Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Р.Беккин. Вероотступник. Быль. [беллетристика]


Все началось с того, что матушка Евдокия отлучила отца Сергия от ложа и от стола.

– Я венчалася с одним человеком, а теперича передо мною совсем другой! А-а-а! Поганый ты! Бесами одержимый! – кричала попадья, не жалея голоса.

– Да ведь жена же ты мне перед Богом... – попытался было возразить отец Сергий.

– Ты Бога-то не поминай, старый черт! Осрамил ты нас, батюшка, на весь свет Божий осрами-и-ил! – продолжала громогласить матушка Евдокия, пока, наконец, крестясь и причитая, не выскочила из избы. Несмотря на свой заслуживающий снисхождения возраст, попадья представлялась некоторым обитателям деревни весьма интересной женщиной: седина пока не особенно мешала ей быть довольной собой, а кожа матушки Евдокии наверняка вызвала бы зависть у ее городских ровесниц. Едва заметные морщины нисколько не вредили ее полной, часто улыбчивой физиономии.

Но в последнее время на лице матушки Евдокии уже невозможно было распознать улыбку. Поначалу она, как и другие обитатели деревни, не сразу поняла, что имел в виду ее супруг, когда на приходском собрании сообщил всем о принятии им ислама или, как говорили в деревне, – мусульманства. "Не иначе, как употребил батюшка лишнего или телевизору насмотрелся", – поговаривали, посмеиваясь, деревенские шутники. То, что отец Сергий и не думал чудить, пояснил прибывший в деревню в срочном порядке из соседнего Фарисеева благочинный – отец Савелий.

На следующий день после горячего выступления отца Савелия, насмешливое отношение к странному поступку отца Сергия у жителей деревни улетучилось. Каждый теперь стремился любым доступным способом выказать отцу Сергию свое пренебрежение. Бабы, завидев его, крестились, шепотом произнося бранные слова, если были одни, и громко, если находились при своих мужиках. Мужики – те тоже крестились, – и, презрительно сплевывая, искали глазами другую сторону улицы.

По настоянию матушки Евдокии отец Савелий сразу по прибытии абсолютно бескорыстно окропил их с отцом Сергием невзрачную пятиоконную избушку – старейшее здание в деревне – святой водой, уделив первостепенное внимание брачному ложу, с первых дней брака служившему местом примирения попа и попадьи. Во время данной процедуры отец Савелий несколько раз громогласно чихал, после чего неизменно осенял крестным знамением свой громадный рот и пояснял матушке Евдокии (как будто она сама этого не знала), что это бесы, обосновавшиеся у них дома за печкой, не дают ему достойно завершить святое дело.

Сам же отец Сергий, пока в его доме полным ходом велась борьба с нечистью, облачившись в футболку и джинсы, молчальником сидел на берегу Волги и что-то выводил в расположенном у него на колене блокнотике. Пузатый старик с большой седой бородой, в которой время от времени по невнимательности ее владельца застревали случайные веточки, листья и остатки пищи, он был бы похож на гонимого согражданами мудреца, если бы не блеск беспокойных карих глаз, какие бывают в таком возрасте разве что у некоторых южных народов. Убежав от людского презрения, отец Сергий записывал в толстый блокнотик свои мысли, настоятельно рвавшиеся на бумагу, как детишки, увидевшие первый снег. За этим занятием и застал его управившийся, наконец, не без помощи матушки Евдокии с бесовским отродьем отец Савелий.

– Что, спасать меня пришел? – улыбнулся, завидев отца Савелия, отец Сергий.

– Пришел, – отвечал, приближаясь, отец Савелий. Нескладный великан, озиравший людей своим по-слоновьи снисходительным взглядом, – таков был в двух словах отец Савелий. Его грубое лицо с огромным картофельным носом некоторые вдовушки Фарисеева не без основания считали образцом мужской красоты, сравнивая его с заморским красавцем с труднопроизносимой фамилией: Депардье.

– Напрасный труд, батюшка.

– Хорошо, – согласился отец Савелий. – Будем считать, что я здесь не ради тебя, а ради матушки Евдокии. Ради диакона, который после твоего заявления запил и так и остался в таком непотребном состоянии.

– Ну, положим, диакон и без меня пил до умопомрачения. А за матушку Евдокию не беспокойся. Она себя в обиду не даст... Эх, Петрович, садись лучше рядом. Помолчим как раньше. Помнишь?..

Они были знакомы более двадцати лет, и потому с полным правом именовали друг друга, как было заведено между ними, – по отчеству: Петрович и Андреич.

Отец Савелий несколько помедлил, потом поспешно перекрестился и сел чуть поодаль от своего бывшего коллеги и друга, словно боясь задеть его даже краем одежды.

– Эх, Петрович, – во взгляде отца Сергия виден был не укор, а скорее умиление. Так смотрят родители на своих заигравшихся в присутствии гостей чад, которым давно пришло время отправляться спать.

– Так я тебе вот что хочу сказать, – неуверенно начал отец Савелий.

– Не надо лишних слов!

– Все шутишь, Андреич! Ты о душе своей лучше подумай!

– Думал, много думал я, дорогой Петрович. Вот как раз в этом ты меня упрекнуть не можешь.

– Это не ты думал, а бесы за тебя думали и нашептывали тебе, – ободрившись, возвысил голос отец Савелий.

– Петрович, опять ты за свое! Скажи честно, чего ты от меня хочешь?

– Чтобы ты перестал валять дурака и вернулся в лоно церкви!

– Зачем?

– Затем, что пора избавиться от своих заблуждений и вернуться к истинной вере, – произнеся эти слова, отец Савелий даже приосанился.

– Вот как раз насчет истинности-то у меня, Петрович, бо-ольшие сомнения.

– Тьфу на тебя, – отец Савелий невероятно быстро поднялся со своего места, отряхнулся от травы и репея. – Даю тебе день сроку. Не одумаешься – пеняй на себя! Не дам я тебе, Богом клянусь, здесь жизни. Изведу, как нечистую силу!

– Не клянись, Петрович! Тем более такими вещами. Нехорошо это...

Прошли сутки. Порабощенный бесами отец Сергий и не думал раскаиваться. Благочинный произнес свою знаменитую проповедь и укатил в город. Надо было посоветоваться с владыкой, что делать со священником-бунтарем, пока случай не стал известен широкой общественности.

А отец Сергий остался в деревне. Теперь он, не таясь ни от кого, исправно читал пять положенных намазов дома, или на своем любимом месте у Волги, где проводил большую часть времени. В один из таких моментов матушка Евдокия влетела в избу, перекрестилась, сгребла в охапку все образа, покидала в старую спортивную сумку "Adidas" свои пожитки, и поскакала огородами к старухе-матери, у которой жила с тех пор, как ее супруг отрекся от православной веры.

Меж тем, вся деревня продолжала обходить стороной дом "изменника христианской вере", как выразился в своей проповеди благочинный. Но отца Сергия такое пренебрежение собственной персоной нисколько не угнетало: с принятием иной веры у него обнаружилось столь много дел, сколько никогда не было в годы его священства. Ему теперь было не до пустых разговоров "за жизнь" с не всегда трезвыми жителями деревни. Однако кое-кого в деревне не устраивало такое поведение отца Сергия.

Однажды вечером два шальных деревенских мужика Никифор и Пашка в очередной раз приложились к бутылке и поковыляли к дому своего бывшего пастыря, вознамерившись прочесть ему "свою проповедь", почище той, что произнес отец Савелий. Первое препятствие на пути – жиденький дырявый заборишко – мамонтоподобный Никифор снес, не отрываясь от горлышка бутылки. Со второй преградой возникли проблемы. На пути у Никифора с Пашкой закружил с лаем Бородавка – дворовый пес непонятного окраса, служивший отцу Сергию почти семь лет. Увидев, что непрошеные гости не понимают нормального разговора, Бородавка перестал лаять и тяпнул одного из них – кажется, Пашку – за ногу. Не тратя время на размышления, пьяница схватил первый попавшийся камень и зашиб предупредительного пса.

Но преданный Бородавка успел-таки спасти хозяина: своим жалобным лаем он поднял на ноги большую часть деревни – к дому отца Сергия сбежался народ. Все столпились у поверженного заборишка, не решаясь приблизиться к самому дому. Кроме соседки отца Сергия – бабы Наташи – единственного в деревне живого существа, продолжавшего общаться с отцом Сергием после памятного выступления отца Савелия.

– Перекрестись, старая, – кричала ей вслед толпа, когда она своей утиной походкой стала взбираться на крыльцо. Но баба Наташа только отмахнулась. Через пару минут она вновь показалась на крыльце, держа за шкирку двух раскисших то ли от осознания содеянного, то ли под воздействием алкоголя "проповедников", приговаривая: "Ах вы, сучьи дети! Он же сынишку и дочурку моих крестил. И внучка моего Митеньку отпевал, младенчика невинного!". Баба Наташа зарыдала в голос. Бабы, собравшиеся перед домом отца Сергия, поддержали ее своим воем.

– Странно, что об этом здесь еще кто-то помнит, – подумал сидя на полу и вытирая белоснежным носовым платком кровь из носа, отец Сергий. За годы своего многолетнего кроткого служения он окрестил и обвенчал добрую половину деревни. А потом треть от этого количества отпел своим красивым баритоном, от которого у матушки Евдокии в молодости мурашки по коже бежали.

И вот теперь все эти люди как-то вдруг забыли об этом. Пускай он утратил ту благодать, который обладал, будучи священником. Но как же быть с теми обвенчанными, отпетыми, крещенными и причащенными жителями деревни за весь последний год? Ведь именно столько он носил в себе ростки новой веры, заставлявшей его усомниться во многом из того, что он делал, пока, наконец, не настал момент объявить о своем непростом решении всему миру. Получается, что все, что он совершал за этот год, необходимо признать недействительным? Отец Сергий на мгновение представил, какой поднялся бы переполох, если бы он объявил, что был тайным мусульманином целый год. Неплохо звучит: батюшка-мусульманин! Посильнее некрещеного попа Лескова.

Нет, пожалуй, не стоит. Людей жалко. Они-то чем виноваты: делают, как батюшка сказал, – вот вам и вся вера...

После случая с Пашкой и Никифором в жизни отца Сергия ничего не переменилось. Жители деревни не обнаружили ни злости, ни обиды в его беспокойных карих глазах. Он исправно вставал на утренний намаз. И большую часть дня проводил в изучении имевшихся у него книг – тех, что не успели отыскать и уничтожить матушка Евдокия и отец Савелий. Была у отца Сергия в подполье маленькая кладовая, в которой он раньше тайком от попадьи хранил запеканочку. Теперь же кладовая была приспособлена под книгохранилище.

Отца Савелия не было уже четыре дня, и постепенно все привыкли к чудачествам и песням отца Сергия, – как называла баба Наташа мусульманские молитвы.

Усилия духовных лиц области утаить информацию о священнике-ренегате не увенчались успехом. Очень скоро отец Сергий превратился в местную диковину, и в деревню стали наведываться гости – паломники, как звала их гостеприимная баба Наташа. Говорят, хотели даже с федерального телевидения приехать, но архиепископ позвонил митрополиту, митрополит позвонил патриарху, а патриарх позвонил президенту, и телевизионщиков вернули с полдороги. Зря, выходит, баба Наташа полдня хлопотала на кухне.

Другое дело – заезжие гости. Любопытство-то, оно как и любовь: ничем не удержишь! Большую часть визитеров отца Сергия составляли зеваки и лиходеи, мотавшиеся по области в поисках сезонных заработков, да журналисты неприличных газет. Отец Сергий терпеливо принимал гостей, угощал, выслушивал их нелепые вопросы и даже находил нужные слова, чтобы все остались довольными.

На седьмой день после отъезда благочинного на пороге избы отца Сергия объявился культурно одетый человек с полным ухоженным лицом, украшенным рыжей холеной бородкой, в котором, несмотря на светский костюм, отец Сергий сразу распознал лицо духовное. "Городской" – отметил про себя он, глядя на невесть каким образом сохранившие свою чистоту ботинки гостя.

– Мир Вам, – не вполне уверенно произнес гость.

– И Вам мир, – удивленно отвечал отец Сергий.

Затаив любопытство, отец Сергий пригласил гостя войти.

– Очень кстати Вы пришли, я как раз обедаю. Присоединяйтесь! – после бегства матушки Евдокии отец Сергий открыл в себе талант кулинара и был рад, что "городской" сможет оценить его умение.

– Не откажусь, – честно признался гость. – С дороги проголодался. Но я к Вам не с пустыми руками. Вот на рынке халву к чаю купил.

– Что ж, халва – это славно, – обрадовался сладкоежка отец Сергий.

– О Вас многие говорят, – начал гость, присев на краешек стула.

– Немудрено, – отец Сергий грустно улыбнулся. – И я даже догадываюсь, что говорят. Вы, похоже, тоже прибыли меня увещевать? Напрасно, коллега, – простите, – бывший коллега!

– Нет-нет, – перебил его незнакомец, – увещевать Вас я как раз не хочу, да и не имею на это никакого права. Я так и знал, что Вы сразу угадаете, кто я. Я священник из Липецка, отец... называйте меня просто Михаилом.

– Хорошо, Михаил, – пожал плечами отец Сергий. – Тогда чем могу служить?

– Я поддержать Вас приехал.

– Поддержать?! – отец Сергий еще больше изумился.

– Да, поддержать, – уже не так уверенно отвечал отец Михаил.

Гость не был похож на человека, ведомого любопытством.

– Что же, спасибо на добром слове.

– Видите ли, я сам уже довольно давно изучаю ислам и... – отец Михаил опустил глаза ... и пришел к выводу, что другого пути, кроме пути в Единобожие, у адекватного современного человека просто быть не может.

Отец Сергий молча посмотрел на гостя, потом встал и, быстро приблизившись к нему, обнял его за плечи.

– В таком случае, позвольте поздравить Вас с возвращением в Единобожие!

– Нет-нет, – заволновался вдруг отец Михаил, легонько отстраняя отца Сергия, – подождите меня поздравлять. В том то и дело, что этот последний шаг, то есть принятие Единобожия, я как раз и не сделал.

– Что же Вам мешает?

– Понимаете, я, как только узнал о Вашем поступке... героическом поступке, да-да, героическом... я сразу решил приехать. Я был на епархиальном совете. Знали бы Вы, что там творилось. Содом и Гоморра! Готовьтесь, Вас будут поливать грязью, унижать.

Я и не только я (еще несколько наших коллег говорили мне об этом), мы восхищаемся Вашим поступком. Даже отец Савелий, он все понял, как мне кажется. Его беда в том, что он такой же, как и многие священники: лишь единицы верят в Господа, остальные просто делают свою работу. Он там всех пытался натравить на Вас.

– Бог ему судья, – снисходительно улыбнулся отец Сергий. – А Вам я бы все-таки не советовал тянуть с окончательным выбором.

– Возможно, мои слова покажутся Вам смешными, но я боюсь, что так и не сделаю этого важного шага.

– Отчего же?

– Поймите, я уже не мальчик, и ничего больше не умею делать, как крестить, отпевать, венчать, исповедывать.

– То есть, Вы боитесь публично объявить о принятии Вами ислама, чтобы не потерять работу?! Вы представляете себе, как тяжело Вам будет работать священником, будучи мусульманином? Поверьте моему опыту, это безумно тяжело.

– Наверное, Вы правы. Но дослушайте меня, пожалуйста. Потерять работу – это еще полбеды. Куда страшнее стать изгоем. У меня племяш есть – Колька. Студент. В университете учится на историка. Дали ему там изучать арабский язык. Безбожник, надо сказать, был страшный. Как я не старался, не мог заставить его не то чтобы в церковь ходить, – просто людям гадости не делать. И вот произошло с ним преображение, наподобие того, что случилось с Савлом. Отправили его в Египет на стажировку. Кроме него, было там, в Каирском университете, из России человек пять. В том числе, две девушки. За одной из них мой Колька решил приударить. А та вместо того, чтобы ответить взаимностью, стала крутить любовь с арабом – владельцем кафе. Попробовал Колька к другой подкатить, но опоздал: та тоже нашла себе горячего парня из местных.

В общем, вернулся мой племянник оттуда несолоно хлебавши, злой как пес, и затаил ненависть к исламу и мусульманам, а через это свое ненавистничество стал везде всем говорить, что он – православный. Завел себе в компьютере ЖЖ, стал туда всякую дрянь про ислам писать.

– Простите, что перебиваю. Что завел?

– Живой Журнал. Что-то типа дневника, который ведется в компьютере, а не на бумаге, и любой юзер... то есть, пользователь Интернета может его прочитать... Так вот, завел он себе Живой Журнал, стал ругать всех иноверцев. А родители были рады радешеньки: наконец-то их Коля к вере пришел. Напрасно я пытался объяснить им, что к Богу через отрицание чего-то и через ненависть не приходят.

Очень скоро оказалось, что вся Колькина вера происходит от его одиночества – сексуального, то есть. Чем меньше любили его девушки, – тем больше он кричал на всех углах, что он – православный, и тем больше он ненавидел ислам, потому что и в России многие из тех, на кого падал его взгляд, встречались с мусульманами, и не обращали на него, сластолюбца, никакого внимания.

Однажды, когда женушка моя улеглась, я решил с ним откровенно по душам поговорить – как мы раньше неоднократно делали. Зашел я в его комнату, да, признаться, забыл постучать и вижу: сидит мой Колька за компьютером полностью голый и смотрит... совестно даже говорить... фильм про соитие женщины с собакой и рукоблудствует при этом.

Я ему кричу: "Что ж ты делаешь, кобель?", а он встал во весь рост (откормили детину), – даже штаны не надел, – сунул мне под нос свой здоровый кулачище и сказал: "Скажешь кому, сука, – тебе же хуже будет".

А я тогда уже стал увлекаться чтением книг про ислам и некоторыми своими мыслишками опрометчиво делился с Колькой, – он же в этом деле как арабист больше меня понимать должен. Так вот теперь Колька решил это против меня использовать. Шантажировать, что ли. Мол, если про меня расскажешь, так и я про тебя такое твоему начальству скажу, что тебе после этого только и останется, что удавиться... Вот и вся история.

– Вашей истории позавидовал бы старик Фрейд, брат Михаил, – покачал головой отец Сергий. – Вы позволите называть Вас так?

– Да, конечно.

– И что, так и живете с племянником?

– Так и живем. А куда деваться? Родители его в другом городе. Вот он у меня обретается. Моя супруга его обожает. Нам-то с ней детей Бог не дал. Я, честно говоря, к Вам тайком от нее приехал.

– И Вам не совестно, что какой-то молодой развратник заставляет Вас, умного взрослого человека, дрожать? – отец Сергий провел рукой по бороде. – Знаете что, я, пожалуй, погорячился, когда призывал Вас не медлить с окончательным выбором. Если вера Ваша книжная, от ума, что ли, то не спешите. Узнайте получше ислам и мусульман. Может это Вас оттолкнет, а может быть наоборот заставит сделать последний шаг навстречу новой вере.

– Вот уж не ожидал! Вы, что же, меня отговариваете?

– Ни в коем случае! Я просто хочу, чтобы Вы, брат Михаил, все еще раз хорошо обдумали и взвесили. Как бы Вам объяснить?.. Представьте, что Вы ничего не знаете о христианстве, не видели ни одного живого христианина, особенно наших с Вами коллег, и вдруг Вам дают в руки Евангелие.

– Теперь я, кажется, Вас понимаю...

– Не судите по религии только по тексту, судите по людям. Я ведь тоже к исламу не по книжкам пришел... Вы, наверное, думаете, я бездетный? Ничего подобного. Родила мне Евдокия сына-богатыря. Не нарадовались мы на нашего Олега: и умом не обделен, и спорт любил. После школы пошел в армию. Отправили его в Афганистан. Отслужил год и попал в плен. Долго мы с Евдокией о нем ничего не слышали. Я уже и за упокой свечу поставил, а Евдокия, молодец, не сдавалась: жив он, говорит, и все! И вот года через три приходит письмо от бывшего сослуживца моего сына, в котором тот сообщает, что воевал вместе с Олегом и вместе с ним же попал в плен. Потом ему удалось бежать, а Олег остался, принял ислам, женился. Я поначалу не поверил, но к письму прилагалась фотография Олега, сделанная незадолго до плена. Он попросил Аркадия (так звали сослуживца) передать ее нам, если тому удастся добраться до России.

Евдокии тогда не было дома. Я тут же бросился за ней – она была в гостях у бабы Наташи. Но на полпути остановился. Вы же знаете, бабы болтливы, а в деревне шила в мешке не утаишь. Что будут говорить, если узнают, что сын отца Сергия – мусульманин? Позор-то какой! На счастье письмо было написано чернилами, и я размазал водой те места, где речь шла об обращении Олега в ислам. Потом Евдокия, читая письмо, напустила столько слез, что от бумаги осталось сплошное мокрое место.

Буквально на следующий день я написал Аркадию письмо, хотел расспросить подробнее про Олега, но ответа не получил. Написал еще одно, но оно вскоре вернулось обратно с пометкой: "Адресат по указанному адресу не проживает".

И тогда я стал сочинять письма Олегу. Письма, которые за отсутствием адреса, так и оставались неотправленными на страницах многочисленных блокнотов. В них я пытался спорить с сыном, выражал надежду, что он сменил веру под принуждением. Для большей убедительности своих доводов принялся читать книги об исламе. Старые, советские. И чем больше я читал, тем больше мне хотелось узнать. Прочитал все, что было в районной библиотеке, не выдержал: выбрался на пару дней в Москву в Ленинку. Перед самым отъездом зашел в мечеть, поговорил с людьми, и тогда, наконец, понял: да, это мое...

– И что же, с тех пор перестали писать сыну?

– Отчего же? С тех пор, как я стал мусульманином, число моих писем к нему только увеличилось. Только теперь я не спорил, не увещевал, а рассказывал о том, что я узнал, делился с ним, как мне тяжело публично объявить о принятии новой веры.

– Брат Сергий, я понимаю, что это личное, но...

– Вы хотите посмотреть их? Сразу предупреждаю: их много, за ночь не управитесь.

– Тогда позвольте, я заберу их с собой, – отец Михаил посмотрел на часы. – Обещаю, ни одна душа не увидит их.

– А Колька?

Отец Михаил грустно улыбнулся...

Было совсем поздно, когда отец Сергий забрался на печь спать. Он уже почти уснул, когда в сенях послышалось странное копошение. Отец Сергий с тревогой прислушался. После случая с деревенскими алкашами ожидать можно всего. Да и любимого Бородавки теперь нет. Некому даже голос в твою защиту подать.

– Кто это? – шепотом спросил отец Сергий, шаря в темноте в поисках фонарика, использовавшегося в ночное время для походов по нужде.

– Это я, жена твоя перед Богом Евдокия, – раздался кроткий голос где-то совсем близко.

– Жена?! – отец Сергий выронил с трудом обнаруженный фонарик. – Ты же ушла от меня!

– Слышь, батюшка... я не знаю, как тебя теперь величать-то.

– Зови Сережей, как прежде.

– Как прежде! Слышь... Сережа, я тут узнала, что вам... то есть магометанам... можно жениться на христианках. Так что мы, почитай, и не разводилися. Только повздорили малость.

– Чего хочешь-то, беспокойная душа? – отец Сергий свесился вниз, пытаясь в темноте разглядеть свою то ли бывшую, то ли самую настоящую супругу.

– К тебе на печь, – сладким голосом отозвалась попадья, возникнув из мрака.

– Тьфу ты! Бабы есть бабы, – пробормотал отец Сергий и машинально перекрестился.

Жена, выпучив глаза, глядела на него с восторгом.

– Сереженька, батюшка мой! Да ты, стало быть...

– Молчи, несчастная! Спросонья я это...

– Спросонья?.. Жаль. А, может, все-таки вернешься назад?

– Назад?! Нет, назад не могу.

– Отчего ж? Может, ты это из-за меня все затеял? Осерчал на что, а?

– Не боись, не из-за тебя. Когда идешь навстречу Богу, сворачивать и тем более идти назад нельзя. Помнишь, в Евангелии, пока веровал Петр в Господа, шел он по морю беспрепятственно, а как усомнился – камнем пошел на дно.

– Так ведь это же он к нашенскому Богу шел, к христианскому, а не к ихнему, то есть, вашенскому... Аллаху.

– Бог един, Евдокия. Мне жаль, что ты этого до сих пор не знаешь.

– А отец Савелий...

– Вот и ступай к своему отцу Савелию, а мне отдохнуть дай, а то завтра фаджр  просплю, – перебил ее отец Сергий, перевернулся на другой бок и прикинулся спящим.

Матушка Евдокия не стала уточнять, что такое "фаджр".

г. Казань

Источник: "ДЕНЬ и НОЧЬ" Литературный журнал для семейного чтения  (c) N 1- 2 2007 г.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-17 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования