Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Р.Беккин. Яблочный ваххабит. Отрывок из книги "Мой джихад". [воспоминания]


Если кто-то опрометчиво вообразил, что единственным результатом почти двухлетнего существования Исламского клуба были несколько сотен рублей, честно заработанных на продаже пороховских коранов, то этот человек ничего не понимает в фандрайзинге.

Исламский клуб был единственным объединением в структуре разраставшегося СЦПЭИ (Студенческою центра политических и экономических исследований), которое издавало научные работы. Менее чем за полтора года из печати вышли два сборника "Ислам: политика, экономика, право, культура". Это было не собрание тезисов или студенческих курсовиков. Большинство представленных в сборнике работ вполне заслуживали того, чтобы быть опубликованными в научных журналах. До сих пор, спустя почти восемь лет, мне пишут на сайт люди, интересующиеся, где можно приобрести сборники Исламского клуба. Мы бы с Колей, может быть, и рады были продать, только давно уже нечего.

Научным редактором и руководителем клуба Ноэль Карибович по согласованию с нами назначил покойного Барваса — Бориса Васильевича Романова, высокого пожилого джентльмена эпохи семидесятых в очках в толстой оправе, с крепкой, вполне могущей послужить орудием самообороны тростью в руках, Помимо Барваса, Борис Васильевич имел второе прозвище: Касым. Касымом звали одного из разбойников в сказке об Али-Бабе, которую мы изучали на уроках арабского на втором, кажется, курсе.

Борис Васильевич, конечно же, не был разбойником, пусть далее и благородным. Про таких Пушкин написал: "Он слишком был смешон для ремесла такого". Но один полузакрытый глаз и устрашающего вида палка в руках говорили о том, что шутки с этим господином нежелательны. В институте за мной закрепилась слава "давателя прозвищ": независимо то того, удачное оно было или нет, придуманное мною "погоняло" надолго закреплялось за его обладателем.

Далее самые незатейливые прозвища оставались за их обладателями на долгие годы. Помнится, еще в школе мне не понравилось имя нашего физкультурника — Евгений Павлович — и я придумал ему короткое прозвище, состоявшее всего из трех всем известных букв. Дело в том, что Палыч всегда ходил в варенках, четко выделявших силуэт его детородного органа Это и навеяло мне, прямодушному третьекласснику, соответствующие ассоциации. Вот так вроде бы неплохой мужик (а Палыч был добрый и почем зря зимой нас на лыжах не гонял) получил такое обидное прозвище, надолго ставшее его вторым именем. Мы даже комиксы про него нарисовали, где Евгений Палыч выступал в роли гангстера. В финале менты отсекали Палычу член. Жаль, не сохранились эти комиксы.

Борису Васильевичу в этом смысле повезло больше, хотя он, наверное, так до конца дней и не узнал о своем втором имени. Но даже если бы и узнал, сомневаюсь, что обиделся.

Барвас, как и вся кафедра, втайне гордился, что при кафедре существует клуб. Любой мало-мальски серьезный ученый мечтает о достойных учениках. Борис Васильевич не был здесь исключением. А учеников, как известно, хочешь не хочешь, а надо выводить в люди. Иначе они найдут себе другого учителя. Даже если это такие преданные и бескорыстные существа, как мы с Колей.

Однажды Борис Васильевич подозвал нас с Лукашиным после пары и тайно сообщил:

—Завтра во столько-то состоится учредительное заседание Общества дружбы с Суданом: будет много интересных персон. В том числе Евгений Максимович Примаков. Я вас представлю.

К слову сказать, Барвас был первым, но не единственным профессором в моей жизни, который упрямо грозился представить меня Евгению Максимовичу. Но историческое знакомство по сей день так и не состоялось, о чем я, впрочем, не особенно сокрушаюсь.

В назначенный час мы явились в посольство Судана. Там было уже полно народу: смуглые суданцы все как один с большими животиками, наши — бывшие советские чиновники и профессора, в серых костюмах. Никакого Примакова не было. Вместо него присутствовали режиссер Кира Муратова и актриса Любовь Соколова, избранные, как и мы с Колей, то ли в шутку, то ли всерьез в правление реорганизованного Общества дружбы с Суданом. Зато Бориса Васильевича почему-то никуда не избрали.

Опершись на палку, он грустно сидел у края стола и смотрел в одну точку на полу. После тоскливого заседания и голосования по избранным членам правления объявили банкет. Быстро наполнив тартинками пустой студенческий желудок, Коля переключился на общение с Соколовой. Та рассказывала ему какие-то анекдоты, Коля ржал и обнимал ее. Я пытался общаться с суданцами на арабском, но моих знаний явно не хватало, и я от этого погрустнел не меньше, чем Барвас. Расстроившись, я и не заметил, как тот тихо исчез в самый разгар банкета.

Через несколько дней я встретил Бориса Васильевича в институте. Он как ни в чем не бывало медленно продвигался по коридору, не замечая окружающих.

— Что же Вы тогда ушли? — спросил я его.

— Занемог малость. Как Вам все это дело?

— Да так, скучно немного было.

— Это точно.

— Борис Васильевич, а Вы говорили, что там Примаков будет.

— Я, честно говоря, ожидал от этой затеи другого. Но вы с Колей ходите туда. Вам все равно полезно будет.

Мы и вправду сходили еще разок на заседание Общества, но на этот раз все было гораздо скучнее. Руководители клуба отчитывались о своей поездке в Судан,

— А почему нас не взяли? А куда Соколову дели? — негодовал Коля...

Неудачный опыт участия в правлении Общества дружбы с Суданом не испортил нашей дружбы с Барвасом. Ему по-прежнему нужны были ученики, дополнительная нагрузка за работу с молодежью и просто душевная радость от общения с такими непосредственными и наивными ребятами, какими были мы с Колей в конце 1990-х.

Единственное, что вызывало смущение у Барваса и сутулого бдительного старика Ноэля Карибовича Усманова — название клуба: Исламский.

— Вы же наукой занимаетесь, вот и называйтесь, например, Клубом исламских исследований, — ненавязчиво рекомендовал нам Ноэль Карибович.

Но я не хотел уступать — не столько по идеологическим причинам, сколько по эстетическим. Разве можно сравнить подобное сгустку энергии название "Исламский клуб" с бесцветным "Клубом исламских исследований"?!

В одном был прав Ноэль Карибович: интересы клуба очень скоро вышли за рамки научной деятельности. В сентябре 1999 г. приятель по общаге — Леха Ульянов, писавший еще в студенческие годы экономические программы партии "Яблоко", — познакомил меня с Андреем Шаромовым. В то время Андрей был лидером молодежного "Яблока" и по совместительству главным редактором печатного органа — газеты "Цвет Яблока". Я предложил Андрею издавать спецвыпуски газеты, адресованные мусульманам На носу были выборы в Госдуму, и лишний электорат "Яблоку" бы не помешал. А мне не повредили бы лишние деньги и возможность редактировать газету — то, чего мне в свое время так и не дали сделать в литературном клубе "Дерзание" при Ленинградском дворце пионеров и школьников. Покойная руководительница кружка журналистики Ирина Михайловна Тарарина говорила мне: "Твоя газета будет интересна взрослым, а дети ее читать не будут".

У меня на тот момент была уйма свободного времени, так как на свою беду я выбрал местом своей преддипломной практики Министерство иностранных дел. Вернее, не то, чтобы выбрал: просто по лености своей я не искал других вариантов, а когда пришло время определяться с практикой, было уже поздно. И мне ничего не оставалось, как идти в МИД. После кризиса 1998-го в министерство стали возвращаться бывшие дипломаты, потерпевшие фиаско в бизнесе. Впрочем, ненадолго. В 1999 году, когда я пришел в министерство на практику, в центральном аппарате было еще немало тех, кого волны молодого российского капитализма выбросили на спокойный чиновничий берег. В основном это были мужики за сорок, отчаянно бросившиеся в начале 1990-х зарабатывать деньги на прокорм своей семьи, но не добившиеся в этом большого успеха.

Что касается молодежи, то работа в МИДе считалась в 1999 году у большинства выпускников МГИМО отстоем. Не сложно было предугадать, что выберет выпускник "одного из самых престижных ВУЗов России": место бюрократа с зарплатой около 40 долларов или работу юриста в западной компании с 500 долларами в период испытательного срока. В таком случае, кто же тогда шел в МИД?

Исключение из общего правила составляли идейные: те, кто с детства мечтал стать дипломатом и никем другим, или те, кого к этому побуждали семейные традиции. Представители последней категории учились преимущественно на факультете Международных отношений (сокращенно: МО) — основном поставщике кадров для МИДа. Это в основном были студенты, чьи отцы, а иногда даже деды были дипломатами. Нередко дети изучали тот же язык, что и их родители. После окончания института они благополучно переходили под их начальство в один из многочисленных МИДовских отделов. Еще лучше, если твой отец — посол. Почему бы не поехать под начало близкою родственника за рубеж?

Есть такие студенты, которые только появились на свет, а уже знали наперед, куда они будут поступать и где потом работать. И все у них наперед просчитано, и если где на жизненном пути случается у них осечка, они теряются и могут даже погибнуть от отчаяния. Не ошибусь, если скажу, что большинство студентов МГИМО принадлежали к числу лиц, наметивших свои жизненный путь едва ли не с детсадовского возраста. Да и  как не знать, кем ты будешь, когда твой папа или дедушка — дипломат. Преемствен­ность в такой консервативной структуре, как МИД, всячески приветствовалась.

Загранкомандировки были главным козырем в руках МИДа в деле завоевания сер­дец будущих дипломатов. Для того чтобы заинтересовать молодых сотрудников, им предлагались зарубежные длительные командировки буквально сразу после поступле­ния на работу. В отличие от вышеупомянутой зарплаты в центральном аппарате, рабо­тавшие в посольствах и консульствах дипломаты низших рангов получали от 1500 до 2000 долларов в месяц, что было в среднем гораздо выше, чем зарплата начинающего юриста, менеджера, пиарщика и др.

Однако главное не командировка сама по себе, а та страна, куда ты направляешься. В среднем контракт заключался на два года с продлением на год. Большой срок, чтобы позволить себе ехать куда попало.

Нам как арабистам светили арабские страны. С одной стороны, есть из чего выби­рать: хочешь накопить денег — поезжай в бедную страну типа Йемена или Судана, меч­таешь о чем-то по уровню жизни поближе к Западу — выбирай Эмираты, Ливан или что-то в этом роде. Один парень старше нас на пару курсов долго радовался, что едет в Судан: мол, там все дешево, можно будет красиво жить и при этом накопить на кварти­ру в Москве. Но вскоре после приезда в Хартум он заболел редкой формой малярии, от которой не делали прививок в Москве, и все, что он успел к тому времени заработать, ушло на лечение.

Я не большой любитель жаркого климата, и потому к работе в арабских странах от­носился без энтузиазма. После же истории с Суданом не было той силы, которая заста­вила бы меня уехать в какую-либо из стран изучаемого языка В моем семействе дипло­матом никто не стал, и потому некому было уговаривать меня служить в МИДе или, на­против, отговаривать от этого занятия. Если кто и отговаривал — так это некоторые старшекурсники, смеявшиеся над МИДовскими зарплатами и утверждавшими, что ра­ботать на Смоленскую площадь идут одни неудачники. Служба в МИДе, как и любая другая работа на государство, не вдохновляла меня. Неважно, сколько за это платили. А за почти бесплатно — тем более. Легко понять мое состояние, когда я вынужден был проводить полный рабочий день в министерстве.

МИД — это гигантская лотерея. Персональный фактор играет здесь ключевую роль. Практически все зависит от того, кто твой начальник — неважно, в центральном аппа­рате ты работаешь или в посольстве. Если твой шеф не сволочь, самодур или работого-лик — можно как-то прожить в ожидании ближайшей командировки. Если же все на­оборот — то остается либо терпеть, пока твой начальник не пойдет на повышение или не уедет в загранкомандировку, либо самому уходить с работы. Переход в другие отде­лы не приветствуется, к тому же ты ограничен регионом или страной, язык которой стоит у тебя в дипломе — по крайне мере, на ранних этапах дипломатической карьеры. Те, кто хочет изменить свою судьбу, начинают учить в МИДе другие языки — благо, это удовольствие за счет заведения и, как правило, приветствуется руководством.

Когда я пришел в первый день сентября 1999 года в высотное здание на Смоленской площади, все поначалу складывалось в мою пользу. После того, как все практиканты-арабисты, собрались в одном из отделов Департамента Ближнего Востока и Северной Африки, нас поприветствовали, пожелали удачи и, не теряя даром времени, стали раз­давать "слонов". Молодцова — в отдел Магриба, Елоева и Сальников — в Заливной, Лукашин — в отдел Палестины, Беккин и Смирнов — в отдел Ирака...

Отдел Ирака? Не самый худший вариант. Тогда, за пять лет до ужасной гибели наших дипломатов, Ирак был очагом спокойствия и лакомым кусочком для многих арабистов в МИДе. Практика в отделе Ирака, конечно, не давала стопроцентной гарантии последующей командировки в Багдад, но шансы попасть туда увеличивала,

— Повезло тебе, — шепчет мне устроившийся за левым плечом загоревший на чужой даче Лукашин. Не иначе, как сглазил, сучий сын! Не успели раздать всех "слонов", как в отдел зашел усатый мужик в синем костюме и очках в толстой оправе и, попросив слова, спросил по-свойски так, как бы невзначай: "Ребята, кто хочет сделать доброе дело?".

Тишина. Все вжали головы в плечи и опустили глаза в пол, подозревая что-то нехорошее.

— Наверное, требуется грубая физическая сила: перетаскивать столы из одного кабинета в другой, — подумал я и поднялся с места. — Я!

— Отлично, — обрадовался усатый, — тогда пойдемте со мной. Остальным желаю удачной работы.

— Тут наши коллеги из 3 ДСНГ ко мне обратились. Им позарез человек нужен, — пояснил по дороге усатый. — Зашиваются совсем.

Зашиваются? Я насторожился.

— Отличные люди. Вам там понравится, — почувствовав мое смятение, добавил усатый.

Отступать было поздно. Да и некуда. Меня с подкашивавшимися ногами привели на третий этаж. Теперь вместо перспективного отдела Ирака мне предстояло вникать в проблемы российско-киргизских отношений.

Когда я увидел начальника отдела Киргизии, в котором мне предстояло практиковаться, я обомлел. Передо мной был Марк Бернес собственной персоной, правда, не из "Двух бойцов", а из "Жени, Женечки и Катюши", в последние годы жизни. Это меня несколько успокоило. Я тогда обожал песни в исполнении Бернеса, пару лет назад с трудом достал плакат с ним, а тут, можно сказать, свой под боком: любуйся — не хочу...

Фамилия начальника была Швец.

— Очень легко запомнить, — улыбнулся он мне характерной бернесовской улыбкой при знакомстве, — первая буква как "Шурик", последняя — как "цапля": Швец.

— Не все так плохо, — подумал я, — Даже шутить пытается. Я не знал тогда, что это единственная его шутка, которую он каждый раз повторял при знакомстве.

Очень скоро я убедился, что мой начальник имел лишь внешнее сходство с любимым артистом. Это был занудный работоголик, которого дома ждала пожилая жена и старый кот Маркиз. Домой ему, видимо, не очень хотелось идти, и он предпочитал славно поработать. Но не один, а за компанию со всем отделом: вторым секретарем, лукавым молдаванином Спринчаном и пребывавшим постоянно в печали Игорем Леонидовичем, чей ранг я не припомню. Если срочной работы не было, Швец придумывал ее: через пару месяцев намечается встреча в верхах, надо бы нам подготовить аналитическую справочку. Или: почему бы нам не систематизировать документы по проблемам русского языка в Киргизии?

Когда я по неопытности начал разговор о том, что мне каждый день нужно посещать уроки китайского в институте, Швец чуть не задохнулся от злости. Пришлось срочно отказаться от этой затеи.

Каждый из сотрудников отдела Киргизии по-своему боролся с эксплуатацией: Спринчан постоянно шутил, удачно и не очень, Игорь Леонидович тихо спивался, а я занимался в рабочее время преимущественно посторонними делами — писал письма по Интернету, готовил к печати сборник Исламского клуба, флиртовал с секретаршами и трепался с Колей, который то и дело бегал ко мне наверх, чтобы как-то занять свободное время. Про отдел Ирака я вообще не говорю: мой согрупник Андрей Смирнов появлялся там всего раза три в неделю.

Единственной настоящей отдушиной в МИДе для меня были сытные и недорогие обеды в большой столовой на первом этаже. Но и здесь мой начальник не давал мне покоя. Как-то раз мы с Колей сидели в столовке и весело болтали о том, что происходит в наших отделах. Я не сразу заметил, как за одним из соседних столиков устроился Швец. Пока мы болтали, он успел пообедать и, проходя с подносом мимо нас, как бы невзначай заметил: "Что же это Вы, Ренат Ирикович, раньше меня ушли обедать, я уже поел, а Вы все еще тут сидите". Сказал — как ударил и ушел.

После таких слов аппетит у меня не только не прошел, но напротив только усилился, и я пошел заказать себе еще одну порцию. Когда спустя полчаса я вернулся в отдел, Швец посмотрел на меня с ненавистью, на которую только способен дипломат, вынужденный всю жизнь скрывать свои эмоции.

Со временем я стал получать удовольствие от тою, что злил Швеца. Однажды мне наскучило заниматься инвентаризацией правовой базы с Киргизией и я набрал по телефону номер одной знакомой.

—Привет, Наташа.. Да, я... С практики. Какие планы на вечер?. Думаю, часов в шесть вечера... На Смоленской у Макдоналдса... Спасибо. Как ты?. Я несколько дней назад приехал... Отдохнул отлично... Грибов мало. Но черника есть...

Неизвестно, сколько бы я еще так болтал, если бы вдруг случайно не посмотрел на сидевшего напротив меня Швеца. От Бернеса не осталось и следа. На меня глядела огромная, красная от гнева физиономия с маленькими, близко посаженными свиными глазками (откуда я поначалу увидел в них бернесовский прищур?).

Я положил трубку.

- Ренат Ирикович, - произнес, прокашлявшись, Швец. - Мы, знаете ли, тут Вас не отдыхать звали. Здесь РАБОТАЮТ. И я от Вас жду того же...

С тех пор я старался разговаривать по телефону в отсутствие начальства В общаге у меня тогда телефона не было, а отвлечься от бумаг, писем, аналитических справок ой как хотелось. Больше всего меня почему-то раздражало изготовление "рубашек" для документов.

Делается "рубашка" очень просто: берется лист формата А5, аккуратно складывается пополам и превращается в папку для бумаг, чтобы те не мялись и не пачкались. После двадцатой изготовленной мною "рубашки" я пожалел, что не курю. Уметь изготовлять "рубашки" должен каждый уважающий себя дипломат — равно, как знать о том, что скрепка на документе должна быть прикреплена коротким концом спереди. В свое время я долго смеялся над этим правилом, но автоматизм сделал свое дело, и до сих пор я прикрепляю скрепку нужным концом. 1:0 — в пользу МИДа!

Однако в других вопросах бюрократической машине так и не удалось победить меня. Как только наступало шесть вечера, я вставал и вежливо прощался с коллективом. Первое время Швец таращил на меня глаза, не в силах произнести ни слова от такой наглости, но постепенно свыкся с моими уходами в шесть, как с неизбежным злом, и лишь угрюмо кивал мне во след. Спринчан и Игорь Леонидович негласно поддерживали меня.

В таких условиях утверждение меня в качестве редактора спецвыпуска "Цвета Яблока" выглядело спасением от интеллектуальной гибели. Меня давно уже знали в "Цвете" как автора. Известность мне принес материал "Ислам и Яблоко" — об идеальном президенте России с точки зрения ислама. Я сравнивал тогдашних потенциальных кандидатов в президенты — выходило, что Явлинский — самый мусульманский из них:

"Ни один мусульманин никогда не примет властителя, который не может "пить с умом, пить с разбором, умеренно пить", а делает это без ума, разбора и меры. Прецеденты, увы, есть. Равно как неприемлем и тот, у которого зов плоти заглушает зов разума: здесь тоже немало живых иллюстраций — за океаном. По исламским канонам, употребление спиртного и прелюбодеяние относятся к преступлениям категории "хадд", то есть посягающим на интересы всей общины. Как нам известно из источников, близких к лидеру партии, но пожелавших остаться неназванными, Григорий Алексеевич не обременен излишней тягой к "вакховой влаге" и "развязыванию пояса любви", как сказали бы классики".

Явлинский был наиболее образованным из тогдашних кандидатов в президенты. А знания, как известно, высоко ценятся в исламе. Я напоминал читателю, что именно "Яблоко" жестко и последовательно выступало против войны в Чечне, войны против мусульман — граждан России.

Моим идеологическим куратором от "Яблока" назначили Азамата Романовича Джендубаева. Он как этнический мусульманин больше других яблочников понимал в исламе и потому был призван просматривать материалы для исламского спецвыпуска на предмет их соответствия идеологии партии. Справедливости ради, скажу, что Азамат Романович был добрейший цензор и своим безоговорочным правом отметать недозволенное воспользовался лишь дважды.

Первый раз — когда я подсунул ему написанную мною под псевдонимом заметку о необходимости создания в России мусульманской партии. Прочитав заметку, Азамат Романович провел ладонью по лбу.

—Это, к сожалению, не годится... Ну, посудите сами, партийная газета "Яблока", работающая с мусульманским электоратом, призывает к созданию собственного конкурента. Над нами все смеяться будут.

Пришлось согласиться.

Во второй раз Джендубаев отверг СТИХИ моего кореша по общаге Лехи Никулина.

— Мы, конечно, — молодежная газета, — вздохнув начал Джендубаев, — но не можем позволить себе пропагандировать наркотики.

— Какие наркотики?! — перепугался я.

— Ну, как же? Вот тут у Вашего друга... как его... Никулина... написано: "И нужен морфий, чтоб сбавить скорость".

— А-а, это стихотворение про мопса? — странно: я помнил стихотворение Никули  наизусть, но даже не задумался о том, что оно содержит призыв употреблять наркотики.

— Ну и потом, — продолжал Азамат Романович, — это стихотворение посвящено Вам. — А это совсем, знаете ли, уже ни в какие рамки. Вы же все-таки редактор номера,

Я снова улыбнулся и согласился с Джендубаевым. Позднее присмотревшись к Никулину, я лишний раз убедился, что текст зачастую может больше сказать об авторе, чем многолетнее общение.

Но и на старуху бывает проруха. Усыпленная наркотическими стихами Никулина бдительность Азамата Романовича позволила ему пропустить один материал, безо всякого злого умысла написанный автором этих строк под одним из многочисленных, сочиненных на скорую руку псевдонимов. Во втором номере спецвыпуска "Цвета Яблока" для мусульман был опубликован материал "Нелегко ваххабиту в Москве". Это было интервью с директором печально известного издательства "Бадр" Нажмудином Нажмудиновым, открыто заявлявшем о том, что он — ваххабит. Интервью заканчивалось следующими словами:

"Сергей Батурин: Нажмудин, наверное, трудно быть ваххабитом в наше неспокойное время, да еще в Москве?

Нажмудин Нажмудинов: Трудно даже не тогда, когда тебя не понимают, - гораздо трудней, когда тебя не хотят слушать!"

Нажмудин действительно был первым живым ваххабитом, которого мне довелось встретить в жизни. Имея за плечами физмат МГУ, он свободно беседовал на гуманитарные темы. После общения с таким человеком, обликом напоминающего Хаттаба, не возникнет желание писать нечто подобное хлебниковским "Беседам с варваром". Испытывая слабость к интеллектуалам, которых по пальцам можно сосчитать среди мусульман России, я не мог не почувствовать расположения к этому бородачу. Sancta sim-plicitas!

Однако не все разделяли мой наивный восторг и испытывали столь же восторженные чувства к представителям этого течения в исламе. Все-таки прошло меньше, чем полгода с момента вторжения ваххабитов в Дагестан.

После рассылки второго мусульманского спецвыпуска по регионам в газету полетели письма от бдительных мулл и имамов: "Что за ваххабиты засели у вас в редакции?", "Да знаете ли вы...", "Мы тут агитируем мусульман голосовать за "Яблоко", а вы нам такую свинью с вашими ваххабитами подкладываете"...

Когда Шаромов предъявил мне эти полные отчаяния письма, я только глупо ухмыльнулся: извини, мужик. На дворе была весна 2000 года. Выборы закончились, и издание спецвыпуска для мусульман было "временно" прекращено. Вскоре Шаромов ушел вместе Вятчиком Игруновым в созданную ими же партию СЛОН. Нашел себе другую работу и Азамат Романович. Словом, от прежнего "Цвета Яблока" после президентских выборов 2000 года очень скоро ничего и никого не осталось.

Наш с Колей Исламский клуб также доживал последние дни. За два неполных года существования нашего детища мы так и не нашли единомышленников и последователей. Да и, по правде сказать, не особо искали их.

Недавно пролистывая книгу Фарида Асадуллина "Москва мусульманская", изданную в 2006 году, я с удивлением прочитал, что в МГИМО успешно действует клуб исламоведов, организованный студентами. Двумя годами ранее на встрече в Исламском университете в Ташкенте, узнав, что я из МГИМО, меня первым делом спросили: "Как поживает Исламский клуб?". Я не стал разочаровывать узбекских коллег и сказал, что превосходно...

Опубликовано в литературно-философском журнале "Четки", № 1, 2007 г.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-17 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования