дочь Раймунда Монье, была приговорена за лжесвидетельство в muruslargus, т.е. к простому тюремному заключению; но инквизитор заменил это наказание, подвергнув ее murusstrictus, т.е. тюремному заключению в ножных оковах. Вопрос о том, должен ли инквизитор безусловно следовать принятым решениям, был спорный; Эмерик решал его в утвердительном смысле, но Бернард Комский положительно утверждает, что решения эти не имеют никакого значения.

Признанная законом необходимость совещаний с епископами объясняет нам происхождение Sermogeneralis, или Ауто-да-фе. Было ясно, что невозможно собирать всех судей для каждого отдельного случая; дела соединились, и время-от-времени устраивалось торжество, долженствовавшее навести ужас на еретиков и утвердить верных в вере. В первую эпоху Инквизиции во Флоренции в 1245 г., когда инквизитор Руджиери Кальканьи и епискоип Ардинго ревностно действовали совместно, и когда еще не прибегали к помощи сведущих людей, еретиков судили и казнили ежедневно, тоnoодиночке, то группами в два или три человека; но уже тогда начали собирать народ в собор, где и читали решение, снабжая его нужными толкованиями. Дошедший до нас отрывок реестра решений Бернара из Koи Жана де С.-Пьер в Тулузе за время с марта 1246г. по июль 1248 г. также свидетельствует об отсутствии внешних формальностей. Ауто или Sermonesсовершались в немногочисленные дни перерывов— в мае1246 г. таких дней было пять,—и часто дело здесь шло только об одном или двух еретиках, что исключает участие в деле епископа, тем более, что имя его никогда не упоминалось в приговоре; но всегда отмечается присутствие нескольких местных судей как гражданских, так и духовных, и церемония происходила обыкновенно в притворе церкви С.- Сернена, хотя иногда отмечают и другие места, напр., городскую ратушу (два случая); отсюда ясно, что божественная литургия не составляла еще части торжества.

С течением времени церемония становится более внушительной, и происходит она по воскресеньям, причем в этот день были запрещены всякие другие проповеди; воскресенье Рождественского поста и дни больших праздников были исключены. С высоты всех кафедр священники приглашали народ присутствовать на торжестве и заслужить, таким образом, сорокадневное отпущение грехов. В центре церкви воздвигалось нечто вроде сцены; там помещались кающиеся, окруженные духовными и светскими чиновниками. Инквизитор произвосил речь, после которой представители светской власти приносили присягу в повиновении, и торжественно провозглашалось отлучение от Церкви всех, кто так или иначе помешает действиям святого трибунала. Затем нотариус прочитывал на народном языке показания, спрашивая после каждаго из них yобвиненного, чистосердечно ли оно дано им; впрочем, с этим вопросом обращались только к тем, кто был действительно "кающимся" и не мог произнести скандала, уличив их во лжи. На утвердительный ответ обвиненного его спрашивали, хочет ли он раскаяться, или, упорствуя в ереси, погубить и тело и душу? Он выражал желание принести покаяние, и тогда читалось отречение, которое он повторял слово за словом; после этого инквизитор объявлял, что с него ipsofaсtoснимается отлучение от Церкви, и обещал ему снисхождение, если он будет впредь вести себя согласно с тем решением, которое будет ему объявлено. Кающиеся следовали один за другим, начиная с менее виновных; к концу приберегались те, кого нужно было "освободить", т.е. предать в руки светской власти; торжественное объявление приговора над ними происходило на площади, где для этого воздвигался особый помост; вызывалось это заботой, чтобы храм Божий не был осквернен объявлением приговора, влекущего за собой пролитие крови; из того же побуждения это откладывалось на будни. Но казнь всегда происходила на другой день, дабы дать время осужденным покаяться, чтобы души их не попали из огня временного в огнь вечный. Тщательно заботились о том, чтобы они не обращались к народу, боясь, что заявления их о своей невинности может вызвать нежелательные проявления сочувствия.

Heтрудно представить себе, какое впечатление производило на умы это ужасное торжество, на которое, по приказанию Инквизиции, стекались все великие и сильные страны, чтобы смиренно присягнуть в повиновении и присутствовать свидетелями отправления своих обязанностей высшею властью, державшей в своих руках земную и загробную жизнь человека. Большое ауто-де-фе, совершенное в апреле 1310 г. Бернаром Ги в Тулузе, тянулось с воскресенья 5-го числа по четверг 9-го. Сначала смягчили епитимии, наложенные на некоторых достойных прощения кающихся; затем двадцать лиц были присуждены носить кресты и совершить паломничества; шестьдесят пять лиц было приговорено к пожизненному заключению в тюрьме, из них трое в оковах; и, наконец, восемнадцать человек были переданы в руки светской власти и сожжены живыми. На ауто в апреле 1312 г. Пятьдесят один человек были присуждены носить кресты и восемьдесят шесть—к тюрьме; было конфисковано имущество десяти покойников, после того как было объявлено, что онви заслужили тюремное заключение; были вырыты и сожжены тридцать шесть трупов; пять человек были переданы светской власти и сожжены живыми, и пять человек были осуждены заочно. Вера, проявлявшая себя подобными жертвоприношениями, понятно, могла возбуждать не любовь, aтолько один ужас. Иногда случалось, что какой-нибудь упорный еретик нарушал порядок торжества. Так, напр., в 1309 г. знаменитый ученый катар Амиель де Перль громко исповедывал свое неправоверие, aкогда его осудили, то он наложил на себя endura, отказавшись от пищи и питья. Боясь, что жертва ускользнет из его рук, Бернар сократил процедуру и устроил для него специальное ауто. Подобный же случай произошел в 1313 г. Петр Раймунд, верyющий катар, на ауто 1310 г. отрекся и был возсоединен с Церковью. Осужденный на тюремное заключение, он, сидя в одиночной камере, раскаялся в своей слабости. Нравственныя мучения несчастного были настолько сильны, что он, в конце концов, громко заявил, что он снова вернулся к ереси, что он желает жить и умереть катаром и жалеет только об одном, что не может подвергнуться обряду еретикации. Он наложил на себя enduraи после шести дней поста видел уже желанный конец; но ревностные служители Бога любви поторопились осудить его и устроить маленькое ауто для него и еще нескольких других, чтобы не лишать костра его добычи.

Сколько твердости требовалось от катаров, чтобы в течение целого столетия противостоять подобной организации, бывшей к тому же в руках людей энергичных и неутомимых! Как велика была духовная сила вальденцев, уничтожать которых так и не удалось! Для еретика не было никакой надежды найти спасение даже в бегстве, так как Инквизиция бодрствовала повсюду. Схватывали по подозрению чужеземца, выясняли, откуда он родом, и посылали гонцов на место его рождения, и оттуда местная инквизиция высылала о нем все нужные справки; тогда, смотря по обстоятельствам, его судили на месте или пересылали на родину, так как всякий суд Инквизиции мог судить не только жителей своего округа, но и иностранцев. Когда бежал Джакопо делла Киуза, один из убийц св. Петра Мученика, распоряжения о его поимке были разосланы повсюду, до Каркассона включительно. Но все же время-от-времени возникали затруднения. Когда Инквизиция не получила еще окончательного устройства, Иаков IАрагонский жаловался на тулузскаго инквизитора, Бернарда Ko, что он вызывал к себе его подданных, и Иннокентий (без особенного, впрочем, успеха) предписал прекратить это злоупотребление. Иногда два судилища вызывали одного и того же обвиняемого; относительно этих случаев Нарбоннский собор 1244 г. решил, что обвиняемого судит тот инквизитор, который первый возбудил дело. Но если принять во внимание соперничество между доминиканцами и францисканцами, то нельзя не удивляться, что так мало возникало споров в самой Инквизиции. Когда возникали подобные споры, то всеми мерами старались их подавить; если смотреть издали, то получается такое впечатление, что религиозная ревность горячо борется против ереси, не вынося в народ соблазнов внутренних раздоров.

Несколько примеров покажут нам, с какой неукротимой энергией совершала Инквизиция свое дело. Под владычеством Гогенштауфенов обе Сицилии были местом прибежища для массы еретиков, бежавших от строгостей лангедокской инквизиции. Фридрих II, безжалостный, когда находил это выгодным для себя, не был воодушевлен, подобно Инквизиции, яростью постоянных преследований. После его смерти борьба Манфреда притив папства облегчила, несомненно, участь еретиков; но, когда Карл Анжуйский овладел королевством, на правах вассала Рима, французские инквизиторы поспешили за ним; уже через семь месяцев после казни Конрадина, 31 мая 1269 г., Карл разослал циркулярные граматы ко всем знатным и ко всем магистратам, объявляя им, что скоро прибудут лично сами инквизиторы Франции или пришлют своих уполномоченных, чтобы забрать бежавших еретиков, и он приказывал своим подданнным оказывать им по первому требованию всякое содействие. Юрисдикция инквизитора была в сущности настолько же личная, насколько и местная, и, куда бы он ни являлся, он всегда оставался облеченным судебною властью. Когда в 1359 г. несколько евреев, обратившихся в христианство. aзатем снова вернувшихся в иудейство, бежало из Прованса в Испанию, то Иннокентий VI уполномочил провансальскаго инквизитора, Бернара де Пюи, преследовать их, задержать, судить, осудить и наказать всюду, где он найдет их, причем он мог требовать помощи от светской власти; одновременно с этим папа писал королям Арагонии и Кастилии, чтобы они оказывали Бернару всякое содействие.

Арно Изарн, пятнадцатилетний юноша, был приговорен в 1309 г. в Тулузе, после двухлетнего тюремного заключения, носить кресты и совершить известные паломничества; вся вина его состояла лишь в том, что раз, по приказанию отца, он преклонился перед еретиком. Более года носил он видимые знаки своего позора, но потом, так как они мешали ему снискивать пропитание, он снял их и получил место перевозчика на Гарроне между Муасаком и Бордо. В своем невежестве он считал себя в безопасности; но полиция Инквизиции бодрствовала над ним. Вызванный на суд в 1312 г., он побоялся явиться, несмотря на убедительные просьбы отца, который обнадеживал его возможностью сннсхождения. В 1315 г. его отлучили заочно от Церкви; на следующий год он был объявлен еретиком и осужден на ауто-да-фе 1319 г. В 1321 г. Бернар Ги распорядился заключить его в тюрьму в Муасаке, нoпoдороге он бежал, был пойман и приведен в Тулузу. Хотя за все это время он не был уличен ни в чем еретическом, тем не менее, его неповиновение Инквизиции было признано достойным смертной казни; но ему оказали снисхождение, осудив его в 1322 г. на пожизненное заключение в тюрьму на хлеб и на воду. Таким образом, Инквизиция не только повсюду закидывала свои сети, но и не брезгала самой скромной добычей.

В 1255 г. доминиканский монах Александрии, Николло да Верчелли, сознался своему субприору в некоторых еретических верованиях и был немедленно изгнан. Тогда он вступил в соседиий цистерцианский монастырь, но, боясь преследований Инквизиции, тайно перебрался в один монастырь noту сторону Альпов; но немедленно Александр IVразослал граматы ко всем цистерцианским аббатам, ко всем архиепископам и епископам, предписывая им схватить несчастного и выслать его к ломбардскому инквизитору Райнерио Сакконе.

Единственно, чего недоставало Инквизиции, это—главы, которому слепо подчинялись бы все подвластные ему, и который единолично направлял бы ход машины. Папа, заваленный работой, не брал на себя подобной роли; ему надо было иметь рядом с собою другое лицо, которое исполняло бы обязанности генерал-инквизитора. Нужда в этом стала ощущаться уже рано, и в 1262 г. Урбан IVстремился удовлетворить, ее, приказав всем инквизиторам направлять их донесения в Каетану Орсини, кардиналу С.-Никколо incarcereTulliano, сообщать ему о всех препятствиях, которые встретятся ими при выполнении их обязанностей, и во всем соображаться с его наказами. Кардинал Орсини сам считал себя генерал-инквизитором и старался подчинить непосредственно себе суды Инквизиции. 19 мая 1273 г. он приказал итальянским инквизиторам облегчить инквизиторам Франции труд по переписыванию показаний, как хранившихся в их архивах, так и могущих быть в будущем. Постоянный переход катаров и вальденцев из Франции в Италию давал огромное значение этим показаниям, и французские инквизиторы уже просили yнего высылки копий с показаниями, данных перед судами Италии; но чрезвычайная растянутость этих документов делала задачу невероятно долгой и дорогой, и даже сами выражения граматы кардинала показывают, что он не разсчитывал на ее исполнение. Мы не знаем, были ли делаемы дальнейшия попытки, чтобы привести в исполнение этот грандиозный проект, который страшно увеличил бы могущество Инквизиции; но уже одно его появление свидетельствует, что Орсини очень серьезно относился к своим обязанностям и стремился к действительной централизации. Другая его грамата, помеченная 24 мая 1273 г., написанная к инквизиторам Франции, свидетельствует, что в течение известного времени наказы служителям Инквизиции исходили от него.

До нас не дошо других сведений о его деятельности; но его вступление в 1277 г. на папский престол, под именем Николая III, указывает, быть может на то, что он благодаря своей деятельности достиг значительного могущества. Когда он назначил на освободившееся после его избрания в папы место генерал-инквизитора своего племянника, кардинала Латино Малебранка, то, повидимому, он хотел сохранить этот пост за своей фамилией, чтобы быть уверенным в своей личной безопасности. Малебранка был деканом собора кардиналов. Его влияние сказалось в 1294 г., когда он положил конец долгому конклаву, добившись избрания пустынника Петра Морроне в папы под именем Целестина V; но он не пережил непродолжительного первосвященства последнего, aгордый Бонифаций VIIIнашел безполезным и неудобным этот опасный пост. Он оставался незанятым, пока Климент VIне возстановил его для Гильома, кардинала С.-Стефано inmonteCelio, который прoявил свою ревность приказанием сжечь многих еретиков. После его смерти не было более генерал-инквизиторов, и вообще этот институт не оказал никакого влияния на развитие ИНКВИЗИЦИИ.

ГЛАВА VIII.

Устройство Инквизиции.

Мы уже видели, что Церковь поняла, что словом убеждения нельзя остановить распространение ереси. Проповеди св. Бернара, Фулька из Нейльи, Дурандо де Хуеска, св. Доминика, св. Франциска отличались самым горячим красноречием; все эти проповедники, надеясь убедить и вернуть в лоно Церкви отпавших, давали пример самого высокого самоотречения; но их старания потерпели неудачу; тогда Церковь прибегла к силе и без всякой пощады применила ее.

Первым следствием этой новой церковной политики было то, что еретики начали скрываться. Тогда, чтобы пожать плоды своей победы, Церковь нашла нужным организовать правильное преследование в целях раскрытия и уничтожения спрятавшихся еретиков. Для этого были употреблены нищенствующие ордены; учрежденные первоначально с целью борьбы с заблуждениями словом и примером, они скоро стали агентами немилосердной репрессии.

Устройство Инквизиции было настолько же просто, насколько целесообразно в дости-жении цели. Она не стремилась поражать умы своим внешним блеском, она парализовала их террором. Она оставила светским прелатам богатые одежды, величественную пышность богослужения, блестящие процессии и длинный ряд служителей. Инквизитор носил скромную рясу своего ордена; в город входил он или один, или сопровождаемый несколькими вооруженными слугами, которые составляли его личную стражу и были исполнителями его приказаний. Главной ареной его деятельности были стены здания святого трибунала, откуда он разсылал свои приказы и распоряжался судьбою целых народов, окруженный молчанием и таинственностью, в тысячу раз более внушительными, чем внешнее великолепие епископов.

0 плодотворной работе, а не о внешности, заботилась Инквизиция. Это было здание, воздвигнутое людьми серьезными, решительными, всецело преданными одной идее; людьми, которые знали, чего они хотят, и отбрасывали с презрением все, что могло помешать их деятельности.

Вначале, как мы видели, инквизаторами были простые монахи, выбираемые один за другим, чтобы преследовать еретиков и выяснять степень их виновности. Их деятельность, естественно, ограничивалась пределами провинций нищенствующих орденов, из которых каждая охватывала большое число епископий, и провинциалы которых назначали инквизиторов. Хотя на главный город провинции с его монастырем ордена и с его тюрьмами стали скоро смотреть как на резиденцию Инквизиции, но все же инквизитор был обязан постоянно находиться в разъездах и собирать народ в разных местах, как делали это раньше епископы при своих пастырских объездах, обещая, кроме того, отпущение грехов на время от двадцати до сорока дней всем тем, кто являлся на его призыв. Правда, инквизиторы Тулузы вначале основались в этом городе и вызывали к себе всех, кого хотели допрашивать, но этот порядок вызвал такие жалобы, что в 1237 г. легат Иоанн Виенский приказал самим инквизиторам выезжать на места. Следствием этого был их выезд в Кастельнодари, где народ встретил их весьма дурно, так как заранее условились не выдавать никого; тогда они перебрались в Пюилоранс; сюда они прибыли, никем не жданные, и могли благодаря этому собрать много свидетельских показаний. Убийства, происшедшие в Авиньоне 1242 г. показали, что эти разследования на местах не всегда были безопасны; тем не менее, их продолжали предписывать и кардинал Альбано в 1234 г., и собор 1246 г. в Безье. В 1247 г. Иннокентий IVуполномочил инквизиторов в случае опасности вызывать еретиков и свидетелей в какое-либо безопасное место, но личные объезды остались по прежнему в силе: в Италии они предписывались буллами Adextirpanda; о них, как о чем-то, вошедшем в обычай, говорит современный немецкий инквизитор; в северной Франции в 1278 г. брат Симон Дюваль созывал народ на местах; в 1330 г. Бернар Ги говорит о них как об исключительной привилегии Инквизиции, а около 1375 г. Эмерик описывает этот порядок как установившийся уже изстари.

Нельзя представить что-либо более действительное, чем эти объезды. С течением времени, когда была усовершенствована система шпионов и служителей (familiares), они стали менее обычны; но в первые годы Инквизиции они принесли ей огромные услуги. За несколько дней до своего прибытия инквизитор извещал духовные власти, чтобы они в назначенное время созвали народ, обещая известные индульгенции тем, кто явится. Часто инквизиторы добавляли при этом, что не явившиеся будут подвергнуты отлучению; но это было с их стороны превышением власти, и подобные отлучения признавались не имеющими силы. К собранному таким путем населению инквизитор обращался с речью о чистоте веры; затем он требовал всех жителей известного района явиться в нему в течение шести или десяти дней и сообщить ему все, что им известно относительно лиц, виновных в ереси или подозреваемых в этом, также относительно лиц, говоривших что-либо несогласное с догматами веры или ведущих жизнь, отличную от жизни большинства верных. Всякий, кто не повиновался этому приказанию, подвергался ipsofactoотлучению от Церкви, которое мог снять только один инквизитор; а повиновение давало индульгенцию на три года.

В то же время инквизитор провозглашал "срок милосердия", продолжительностью от пятнадцати до тридцати дней, в течение которого всякий добровольно явившийся еретик получал снисхождение, если он сознавался в своих заблуждениях, отрекался от них и давал подробные сведения о своих единоверцах. Это снисхождение иногда было полным, иногда же оно обусловливало только отмену более суровых мер наказания, каковы: смерть, тюрьма, конфискация и изгнание. Впервые сведения об этой милости, ограниченной определенным сроком, мы находим под 1235 годом.В 1237 г. один виновный отделался благодаря этому легкой епитемией; ему приказали совершить два небольших паломничества, уплатить Инквизиции штраф в десять ливров morlaas— "во имя любви к Богу", и в течение всей своей остальной жизни помогать ежедневно одному нищему. По окончании "срока милосердия" никому не давалось прощения; во время этой отсрочки инквизитор должен был сидеть дома, всегда готовый принимать сознания и доносы; длинные ряды вопросов были выработаны уже заранее, чтобы облегчить ему допрос являвшихся. Еще в 1387 г. брат Антонио Секко, в деле еретиков вальденских долин, начал с того, что вывесил по церквам Пиньероля объявление, что всякий, который в течение восьми дней сам донесет на себя или донесет на других, избавится от всякого публичного наказания, за исключением случаев ложной клятвы, данной перед Инквизицией. Все, кто отказывался явиться, отлучались от Церкви.

Бернар Ги утверждает, что этот порядок ведения дел был очень плодотворен не только потому, что он вызывал много обращений, но и потому, что он доставлял указания на многих еретиков, которые остались бы неизвестными: всякий кающийся был обязан указывать всех, кого он знал или подозревал. Особенно настаивает он на действительности подобного разследования, когда дело шло о том, чтобы схватить Совершенных катаров, которых, благодаря их обыкновенно скрытной жизни, могли выдать только лица, пользующияся их доверием. Легко представить себе какой ужас охватывал общину, когда в ней неожиданно появлялся инквизитор и выпускал свое обращение. Никто не мог знать, какие толки ходили о нем; никто не мог знать, к чему прибегнут личная вражда и фанатизм, чтобы скомпрометировать его перед инквизитором. И католики и еретики имели равное основание волноваться. Человек, который почувствовал склонность к ереси, не имел уже более ни минуты покоя при мысли, что слово, сказанное им мимоходом, могло быть перенесено во всякое время его близкими и его самыми дорогими друзьями; под влиянием этой мысли он уступал перед чувством страха и выдавал другого из боязни не быть выданным самому. Григорий IXс гордостью вспоминает, что в подобных случаях родители выдавали своих детей, дети—своих родителей, мужья—жен, жены—мужей. Мы смело можем верить Бернару Ги, что всякое разоблачение вело за собой новые, пока, в конце концов, вся страна не покрывалась невидимой сетью; он добавляет при этом, что многочисленные конфискации, бывшие следствием этой системы, также играли здесь видную роль.

Ареной этих предварительных действий обыкновенно являлся монастырь того ордена, к которому принадлежал инквизитор, если в данной местности был такой монастырь, или дворец епископа, если таковой был в городе. В других случаях занимались церкви или муниципальные здания, так как все власти, и светские и духовные, были обязаны оказывать все, зависевшее от них, содействие. Тем не менее, у каждого инквизитора была своя главная квартира, где он должен был хранить показания обвинителей и признания обвиняемых; туда также уводил он под конвоем, который обязаны были давать ему светские власти, арестованных, которых, по его мнению, надо было держать при себе; что же касается других, то он ограничивался тем, что приказывал им явиться к нему в определенный день, потребовав от них предварительно поручительства.

В первое время местом заседания судилища был монастырь нищенствующих; общественная же или епископская тюрьма была к услугам инквизитора для помещения его арестованных. Coвременем были выстроены специальные здания, снабженные одиночными камерами и темницами, где несчастные всегда находились под наблюдением своих будущих судей. Здесь же обыкновенно происходило судебное разбирательство, хотя иногда оно имело место и во дворце епископа, особенно если этот последний был ревностен и работал вместе с инквизитором.

В первое время не было надобности в определении минимального возраста инквизитора; провинциал мог выбрать любого из членов своего ордена. Повидимому, были часты случаи назначения молодых неопытных людей, так как Климент Y, в своей реформе Инквизиции, определил минимальный возраст инквизитора в сорок лет. Бернар Ги протестовал против этого, указывая на то, что часто более молодые люди были способны к выполнению инквизиторских обязанностей, и что не требовалось известного возраста для епископов и их викариев, а они, между тем, пользовались инквизиторскою властью. Тем не менее, изданное правило осталось в силе. В 1422 г. тулузский провинциал назначил инквизитором в Каркассон брата Раймунда Лилльскаго, имевшего только тридцать два года; хотя он и был утвержден генералом ордена, но все же обратились к Мартину Y, который предписал оффициалу Але произвести разследование и, если брат будет признан достойным, то сделать для него исключение из канона Климента.

По большей части, дела велись одним инквизитором, но иногда их было двое. Ведший дело инквизитор обыкновенно имел помощников, которые производили следствие и снимали предварительный допрос; он мог просить провинциала дать ему столько помощников, сколько находил нужным, но не имел права сам выбирать их. Иногда в том случае, когда епископ горел жаром преследования, он самолично выступал в роли помощника инквизитора; чаще же им являлся приор местного доминиканского монастыря. Там, где государство несло издержки по содержанию Инквизиции, повидимому, был известный контроль за числом помощников инквизитора; так, напр., в Неаполе в 1269 г. Карл Анжуйский давал инквизитору только по одному помощнику.

Эти помощники заменяли инквизитора во время его отсутствия и, таким образом, слились с комиссарами, ставшими существенным элементом Инквизиции. Уже с XIIв. установилось,что уполномоченный Рима, облеченный судебною властью, мог передоверять свои права другому лицу; в 1246 г. собор в Безье дал инквизитору право назначать вместо себя уполномоченного всякий раз, когда он находил нужным произвести разследование на месте, куда не мог отправиться сам лично. Иногда давались особые поручения; так, напр., Понс де Порнак, инквизитор Тулузы, уполномочил в 1276 г. доминиканского приора из Монтобана разследовать дело Бернара де Сольгак и, запечатав, переслать допрос к нему.

Провинции инквизиторов были настолько обширны, что приходилось разделять работу, в особенности в первое время, когда еретики были очень многочисленны и требовали целую армию следователей. Но право назначать полномочных комиссаров было признано за инквизитором законом, повидимому, только в 1262 г. Урбаном IV, aв конце столетия потребовалось подтверждение этой привилегии со стороны Бонифация VIII. Эти комиссары или викарии отличались от помощников тем, что их назначал и увольнял лично сам инквизитор. Как мы уже говорили, они сделались существенным элементом Инквизиции и вели дела в местностях, весьма удаленных от главнаго судилища. Если Инквизитор был в отсутствии или был занят, то один из них мог временно заместить его; инквизитор мог также назначить себе викарного. После реформ Климента в 1317 г. эти комиссары, как и их начальники, не могли быть моложе сорока лет. Они были облечены полною инквизиторской властыо, они могли вызывать, арестовывать и допрашивать свидетелей и подозреваемых, они могли даже прибегать к пытке и приговаривать к тюрьме. Вопрос, имеют ли они право приговаривать к смертной казни, был спорный, и Эмерик держится того мнения, что это право должно принадлежать только одному инквизитору; но как мы увидим ниже, на деле Жанны д'Арк и вальденцев Арраса, что это ограничение собдюдалось далеко не всегда. Упомянем еще, что в отличие от инквизиторов комиссары не имели права назначать вместо себя уполномоченных.

Позднее, время-от-времени, выступает еще другой член суда Инквизиции, носящий звание советника. В 1370 г. каркассонская Инквизиция считала себя в праве назначать трех советников, которые были освобождаемы от всяких местных налогов. В одном документе 1423 г. этим лицом является не доминиканец, aлиценциат прав. Несомненно, подобный советник был крайне полезен судилищу, хотя его оффициальное положение было неопределенно. Цангино говорит нам, что в общем инквизиторы были совершенно незнакомы с законами. В большинстве случаев это не имело значения, так как судопроизводство было в высшей степени произвольно, и редко обвиненный решался жаловаться на решение; но случалось, что жертвы Инквизиции проявляли упрямство, тогда она нуждалась в советах лица, знакомого с законами и с налагаемою ими ответственностью. Эмерик всякому комиссару советует оградить себя содействием скромного адвоката, чтобы избегнуть ошибок, которые могут повредить Инквизиции, вызвать вмешательство папы и, быть может, лишить его места.

Так как глубокая таинственность была существенной чертой всех судебных дел Инквизиции, как только упрочилось ее положение, то сделалось общим правилом, что показания и свидетелей и обвиняемых делались обязательно в присутствии двух безпристрастных людей, не принадлежавших к Инквизиции, но приносивших клятву хранить в тайне все, что услышат. Инквизитор мог для этого пригласить любое лицо по своему усмотрению. Преимущественно такими представителями общества бывали лица духовного звания, обыкновенно доминиканцы, "люди скромные и религиозные", которые должны были вместе с нотариусом подписать протокол показаний и удостоверить его правильность. Хотя об этом и не говорится ничего в наказах собора в Безье 1246 г., но показания, дошедшие до нас от 1244 г., свидетельствуют, что это уже вошло в обычай. Частое подтверждение этого правила рядом последовательных пап, и тот факт, что оно было внесено в канонические законы, показывают, что ему придавали большое значение как средству помешать нарушению справедливости и придать всему судопроизводству вид безпристрастного. Но и в этом, как и во всем, инквизиторы переделали закон в свою пользу и, не стесняясь, отбрасывали все ничтожные ограничения, которыя папы ставили их могуществу.

В 1325 г. один священник, по имени Петр де Торнамир, обвиненный в принадлежности к францисканцам-спиритуалам, был приведен умирающим перед каркассонскую Инквизицию. Инквизитор был в отсутствии. Его заместитель и нотариус в присутствии трех мирян стали отбирать показания, но обвиняемый умер, не окончив их; когда он уже лишился дара слова, вошли два доминиканца и, не посмотрев на то, что показания не были закончены, скрепили их, подписавшись под ними. На основании этого неправильнаго суда было поднято преследование против умершего священника; но этим были затронуты интересы наследников, которые желали спасти имущество от конфискации. Спор тянулся тридцать два года, и, когда в 1357 г. инквизитор попросил собрание экспертов утвердить приговор, двадцать пять юристов высказались против, и только двое—оба доминиканца—защищали его. Немного позднее Эмерик объяснил своим братьям, как обходить это правило, когда оно было стеснительно: достаточно было в конце протокола допроса засвидетельствовать присутствие двух достойных доверия лиц, после прочтения показаний лицу, давшему их.

Ни одно постороннее лицо не имело права присутствовать на суде; исключение делалось в течение нескольких лет только в Авиньоне, где около половины XIIIв. представители магистратуры временно добились для себя и нескольких сеньоров права присутствовать при судоговорении. В других же местах повсюду несчастные, защищавшие перед судьями свою жизнь, были всецело в руках инквизитора и его креатур.

Состав судилища дополнялся нотариусом, видным и весьма уважаемым должностным лицом средних веков. Все судопроизводство Инквизиции, все вопросы и ответы записывались; всякий свидетель и всякий обвиняемый были обязаны удостоверить правильность своих показаний, когда они прочитывались им в конце допроса, и приговор основывался исключительно на показаниях, добытых таким путем. Обязанность нотариуса была очень тяжелой, и иногда в помощь ему приглашались писцы; но он был обязан лично скреплять все документы. Текущие дела судилища давали груду бумаг; их все надо было переписать для архивов; кроме того, различные инквизиции постоянно обменивались копиями со своих дел, так что все это давало огромную работу. Инквизитор мог и здесь потребовать безплатной помощи любого подходящего для этого лица; но было опасно доверять ведение всех этих бумаг людям, не получившим специальной подготовки. В первое время можно было потребовать услуг любого нотариуса, преимущественно кого-нибудь из доминиканцев, кто был раньше нотариусом; если не было под руками ни одного нотариуса, то вместо него можно было взять двух "скромных" людей. Подобная замена, к которой прибегали инквизиторы во время своих разъездов, часто вызывала затруднения. В городах, где происходили постоянныя заседания Инквизиции, нотариусом было определенное и получавшее жалованье должностное лицо. Когда была сделана Климентом Vпопытка реформы, то было предписано, чтобы этот нотариус давал присягу перед епископом и перед инквизитором. На это возражал Бернар Ги, указывая на то, что часто непредвиденныя условия дела требуют увеличения числа нотариусов, и что в тех местах, где не было общественных нотариусов, их обязанности должны исполняться компетентными лицами; часто, добавляет он, случается, что виновные вдруг сознаются, но если их показания не будут тотчас же записаны, то они берут назад свои слова и начинают искажать истину. Странная вещь—инквизитор не имел права назначать нотариуса! "Он может, говорит Эмерик, предложить папе трех или четырех лиц, но назначение зависит только от папы. Этот порядок вызывает такое недовольство среди местных властей, что инквизитор сделает умнее, если удовлетворится нотариусами епископов или нотариусами светских магистратов".

Огромная масса документов, порожденная этими безчисленными руками, составляла предмет особой заботы; ее значение было оценено с самого начала. В 1235 г. был поднят вопрос о сознаниях раскаивающихся, и их стали тщательно записывать в особые специальные книги. Вскоре это вошло во всеобщий обычай; инквизиторам было приказано сохранять все судопроизводство от первого вызова в суд до приговора вместе со списком тех, кто дал присягу защищать веру и преследовать ересь. Этот указ неоднократно повторялся; кроме того, было предписано, чтобы со всех документов снимались копии, и чтобы одна из них помещалась в безопасном месте или передавалась епископу. Книга приговоров тулузской инквизиции, за период времени от 1308 по 1323 г., напечатанная Лимборхом, кончается перечнем 636 осужденных, расположенных в алфавитном порядке и распределенных по месту жительства; против каждого имени сделана ссылка на страницу, где оно упоминается, и краткое указание на наложенное на каждого наказание, а равно на все в нем последовавшие изменения. Таким образом, если должностному лицу нужно было собрать сведения о жителях какого-нибудь поселка, то он сразу мог узнать, кто из жителей находился в подозрении, и какое решение было принято относительно него. Первый попавшийся пример из этой книги показывает, насколько точны и подробны были первоначальные списки. В 1316 г. была приведена на суд одна старуха; было обнаружено, что в 1268 г., т.е. почти пол-века тому назад, она отреклась от ереси и была возсоединена с Церковыо. Так как это увеличивало ее вину, то несчастная была приговорена провести остаток дней своих в тюрьме и оковах. Таким путем с течением времени Инквизиция собрала огромный запас справок, которые не только увеличивали ее могущество, но и делали ее предметом ужаса всего мира. Так как имущество потомков еретиков подлежало конфискации, и так как их можно было всегда признать неполноправными, то тайны семейств, столь тщательно хранимые в архивах Инквизиции, давали ей возможность, когда она это находила нужным, уничтожать тысячи невинных.

Вдобавок, она особенно ловко умела раскрывать предосудительные деяния предков тех, кто имел несчастие возбудить против себя ее недовольство, anoвременам и ее алчность. В 1306 г. во время волнений в Альби, когда королевский судья (в игье), или губернатор, стал на сторону народа, инквизитор Жофруа д'Абли опубликовал, что он нашел в списках, что дед судьи был еретиком, и что, следовательно, его внук не имеет права занимать должность. Таким образом, все, не только живые, но и мертвые, были в полном распоряжении Инквизиции .

Стремление подделывать списки, когда нужно было поразить врага, было весьма сильно, и враги инквизиции не задумывались утверждать, что это проделывалось частенько. Брат Бернар Делисье, говоря от имени всего францисканского ордена в Лангедоке, в одном документе от 1300 г. заявляет, что эти списки не только не заслуживают доверия, но что на них вообще смотрят как на подложные. Ниже мы увидим, что эти слова не были лишены основания. Народное недоверие увеличивалось еще благодаря тому обстоятельству, что всякое лицо, имевшее у себя документы, относящиеся до судопроизводства Инквизиции или до преследований еретиков, подлежало отлучению от Церкви. С другой стороны, те, спокойствию которых эти списки угрожали, стремились их уничтожить, и известны многочисленные случаи, направленные к этому. Уже в 1235 г. граждане Нарбонны, возмутившись против Инквизиции, уничтожили ее реестры и книги. Указ, изданный в 1254 г. собором в Альби, о снятии копий с дел Инквизиции и о помещении их в безопасное место, был, несомненно, вызван другой попыткой уничтожить архивы, сделанной в 1248 г. еретиками Нарбонны: во время собрания епископов в этом городе было совершено нападение на двух лиц, несших дела, в которых были и списки еретиков; оба они были убиты, а документы сожжены. Около 1285 г. в Каркассоне консулами города был раскрыт заговор, в котором участвовало несколько высокопоставленных духовных лиц, с целью уничтожения архивов Инквизиции. Заговорщики подкупили одного из слуг Инквизиции, Бернара Гаррика, ко-торый согласился сжечь архивы, во заговор был раскрыт, и заговорщики наказаны. Один из них, адвокат, по имени Гильем Гаррик, около тридцати лет томился в тюрьме и был судим лишь в 1321 г.

Heменее грозными были и самые скромные служители Инквизиции. Таковы были сторожа, разсыльные, шпионы, bravi, известные под общим именем слуг—familiares, все они наводили ужас на население. Служба их не была безопасна и не привлекала к себе людей честных и мирных; но зато она сулила тысячи выгод людям потерянным и бродягам. Они не только наслаждались неподсудностью светским судам, что было у них общего со всеми служителями Церкви, но благодаря особому праву, предоставленному Иннокентием IVв 1245 г. инквизиторам, отпускать своим слугам все грехи, они были неподсудны даже и духовным судам. Кроме того, всякое оскорбление, оказанное служителям Инквизиции, разсматривалось как действие, мешающее правильному ходу работ Инквизиции, и почти приравнивалось к ереси; если кто-нибудь осмеливался оказывать сопротивление при нападении этих людей, то виновный предавался суду того судилища, которому принадлежал нападавший. Поставленные таким образом в исключительное положение, они могли делать с беззащитным народом все, что угодно, и легко представить себе, какие вымогательства творили они безнаказанно, утрожая арестами и доносами в то время, когда попасть в руки Инквизиции было величайшим несчастием безразлично как для верного католика, так и для еретика. Этот общественный бич сделался еще более грозным, когда служителям Инквизиции было разрешено носить оружие. Убийства в провинции Авиньона в 1242 г., убийство Петра Мученика и другие подобные инциденты оправдывали с внешней стороны желание инквизиторов иметь вооруженных стражников; к тому же розыск и поимка еретиков нередко были сопряжены с опасностью. Но все же удивительно было предоставлять привилегию носить оружие людям, на которых не простиралось действие закона. В эту бурную эпоху ношение оружия было строго запрещено во всех мирных общинах. Уже с XIвека оно было запрещено в Пистойе; в 1228 г.—в Вероне; в Болонье только рыцари и врачи имели право носить оружие и держать при себе одного вооруженного телохранителя. В Милане указ Иоанна Галеаса 1386 г. запрещает ношение оружия, но дозволяет епископам вооружать служителей, живущих под одной с ними кровлей. В Париже постановлением 1288 г. было запрещено ношение отточенных ножей, шпаг и тому подобного оружия. В Бокере указ 1320 г. грозит различными наказаниями, в том числе отнятием руки, всякому, кто будет носить оружие; исключение было сделано для путешественников: им разрешалось иметь шпаги и кортики. Эти законы принесли огромную пользу цивилизации, но они были сведены почти на нет, когда инквизитор получил право вооружать, кого ему угодно, и, кроме того, ограждать своих слуг привилегиями и неприкосновенностью святой Инквизиции.

В 1249 г. скандалы и злоупотребления, проистекавшия от неограниченного числа слуг и писцов Инквизиции, которые угнетали и обирали народ, вызвали негодующее послание Иннокентия IV, потребовавшего, чтобы их число соответствовало действительной надобности в их услугах. В тех странах, где Инквизиция содержалась за счет государства, злоупотребления подобного рода не находили себе места. Так, в Неаполе Карл Анжуйский ограничил число вооруженных слуг отдельного инквизитора тремя. Когда Бернар Ги протестовал против реформ Климента V, он указал на контраст между Францией, где инквизиторы зависели от светских властей и были вынуждены довольствоваться несколькими служителями, и Италией, где они пользовались почти неограниченной свободой. Действительно, в Италии Инквизиция была независима и жила на свои собственныя средства, так как получала часть от штрафов и конфискаций. Климент Vзапретил безполезное увеличение числа служителей и злоупотребление правом носить оружие, но его благия усилия не увенчались успехом. В 1321 г. Иоанн XXIIупрекал ломбардских инквизиторов за то, что они вызвали безпорядки и волнения в Болонье, так как вооруженными слугами были yних отъявленные висельники, которые совершали убийства и угнетали жителей. В 1337 г. папский нунций, архиепископ Эмбрена Бертран, лично убедился, что разрешения, даваемые инквизитором на ношение оружия, были причиной волнений во Флоренции и угрожали безопасности горожан; и он запретил ему иметь при себе более двенадцати вооруженных слуг, поручившись, что светские власти в случае надобности окажут ему помощь при поимке еретиков; но, тем не менее, девять лет спустя новый инквизитор, брат Пьеро ди Аквила, был обвинен в том, что он продал разрешение носить оружие более чем двумстам пятидесяти лицам, что давало ему окодо тысячи флоринов золота ежегодного дохода и нарушало общественную безопасность. Тогда был издан новый закон, ограничивавший число вооруженных слуг инквизитора шестью; епископ Флоренции мог иметь двенадцать, епископ Фиезоле—шесть, но всеони должны были носить на видном месте отличительные знаки своего господина. Однако, торговля правом ношения оружия была настолько прибыльна, что флорентинский кодекс 1355 г. прибег к другой мере, чтобы прекратить это злоупотребление: всякое лицо, схваченное с оружием, хотя бы и заявлявшее, что оно получило право на его ношение, подвергалось изгнанию из республики, и ему запрещалось в течение года жить ближе 50 миль от города; причем от него требовалось поручительство. Даже сам подестат не мог разрешить ношение оружия под угрозой обвинения в клятвопреступлении и штрафа в 500 ливров. Это законодательство нарушало привилегии Церкви и дало повод к одной из жалоб Григория IX, когда он в 1376 г, отлучил республику от Церкви. Когда в 1378 г. Флоренция должна была покориться, то одним из условий, предложенных ей, было предоставление папскому комиссару права вычеркнуть из книги статутов все те законы, которые он признает неудобными. Однако, инквизиторская милиция вела себя так, что в 1386 г. пришлось прибегнуть к другому средству для ее ограничения: двум епископам и инквизитору было запрещено иметь вооруженных слуг, которые должны были бы платить налог и быть внесенными в списки граждан; тех, кому они давали разрешение на ношение оружия, правители города объявляли их слугами, и это объявление не должно было возобновляться ежегодно особой граматой. Это правило, ограничивавшее зло, было удержано и при пересмотре кодекса в 1415 г.

Несомненно, аналогичная борьба, следов которой не сохранилось в истории, проходила около этой эпохи в большей части итальянских городов, стремившихся охранять мирных жителей от наемных убийц Инквизиции. Необходимость в этом чувствовалась даже в Венеции, где, однако, Инквизиция зависела от государства, которое благоразумно сохранило свои права, взяв на себя издержки по содержанию этого установления. В авгуете 1450 г. великий совет, большинством четырнадцати голосов против двух, признал, что инквизитор сделал злоупотребление, продав двенадцати лицам право ношения оружия; подобная толпа, решили члены совета, совершенно излишня, так как инквизитор всегда может потребовать содействия от светской власти; поэтому он, согласно с древним обычаем, должен довольствоваться четырьмя вооруженными слугами. Но через шесть месяцев, в феврале 1451 г., это законодательство было изменено по просьбе генерал-министра францисканского ордена; инквизитору было разрешено иметь до двенадцати слуг, при условии удостоверения полиции, что они действительно употребляются на нужды Инквизиции. Но Эмерик все же находит, что все подобные ограничения незаконны, и что всякая светская власть, мешающая служителям Инквизиции носить оружие, "препятствует ее деятельности" и должна разсматриваться как соучастница ереси. С своей стороны, Бернар Ги полагает, что только инквизитор может определить число нужных ему слуг, и Цангино соглашается, что ограничение их числа—преступление, которое инквизитор должен обуздывать по своему усмотрению.

В предшествующей главе я упомивал о праве, столь часто заявляемом и применяемом, aименно о праве отменять все местные статуты, неблагоприятные Инквизиции, aтакже об обязанности, наложенной на всех светских должностных лиц, являться по первому требованию на помощь Инквизиции. Это право было настолько общепризнано и было так полно проведено в жизнь, что Инквизиция стала выше даже государства, все средства которого были к ее услугам. Присяга в послушании, которую инквизитор мог потребовать от любого должностного лица, не была пустою формальностью: всякий, кто отказывался дать ее, подвергался отлучению от Церкви, aэто, в случае упорства, влекло за собой обвинение в ереси, aв случае смирения—унизительное покаяние. Если небрежно относившиеся к своим обязанностям инквизиторы не требовали иногда этой присяги, то другие смотрели на это, как на свою главную обязанность. Бернар Ги на всех своих ауто-да-фе торжественно требовал этой присяги от всех королевских чиновников и местных городских властей, и когда в мае 1309 г. королевский сенешаль провинций Тулузы и Альбигойи, Жан де Мокошэн, отказался принести присягу, ему скоро дали понять его ошибку, и он немедленно смирился. В 1329 г. Генрих де Шамэ, инквизитор Каркассона, обратился к Филиппу Валуа с просьбой подтвердить привилегии Инквизиции; король ответил указом, в котором объявлял, что все герцоги, графы, бароны, сенешали, прево, уездные и земские судьи, кастеляны, приставы и другие судебные чины обязаны повиноваться инквизиторам и их комиссарам; они должны арестовывать и содержать в тюрьме всех еретиков и подозреваемых в ереси и, равным образом, давать по первому требованию инквизиторам, их комиссарам и гонцам, в пределах своей судебной власти, пропуски, помощь и покровительство во всем, что касается задач Инквизиции.

Когда общественный чиновник медлил оказать содействие, то тотчас же он подвергался наказанию. Так, в 1303 г. вице-подестат Бонрико ди Буска отказался дать людей представителям миланской инквизиции, и тотчас же его приговорили к штрафу в сто имперских су, которые он должен был уплатить в пять дней. Даже тогда, когда должностное лицо было отлучено от Церкви и поэтому становилось неправоспособным, от него можно было потребовать повиновения приказаниям инквизитора, но ему давали понять, что, несмотря на это, в других случаях он все же не имеет права исполнять своих обязанностей.

Далее Инквизиция в большей или меньшей степени пользовалась услугами всего католического населения, особенно духовенства. Всякий, под страхом быть причисленным к числу покровителей ереси, должен был выдавать еретиков; он должен был также сам задерживать еретиков, как узнал это на своем горьком опыте Бернар де С.-Женэ в 1242 г., когда попал под суд тулузской инквизиции за то, что не задержал, когда мог это сделать, известных еретиков, и был приговорен к епитимии посетить святыни Пюи, С.-Жиля и Компостелла. Кроме того, приходские священники были обязаны, когда от них требовалось, высылать своих прихожан на суд и объявлять все приговоры отлучения от Церкви. Они были обязаны наблюдать за кающимися и ручаться, что наложенныя на них епитимии ими выполнены. Правильная система местной полиции, внушенная древним институтом синодальных свидетелей, была уничтожена собором 1246 г. в Безе; инквизнтор был уполномочен назначать в каждом приходе священника и одного или двух мирян, на обязанности которых лежало разыскивать еретиков, посещать дома, в особенности уединенныя места их собраний, следить за исполнением епитимий и различных приговоров Инквизиции. Практическое руководство, составленное в эту эпоху, предписывает инквизиторам повсюду учреждать подобную полицию. Чего же еще желать? Все средства страны, как общественные, так и частные, были к услугам Инквизиции.

Огромное значение в устройстве Инквизицииимелото собрание,на которомрешаласьучасть обвиняемого.В принципе инквизитор не мог вынести единоличного приговора. Мы уже видели, как после различных колебанийбыло признанонеобходимым участие епископов. Но так как инквизиторы не обращали внимания на это ограничение их власти, то Климент Vпризнал не имеющими значения и силывсе приговоры, постановленныеими одними; однако, чтобыизбежатьмедленности в делах, папа разрешил, чтобы согласие епископов давалось письменно, если по истечении восьми дней нельзя было устроить совещания. Судя по нескольким дошедшимдо нас образчикам этих письменных мнений, они были чрезвычайно кратки и немоглислужить серьезной помехой произволу инквизиторов.Но, тем не менее, Бернар Ги горько жалуется на это призрачное стеснение, потому что прежде закон об епископском участии совершенно не соблюдался; в оправдание своих замечаний, он указываетна то, что один епископ в течение двух с лишком лет задержал объявление приговора по делу нескольких лиц его епархии, aиз-за другого пришлось на шесть месяцев отсрочить торжественное ауто-да-фе. Сам он до щепетильности строго соблюдал все правила, как раньше, так и после указов Климента, и в протоколах тех ауто, которые онсовершал в Тулузе, всегда тщательно отмечалось присутствие епископов или ихпредставителейиз епархий, откуда были обвиненные.Но, рядом с этим, мы видим Бернара Ги принимающим делегацию епископов Кагора, С.-Папуля и Монтобана, которые предоставили емуправозаменить их на ауто 30 сентября 1319 г.Это бывало довольно часто, и инквизиторы безпрестанно выносили приговоры, пользуясь властью, предоставленной им епископами; так было,напр., при преследовании вальденцев Пьемонта в 1387 г.; то же было и в 1474 г. в процессе колдуний Канавеза. Бывали также случаи давления инквизитора на епископов; так, напр., в 1318 г.в начале преследования францисканцев - спиритуалов епископы Нарбоннской провинции были вынуждены согласиться на сожжение нескольких несчастных, так как инквизитор пригрозил им, что донесет на них папе, ревность которого в деле преследования была хорошо всем известна.

Так как в первое время при назначении инквизиторов более принималась во внимание их ревность к вере, чем их звания, и так как обыкновенно они были очень невежественны, то вскоре нашли нужным прибавить к ним для постановления решения людей, изучивших гражданские и канонические законы; эта наука была в ту эпоху, благодаря сложности законов, настолько трудна, что требовала работы целой жизни. Инквизиторам было дано право приглашать сведущих людей, чтобы с ними вместе разсматривать показания, и чтобы пользоваться их советами при постановлении приговора. Приглашенные не имели права отказываться нести труд безплатно, хотя инквизитор и мог, если находил нужным, оплачивать его. Но, повидимому, присутствие почетных граждан, при обвинении важных еретиков, имело целью скорее увеличить торжественность совещания, чем дать помощь судьям; так, напр., в 1237 г. при осуждении Аламана Роэ Тулузского в совещании принимали участие епископ тулузский, аббат из Муасака, доминиканские и францисканские провинциалы и много почетных граждан. Действительно, огромное число дел, разсмотренных лангедокской Инквизицией в течение первых лет ее существования, исключает, повидимому, возможность серьезного совещания, в котором принимали бы участие советники со стороны, тем более, что уже рано вошло в обычай группировать обвиняемых, участь которых была уже решена и объявлялась в Sermo, или в торжественном Autodafe. Однако, внешняя форма соблюдалась, и в 1247 г. при постановлении приговора Бернаром Koн Жаном де С.-Пьер по делу сети еретиков рецидивистов, было отмечено, что приговор вынесен после совещания "со многими прелатами и другими видными людьми". Совещание назначалось на пятницу, так как Sermoвсегда происходило по воскресеньям; заседателями должны были быть юристы и нищенствующие монахи, назначенные инквизитором, который определял и их число. Они клялись над евангелием сохранять тайну и судить по совести, следуя внушениям Бога; затем инквизитор читал им доклад по каждому делу, опуская иногда имена обвиняемых, и они произносили одно из следующих решений: "Епитимия по усмотрению инквизитора"; "Осужденный должен быть заключен в тюрьму или выдан светской власти". Посреди стола, вокруг которого сидели судьи, лежало евангелие, чтобы, как говорили, их приговор был вдохновляем Богом, и чтобы перед глазами yних было высшее правосудие.

Можно предполагать, что, по большей части, это судопроизводствобылочисто-формальное. Во-первых, инквизитор мог представить всякоедело так, как он сам понимал его, а, во-вторых, обыкновенно созывали так много сведущих людей, что детальное изучение дела былосовершенно невозможно. Так, напр., каркассонскийинквизитор, Генрих де Шамэ, собрал 10 декабря 1328 г.в Нарбонне на совещание сорок два каноника, юриста и сведущих людей, которым предстояло заседать вместе с ним и с судьей епископского суда;в течение имевшихсявего распоряжении двух дней это многолюдное собрание разсмотрелотридцать четыре дела, откуда ясно, что размотрело оно их довольно поверхностно. Только в двух делах мнения разделились, даито в вопросах третьестепеннойважности. 8 сентября 1329 г. тот жеинквизитор заседал в Каркассоне в другом собрании, на котором было сорок семь человек сведущих людей; сорок дел разобрали в два дня. Но не всегда дело шло так гладко. Из Нарбонны Генрих де Шамэ перешел в Памье, где 7 января 1329 г. он собрал тридцать пять сведущих людейс тулузским епископом во главе. С первых же дней много дел было отложено; возниклигорячиеспоры, и, повидимому, должны были голосовать постановление. С другой стороны, всех еретиков, так называемых верующих, соединяли в одну группу, и оптом приговаривали к тюрьме, предоставив инквизитору определять условия заключения для каждого из них отдельно. Подобный пример показывает, что эти суды, многочисленные по составу и не продолжительные по времени заседаний, были фиктивны. Отметим еще, что последнее упомянутое нами собрание сочло также нужным установить правила относительно наказания лжесвидетелей.

19 мая 1329 г. Тридцать пять сведущих людей собралось в Безье, по приглашению того же Генриха де Шамэ. Дело шло об одном францисканском монахе Петре Жульене. Все признали, что он снова впал в раскол, но многие настаивали на снисхождении. После долгих пререканий инквизитор распустил их до вечера и просил, во время перерыва, отыскать предлог к снисхождению. Вечером возобновились споры, и дело было отложено под предлогом, что не известно, сколько времени может присутствовать епископ при разборе дела о лишении монаха его звания. Наконец, экспертам предложили, под страхом отлучения от Церкви, изложить свои мнения на листе; мнения разделились: одни требовали простой епитимии, другие—выдачи виновного светской власти. После этого собрание было распущено, и было сделано новое совещание с несколькими более выдающимися его членами; на этом совещании решили обратиться за советом в Авиньон, Тулузу или Монпелье и произвести новое разследование на ауто-да-фе в Каркассоне. Достаточно сказать, что не пришли ни к чему.

Мы не станем повторять, что инквизиторы, строго соблюдая формы, всегда считали себя в праве действовать по усмотрению. В приговорах, выходивших после протоколов совещаний, часто встречаются имена осужденных, о которых на суде не было и речи; напр., после собрания в Памье, проявившего редкую инициативу, вынесли приговор, осудивший пять покойников, из которых только о двоих говорилось на суде. Тогда же Эрмессенда, дочь Раймунда Монье, была приговорена за лжесвидетельство в muruslargus, т.е. к простому тюремному заключению; но инквизитор заменил это наказание, подвергнув ее murusstrictus, т.е. тюремному заключению в ножных оковах. Вопрос о том, должен ли инквизитор безусловно следовать принятым решениям, был спорный; Эмерик решал его в утвердительном смысле, но Бернард Комский положительно утверждает, что решения эти не имеют никакого значения.

Признанная законом необходимость совещаний с епископами объясняет нам происхождение Sermogeneralis, или Ауто-да-фе. Было ясно, что невозможно собирать всех судей для каждого отдельного случая; дела соединились, и время-от-времени устраивалось торжество, долженствовавшее навести ужас на еретиков и утвердить верных в вере. В первую эпоху Инквизиции во Флоренции в 1245 г., когда инквизитор Руджиери Кальканьи и епискоип Ардинго ревностно действовали совместно, и когда еще не прибегали к помощи сведущих людей, еретиков судили и казнили ежедневно, тоnoодиночке, то группами в два или три человека; но уже тогда начали собирать народ в собор, где и читали решение, снабжая его нужными толкованиями. Дошедший до нас отрывок реестра решений Бернара из Koи Жана де С.-Пьер в Тулузе за время с марта 1246г. по июль 1248 г. также свидетельствует об отсутствии внешних формальностей. Ауто или Sermonesсовершались в немногочисленные дни перерывов— в мае1246 г. таких дней было пять,—и часто дело здесь шло только об одном или двух еретиках, что исключает участие в деле епископа, тем более, что имя его никогда не упоминалось в приговоре; но всегда отмечается присутствие нескольких местных судей как гражданских, так и духовных, и церемония происходила обыкновенно в притворе церкви С.- Сернена, хотя иногда отмечают и другие места, напр., городскую ратушу (два случая); отсюда ясно, что божественная литургия не составляла еще части торжества.

С течением времени церемония становится более внушительной, и происходит она по воскресеньям, причем в этот день были запрещены всякие другие проповеди; воскресенье Рождественского поста и дни больших праздников были исключены. С высоты всех кафедр священники приглашали народ присутствовать на торжестве и заслужить, таким образом, сорокадневное отпущение грехов. В центре церкви воздвигалось нечто вроде сцены; там помещались кающиеся, окруженные духовными и светскими чиновниками. Инквизитор произвосил речь, после которой представители светской власти приносили присягу в повиновении, и торжественно провозглашалось отлучение от Церкви всех, кто так или иначе помешает действиям святого трибунала. Затем нотариус прочитывал на народном языке показания, спрашивая после каждаго из них yобвиненного, чистосердечно ли оно дано им; впрочем, с этим вопросом обращались только к тем, кто был действительно "кающимся" и не мог произнести скандала, уличив их во лжи. На утвердительный ответ обвиненного его спрашивали, хочет ли он раскаяться, или, упорствуя в ереси, погубить и тело и душу? Он выражал желание принести покаяние, и тогда читалось отречение, которое он повторял слово за словом; после этого инквизитор объявлял, что с него ipsofaсtoснимается отлучение от Церкви, и обещал ему снисхождение, если он будет впредь вести себя согласно с тем решением, которое будет ему объявлено. Кающиеся следовали один за другим, начиная с менее виновных; к концу приберегались те, кого нужно было "освободить", т.е. предать в руки светской власти; торжественное объявление приговора над ними происходило на площади, где для этого воздвигался особый помост; вызывалось это заботой, чтобы храм Божий не был осквернен объявлением приговора, влекущего за собой пролитие крови; из того же побуждения это откладывалось на будни. Но казнь всегда происходила на другой день, дабы дать время осужденным покаяться, чтобы души их не попали из огня временного в огнь вечный. Тщательно заботились о том, чтобы они не обращались к народу, боясь, что заявления их о своей невинности может вызвать нежелательные проявления сочувствия.

Heтрудно представить себе, какое впечатление производило на умы это ужасное торжество, на которое, по приказанию Инквизиции, стекались все великие и сильные страны, чтобы смиренно присягнуть в повиновении и присутствовать свидетелями отправления своих обязанностей высшею властью, державшей в своих руках земную и загробную жизнь человека. Большое ауто-де-фе, совершенное в апреле 1310 г. Бернаром Ги в Тулузе, тянулось с воскресенья 5-го числа по четверг 9-го. Сначала смягчили епитимии, наложенные на некоторых достойных прощения кающихся; затем двадцать лиц были присуждены носить кресты и совершить паломничества; шестьдесят пять лиц было приговорено к пожизненному заключению в тюрьме, из них трое в оковах; и, наконец, восемнадцать человек были переданы в руки светской власти и сожжены живыми. На ауто в апреле 1312 г. Пятьдесят один человек были присуждены носить кресты и восемьдесят шесть—к тюрьме; было конфисковано имущество десяти покойников, после того как было объявлено, что онви заслужили тюремное заключение; были вырыты и сожжены тридцать шесть трупов; пять человек были переданы светской власти и сожжены живыми, и пять человек были осуждены заочно. Вера, проявлявшая себя подобными жертвоприношениями, понятно, могла возбуждать не любовь, aтолько один ужас. Иногда случалось, что какой-нибудь упорный еретик нарушал порядок торжества. Так, напр., в 1309 г. знаменитый ученый катар Амиель де Перль громко исповедывал свое неправоверие, aкогда его осудили, то он наложил на себя endura, отказавшись от пищи и питья. Боясь, что жертва ускользнет из его рук, Бернар сократил процедуру и устроил для него специальное ауто. Подобный же случай произошел в 1313 г. Петр Раймунд, верyющий катар, на ауто 1310 г. отрекся и был возсоединен с Церковью. Осужденный на тюремное заключение, он, сидя в одиночной камере, раскаялся в своей слабости. Нравственныя мучения несчастного были настолько сильны, что он, в конце концов, громко заявил, что он снова вернулся к ереси, что он желает жить и умереть катаром и жалеет только об одном, что не может подвергнуться обряду еретикации. Он наложил на себя enduraи после шести дней поста видел уже желанный конец; но ревностные служители Бога любви поторопились осудить его и устроить маленькое ауто для него и еще нескольких других, чтобы не лишать костра его добычи.

Сколько твердости требовалось от катаров, чтобы в течение целого столетия противостоять подобной организации, бывшей к тому же в руках людей энергичных и неутомимых! Как велика была духовная сила вальденцев, уничтожать которых так и не удалось! Для еретика не было никакой надежды найти спасение даже в бегстве, так как Инквизиция бодрствовала повсюду. Схватывали по подозрению чужеземца, выясняли, откуда он родом, и посылали гонцов на место его рождения, и оттуда местная инквизиция высылала о нем все нужные справки; тогда, смотря по обстоятельствам, его судили на месте или пересылали на родину, так как всякий суд Инквизиции мог судить не только жителей своего округа, но и иностранцев. Когда бежал Джакопо делла Киуза, один из убийц св. Петра Мученика, распоряжения о его поимке были разосланы повсюду, до Каркассона включительно. Но все же время-от-времени возникали затруднения. Когда Инквизиция не получила еще окончательного устройства, Иаков IАрагонский жаловался на тулузскаго инквизитора, Бернарда Ko, что он вызывал к себе его подданных, и Иннокентий (без особенного, впрочем, успеха) предписал прекратить это злоупотребление. Иногда два судилища вызывали одного и того же обвиняемого; относительно этих случаев Нарбоннский собор 1244 г. решил, что обвиняемого судит тот инквизитор, который первый возбудил дело. Но если принять во внимание соперничество между доминиканцами и францисканцами, то нельзя не удивляться, что так мало возникало споров в самой Инквизиции. Когда возникали подобные споры, то всеми мерами старались их подавить; если смотреть издали, то получается такое впечатление, что религиозная ревность горячо борется против ереси, не вынося в народ соблазнов внутренних раздоров.

Несколько примеров покажут нам, с какой неукротимой энергией совершала Инквизиция свое дело. Под владычеством Гогенштауфенов обе Сицилии были местом прибежища для массы еретиков, бежавших от строгостей лангедокской инквизиции. Фридрих II, безжалостный, когда находил это выгодным для себя, не был воодушевлен, подобно Инквизиции, яростью постоянных преследований. После его смерти борьба Манфреда притив папства облегчила, несомненно, участь еретиков; но, когда Карл Анжуйский овладел королевством, на правах вассала Рима, французские инквизиторы поспешили за ним; уже через семь месяцев после казни Конрадина, 31 мая 1269 г., Карл разослал циркулярные граматы ко всем знатным и ко всем магистратам, объявляя им, что скоро прибудут лично сами инквизиторы Франции или пришлют своих уполномоченных, чтобы забрать бежавших еретиков, и он приказывал своим подданнным оказывать им по первому требованию всякое содействие. Юрисдикция инквизитора была в сущности настолько же личная, насколько и местная, и, куда бы он ни являлся, он всегда оставался облеченным судебною властью. Когда в 1359 г. несколько евреев, обратившихся в христианство. aзатем снова вернувшихся в иудейство, бежало из Прованса в Испанию, то Иннокентий VI уполномочил провансальскаго инквизитора, Бернара де Пюи, преследовать их, задержать, судить, осудить и наказать всюду, где он найдет их, причем он мог требовать помощи от светской власти; одновременно с этим папа писал королям Арагонии и Кастилии, чтобы они оказывали Бернару всякое содействие.

Арно Изарн, пятнадцатилетний юноша, был приговорен в 1309 г. в Тулузе, после двухлетнего тюремного заключения, носить кресты и совершить известные паломничества; вся вина его состояла лишь в том, что раз, по приказанию отца, он преклонился перед еретиком. Более года носил он видимые знаки своего позора, но потом, так как они мешали ему снискивать пропитание, он снял их и получил место перевозчика на Гарроне между Муасаком и Бордо. В своем невежестве он считал себя в безопасности; но полиция Инквизиции бодрствовала над ним. Вызванный на суд в 1312 г., он побоялся явиться, несмотря на убедительные просьбы отца, который обнадеживал его возможностью сннсхождения. В 1315 г. его отлучили заочно от Церкви; на следующий год он был объявлен еретиком и осужден на ауто-да-фе 1319 г. В 1321 г. Бернар Ги распорядился заключить его в тюрьму в Муасаке, нoпoдороге он бежал, был пойман и приведен в Тулузу. Хотя за все это время он не был уличен ни в чем еретическом, тем не менее, его неповиновение Инквизиции было признано достойным смертной казни; но ему оказали снисхождение, осудив его в 1322 г. на пожизненное заключение в тюрьму на хлеб и на воду. Таким образом, Инквизиция не только повсюду закидывала свои сети, но и не брезгала самой скромной добычей.

В 1255 г. доминиканский монах Александрии, Николло да Верчелли, сознался своему субприору в некоторых еретических верованиях и был немедленно изгнан. Тогда он вступил в соседиий цистерцианский монастырь, но, боясь преследований Инквизиции, тайно перебрался в один монастырь noту сторону Альпов; но немедленно Александр IVразослал граматы ко всем цистерцианским аббатам, ко всем архиепископам и епископам, предписывая им схватить несчастного и выслать его к ломбардскому инквизитору Райнерио Сакконе.

Единственно, чего недоставало Инквизиции, это—главы, которому слепо подчинялись бы все подвластные ему, и который единолично направлял бы ход машины. Папа, заваленный работой, не брал на себя подобной роли; ему надо было иметь рядом с собою другое лицо, которое исполняло бы обязанности генерал-инквизитора. Нужда в этом стала ощущаться уже рано, и в 1262 г. Урбан IVстремился удовлетворить, ее, приказав всем инквизиторам направлять их донесения в Каетану Орсини, кардиналу С.-Никколо incarcereTulliano, сообщать ему о всех препятствиях, которые встретятся ими при выполнении их обязанностей, и во всем соображаться с его наказами. Кардинал Орсини сам считал себя генерал-инквизитором и старался подчинить непосредственно себе суды Инквизиции. 19 мая 1273 г. он приказал итальянским инквизиторам облегчить инквизиторам Франции труд по переписыванию показаний, как хранившихся в их архивах, так и могущих быть в будущем. Постоянный переход катаров и вальденцев из Франции в Италию давал огромное значение этим показаниям, и французские инквизиторы уже просили yнего высылки копий с показаниями, данных перед судами Италии; но чрезвычайная растянутость этих документов делала задачу невероятно долгой и дорогой, и даже сами выражения граматы кардинала показывают, что он не разсчитывал на ее исполнение. Мы не знаем, были ли делаемы дальнейшия попытки, чтобы привести в исполнение этот грандиозный проект, который страшно увеличил бы могущество Инквизиции; но уже одно его появление свидетельствует, что Орсини очень серьезно относился к своим обязанностям и стремился к действительной централизации. Другая его грамата, помеченная 24 мая 1273 г., написанная к инквизиторам Франции, свидетельствует, что в течение известного времени наказы служителям Инквизиции исходили от него.

До нас не дошо других сведений о его деятельности; но его вступление в 1277 г. на папский престол, под именем Николая III, указывает, быть может на то, что он благодаря своей деятельности достиг значительного могущества. Когда он назначил на освободившееся после его избрания в папы место генерал-инквизитора своего племянника, кардинала Латино Малебранка, то, повидимому, он хотел сохранить этот пост за своей фамилией, чтобы быть уверенным в своей личной безопасности. Малебранка был деканом собора кардиналов. Его влияние сказалось в 1294 г., когда он положил конец долгому конклаву, добившись избрания пустынника Петра Морроне в папы под именем Целестина V; но он не пережил непродолжительного первосвященства последнего, aгордый Бонифаций VIIIнашел безполезным и неудобным этот опасный пост. Он оставался незанятым, пока Климент VIне возстановил его для Гильома, кардинала С.-Стефано inmonteCelio, который прoявил свою ревность приказанием сжечь многих еретиков. После его смерти не было более генерал-инквизиторов, и вообще этот институт не оказал никакого влияния на развитие ИНКВИЗИЦИИ.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-17 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования