Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

С.А.Зеньковский. Забытое увлечение. О влиянии старообрядчества на деятельность Александра Герцена. [древлеправославие]


В своих замечательных мемуарах "Былое и думы" Александр Герцен вскользь упоминает о своих отношениях со старообрядцами. На многочисленных страницах второй главы "В.И. Кельсиев" седьмой части этих воспоминаний он рассказывает о своей встрече с Василием Кельсиевым, о том, как, получив материалы о старообрядцах от самого Герцена, Кельсиев стал энтузиастом старообрядчества и вошел в контакт со старообрядческим движением. Наконец, Герцен сообщает об отдельных встречах опять-таки его самого, Кельсиева и Огарева с представителями старообрядцев епископом Пафнутием (Овчинниковым) и вождем некрасовских казаков в Турции Семеном Осиповичем Гончаром и попытках сотрудничества с ними.

При чтении этих скудных и малоинтересных сведений у читателя создается впечатление, будто все эти встречи и контакты со старообрядцами были для Герцена случайными и незначительными эпизодами и мало отразились на деятельности и мышлении этого противоречивого родоначальника как русского западничества, так и русского народничества.

Но на самом деле эти отношения были гораздо более важными для настроений и даже теоретических построений Герцена. Его лаконичность в изложении своих отношений со старообрядчеством объясняется вовсе не их незначительностью, а только нежеланием этого гордого аристократа-эмигранта рассказать об одном из своих наиболее глубоких общественных увлечений, окончившемся весьма нелестным для мемуариста фиаско. Еще при его жизни сам В.И. Кельсиев и известный расколовед Н.И. Субботин гораздо подробнее поведали об отношениях между русскими лондонскими эмигрантами и старообрядцами.

Немало дали для понимания этих отношений публикации герценовских писем и архивов всего лондонского эмигрантского кружка. Большое значение здесь имеет и изучение герценовских изданий "Колокол" и "Общее вече". Наконец, немало места отвели изучению этих отношений многие русские историки и литературоведы и итальянский историк народничества В. Вентури.

Несмотря на эти публикации, проблема влияния старообрядчества на деятельность и мышление Герцена до сих пор остается изученной лишь отрывочно. А тема эта весьма интересна и важна, так как в значительной мере объясняет происхождение и роль русской традиции в момент зарождения русских революционного и либерального движений.

Как мы уже говорили, немудрено, что столь типичный представитель европеизированного высшего класса, как А. Герцен, в течение первых пятнадцати лет своей общественной деятельности ничего не знал и не хотел знать о старообрядцах. В 1835—1842 гг., находясь в ссылке в Перми, Вятке и Новгороде, он имел широкую возможность наблюдать старообрядцев, составлявших там большинство населения, но прошел совершенно равнодушно мимо как их идеологии, так и их борьбы за свободу своих религиозных общин (1). Конечно, над умом Герцена полностью господствовал Запад с его либеральным и революционным движением, а не консервативные, допетровского склада общины старообрядцев.

Но попав на Запад и столкнувшись с социальной и политической реальностью прогрессивной Европы и, в частности, с жестокостями революционных событий во Франции, Герцен быстро разочаровывается в своих прежних идеалах и ищет своеобразного пути для России. "Прощай, отходящий мир, прощай, Европа!",— восклицает он уже в своей книге "С того берега", написанной в 1848—1849 гг. (2); а в статье "La Russie" (помеченной 25 августа 1849 г.) уже воспламеняется верой в общину. Барон Август фон Гакстгаузен, открывший с помощью русских славянофилов русскую общину, теперь кажется ему новым пророком.

Теперь Гакстгаузен, над которым Герцен посмеивался несколько лет тому назад, увлекает его своим анализом и оценкой русской общины. "Сельский пролетариат в России невозможен",— заявляет Герцен и видит в общине панацею от всеобщей пролетаризации России (3). "Она представляет каждому без исключения место за своим столом. Земля принадлежит общине, а не отдельным членам", — продолжает он, видя в общине уже достигнутый демократический социальный идеал" (4). "...Гакстгаузен совершенно прав, социальное устройство сельских общин в России—истина столь же великая, как и могущественная славянская организация политической системы" (5). В этой же статье Герцен отмечает восстание Пугачева как революционную попытку крестьянства "освободиться от жестокого ярма" (6) и мельком упоминает раскольников как единственную религиозную часть русского народа (7).

Из этих отдельных замечаний по поводу чтения книги Гакстгаузена Герцен постепенно создает свою систему русского социализма, построенного на общине, где (что часто забывается) значительное место отводится старообрядцам — как той части народа, которая лучше других сохранила идеальную общину (опять-таки наблюдения Гакстгаузена) и, кроме того, способна бороться с империей за свои идеалы.

В работе "О развитии революционных идей в России" Герцен уже совершенно пересматривает свои прежние не только социальные, но и культурно-политические установки на Запад. Крестьянин, как представитель той части народа, которая сохранила свою до-западную, допетровскую цивилизацию, представляется Герцену подлинным носителем будущего демократического развития России: "Крестьянин... все в том же положении, в котором его застали полчища Чингисхана... Он побежден (помещиками и империей), но он вовсе не лакей. Его суровый демократический патриархальный язык не прошел науку передних (вестибюлей). Мужественная красота его сохранилась нетронутой под двойным игом — царя и помещика" (8).

Но интересно, кто именно из этого невестернизированного пласта простого русского народа привлекает внимание нашего эмигранта: "Только в Риге, — пишет Герцен,— на этих темных улицах, в этом городе привилегий, цехов.., проникнутом ганзейским и лютеранским духом, где в самой торговле чувствуются отсталость и застой, где русское население принадлежит к закоренелым раскольникам, два века назад оставившим отечество, потому что они сочли режим царя Алексея слишком революционным, а патриарха Никона слишком смелым реформатором,— только там я понял разницу между тем миром, который я только что покинул, и тем, в который вступил" (9).

Казалось бы, после такой характеристики раскола, после противоположения его — как квинтэссенции старой России —"новому" Западу, Герцен должен был бы отбросить старообрядцев в лагерь реакции и сейчас же забыть о них; но, видимо, эта квинтэссенция напомнила ему не только о сопротивлении царю Алексею и Никону; или, может быть, еще не поняв, Герцен почувствовал, что и царь, и патриарх в значительной степени предопределяли дальнейшее петербургское развитие России.

Именно в старообрядцах Герцен видит носителей не только культурной реакции, но и древних демократических, общинных устоев. Тех устоев, которые, по его мнению, сохранялись в Новгороде и Пскове и были задавлены московским, позже петербургским централизмом. Он действительно развивает эту мысль, указывая, что Петр разделил Россию на старую, "консервативную, общинную, традиционную Россию, строго православную или же раскольническую", и на новую Россию дворянства, чиновничества, армии (10). Герцен надеется, что старая Россия, показавшая динамизм народа в бунте Пугачева, еще сохранила свой свободолюбивый дух и способность к сопротивлению, но боится, что хотя раскольники способны стать оплотом возрождения России, они могут вступить в борьбу с вольнодумным революционным духом Запада.

"Умственным движением иного рода, но не менее важным, было развитие революционных идей среди раскольников... Им чуждо всякое равнодушие: община у них более развита, чем у православных крестьян, кастовый дух необычайно живуч; есть секты, чьи догматы нелепы, но сами сектанты добропорядочны и полны энергии. Есть также другие, и весьма распространенные, которые исповедуют наиболее крайние коммунистические учения, смешанные с мистическим христианством, наподобие гернгутеров и даже анабаптистов. Тысячи сектантов, преследуемые правительством, бежали в Лифляндию (Герцен и наблюдал их в Риге — С.3.) и Турцию, где существуют целые городки, населенные их потомками. Вообще сектанты — самые ожесточенные враги Петровской реформы. Для них Петр I и его преемники—антихристы. Правительство, в свою очередь, считает их крамольниками и подвергает преследованиям. Раскольники держатся крепко; по мере того как увеличивается гонение на них, они усиливают пропаганду, у них есть сообщники во всех уголках государства, есть и подпольная печать. Вполне возможно, что от какого-нибудь скита (раскольничьей общины) начнется народное движение, конечно, национального и коммунистического характера; оно охватит затем целые области и пойдет навстречу другому революционному движению, источником которого являются революционные идеи Европы. Быть может, оба эти движения, не осознавая своего родства, вступят в борьбу к вящему удовольствию царя и его друзей" (11).

Открытие старообрядчества как могучего социального и духовного движения было одним из самых значительных достижений русской исторической науки середины XIX века. Как и большинство крупных открытий, его трудно приписать одному определенному лицу. До 1850 г. старообрядчество, с легкой руки Симеона Полоцкого, Дмитрия Ростовского и Феофана Прокоповича, представлялось русскому интеллигенту только движением обскурантистов-еретиков. Украинским и белорусским епископам и богословам, воспитанным на формалистической схоластике и абстрактном богословии, было просто не под силу понять психологическую и социальную подоплеку раскола; а их безраздельное господство над великорусской церковью в течение почти всего XVIII века привело не только к использованию средневековых методов религиозного преследования старообрядцев (и не только их), но и к созданию ряда нелепых легенд, как, например, легенда о порче старых книг старообрядцами в годы, предшествующие расколу. В результате лишь в 1840-х гг. русское общество и русская наука снова заинтересуются старообрядчеством и появление ряда работ постепенно сделает его сущность более понятной для интеллигента XIX века.

------------------

1 Герцен Л И Былое и думы Т. 1 С 377, 427

2 Герцен А.И. Собрание сочинений в 30 томах. М., 1955. Т. 6. С. 113.

3 Там же.С.201

4 Там же. С. 200.

5 Там же. С. 200.

6 Там же. С. 213.

7 Томасе. С. 211.

8 Там же. Т. 7. С. 138.

9 Там же. С. 142.

10Там же. С. 173-174. 

11 Там же. С. 187.

Из кн.: "Русское старообрядчество", том 1 и 2, Институт ДИ-ДИК, Москва, 2006


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-17 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования