Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Г.С.Померанц. Солженицын в Цюрихе. [религия и культура]


Смягчился ли дух Солженицына за рубежом? Или стал еще жестче, еще однозначнее в своих убеждениях и пристрастиях?

Остановлюсь на двух документах, ответе Сахарову ("Континент", № 2) и книге "Ленин в Цюрихе".

Общий тон Солженицынской полемики с Сахаровым — образцовый: мягкий, вдумчивый... Читая "Глыбы", я завидовал Сахарову (вот бы и со мной, и с другими образованцами так же!). Но вся мягкость исчезла, как только Сахаров затронул национальный вопрос.

"Я хочу напомнить А.Д. (1), что "ужасы Гражданской войны" далеко не "в равной степени" ударили по всем нациям, а именно по русской и украинской главным образом. Это в их теле бушевала революция и сознательно направленный большевистский террор; большинство нынешних республик были в отпавшем состоянии, а остальные малые народы до поры щадились и поддерживались по тактике коммунизма, использовались против главного массива. Под видом уничтожения дворянства, духовенства и купечества уничтожались более всего русские и украинцы. Это их деревни более всего испытали разорение и террор от продотрядов (большей частью инородных по составу). Это на их территории было подавлено более 100 крестьянских восстаний, в том числе обширные Тамбовское и Сибирское. Это они умирали в великие искусственные большевистские годы 1921 на Волге и в 1931—32 на Украине. Это в основном их загнали толпою в 10—15 миллионов умирать в тайгу под видом "раскулачивания"... (Как и сейчас нет деревни беднее русской.) А уж русская культура была подавлена прежде и вернее всех, вся старая интеллигенция перестала существовать, эпидемия переименований катилась, как при оккупации, в печати позволено было глумиться и над русским фольклором, и над искусством Палеха, и от ленинской "шовинистической великорусской швали" родилась дальше волна беспрепятственных издевательств, "русопятство" считалось литературно-изящным термином. Россия печатно объявлялась призраком, трупом, и ликовали поэты:

"Мы расстреляли толстозадую бабу Россию,
Чтобы по телу ее пришел Коммунизм-мессия..."

И так вьюжило лет пятнадцать — и никто, нигде, ни у нас, ни за границей не предположил и не обмолвился, что в Советском Союзе существует какое-либо "национальное угнетение". И лишь с конца 30-х годов, когда два наибольших народа были уже убиты, и по социалистической переменчивой тактике... пришло время перенести давление на малые народы, — только с этих пор услышали мы о национальном угнетении в СССР,  что тоже совершенно верно" ("Континент", № 2, 1975. С. 357— 358) .

Честно говоря, тезис Сахарова — что все страдали одинаково — так же недоказуем, как тезис Солженицына. Но с этической точки зрения Сахаров выступает как христианин, отбрасывающий все счеты, а в инвективах Солженицына дышит ветхозаветное - око за око, зуб за зуб, - пробившееся сквозь решетку христианских принципов.

Горячка сказывается и в мелочах стиля ("А.Д.", некогда было полностью выписать: Андрей Дмитриевич), и в неосторожности формулировок: в "отпавшем состоянии" довольно долго были Прибалтика и Западная Украина; им досталось позже. Республики Средней Азии получили свое при подавлении басмачества (2). А еврейские местечки Украины рады бы отпасть, но куда? Едва поспевали отдышаться после одного батьки, как налетал следующий (3). Всего было вырезано около 200 000.

Во-вторых, слишком смело утверждать, что продотряды не в некоторых случаях, а "большей частью" инородные по составу. Кто этот состав посчитал?

В-третьих, можно ли характеризовать эпоху парой забытых строк?" (4)

Для русской поэтической культуры разрешение печатать хорошие стихи было гораздо важнее, чем запрещение печатать плохие. А в 20-е годы хорошие русские поэты еще печатались. Пресеклись они позже, под хор славословий великому русскому народу.

В 20-е годы несомненно дозволялся (и даже поощрялся) известный сорт национального нигилизма; например, у Маяковского:

Россия! Огромный Знак погромный...

Но тот же Маяковский печатал и громогласно читал в Политехническом музее другие стихи:

Я русский бы выучил только за то,
Что им разговаривал Ленин!

Ругань по адресу России относилась по большей части к старой, царской России; а если ругали или недооценивали новую, советскую Россию, то это был не интернационализм. Именно против него направлено стихотворение Маяковского: "Им рамки русского узки: с казанской тифлисская академия переписывается по-французски!". Почти как Грибоедов — про французика из Бордо. Хотя с последовательно интернациональной точки зрения, почему бы и не писать по-французски?

В-четвертых, "и сейчас нет деревни беднее русской". Но турецкие крестьяне в бывшей Османской империи тоже были беднее предприимчивых армян и греков. И сейчас, через полвека после окончательного решения христианского вопроса, анатолийская деревня не разбогатела. Одна из основных статей экспорта Турции — чернорабочие, собирающие мусор на улицах немецких городов и отсылающие домой заработанные марки. Крестьянство господствующей нации феодальной империи воспитывалось в духе воинских добродетелей, а перейти от фатализма воина к психологии дельца — нелегкое дело.

Создание империи — дело опасное, сплошь и рядом оно кончается гибелью имперской нации (римлян, например) или, по крайней мере, резким ее оскудением (монголы, испанцы). Избыток власти и территории губит так же, как недостаток ее. Маленькие нации остро сознают опасность исчезновения, сжимаются в комок — и сохраняются. Мордвины, например, неохотно уезжают из своих деревень, и мордовские деревни богаче русских. Русские крестьяне легко уезжают в города (им всюду Россия), и от этого русские деревни пустуют, разоряются...

Наконец, в 1923—1928 гг. над народом вовсе не вьюжило. Деревенские церкви не закрывались. Сектантам (в пику православным) прямо покровительствовали. Экономика деревни еще не была подорвана. И Охотный ряд ломился от ее произведений, добровольно, за наличные проданных купцам.

В 20-е годы изымались из библиотек многие хорошие книги — но не только русские. Под запрет (или полузапрет) попали целые языки: иврит, тюрки (общий литературный язык тюркских народов). И если высылка за границу хорошего театра на языке иврит, "Габима", была делом самих евреев, то запрет тюрки, осуждение идеи культурной общности тюрок и коммунистической федерации тюркских народов был решением Ленина, продиктованным государственными интересами России: тюркская федерация, включая Башкирию и Татарию, разрезала бы Россию надвое, отделив европейскую часть от Сибири. Султан-Галиев, ратовавший за татарское самоопределение, был осужден, и термин "султангалиевщи-на" стал бранным словом (наподобие "образованщины"). Татария и Башкирия получили статус автономных республик в рамках РСФСР (то есть без права выхода). Остальные тюркские народы разделены друг от друга стенками языков (часто ничуть не более разных, чем диалекты в Италии или Германии) и поодиночке втянуты в равноправный диалог с русской культурой (имевшей перед ними огромную фору, даже в гуманитарной области, не говоря о научно-технических дисциплинах). Всеобщая грамотность, начинавшаяся в начальной школе с местного языка, оказалась первой ступенькой к русскому языку (неграмотные были неграмотны по-тюркски). Результат налицо: русские писатели и поэты: Ч. Айтматов, О. Сулейменов и др. "Вече" посвятило 50-летию Союза статью "Русское решение национального вопроса", и это не было лицемерием (24).

В 20-е годы подрезались религиозные корни всякой культуры. Но здесь опять пострадало не только христианство, и не оно больше всех. Среди моих знакомых есть старые интеллигенты, сохранившие верность православию; ни одного — сохранившего верность иудаизму. Образованные евреи сплошь стали атеистами, а когда их захватывала встречная волна возвращения к вере — попадали в орбиту христианства. За отсутствием статистики могу оперировать только личными впечатлениями: я знаком с евреем-священником и с несколькими евреями — православными прихожанами, одним адвентистом и одним католиком. Иудаисты начали мелькать в поле моих связей только после 1968 г., на волне сионизма. Как правило, они начинали с христианства и переходили в иудаизм либо в Израиле, либо по дороге в Израиль, или вообще не были религиозными людьми, а соблюдали национально-религиозные обряды. Думаю, что честная социологическая анкета показала бы, что среди интеллигентной части московских евреев и сейчас православных больше, чем иудаистов. Это — результат ленинской национальной политики 20-х годов, результат религиозного самоуничтожения. Хотя продолжение нынешней национальной политики и полемика с воскресшим русским национализмом, и советским, и несоветским, от А. Солженицына до В. Осипова, будит в еврее еврея и создает благоприятные условия для возрождения еврейской религиозной обособленности (видимо, исторически еще не исчерпавшей своих задач).

Мне кажется, меньше всего пострадал ислам. Сверху на него давили так же, но народы ислама не торопились отречься от своей веры. Быть может, "реакционной идеологии панисламизма и пантюркизма" (как ее называют в наших брошюрах) предстоит некое будущее (5). Какое-то будущее предстоит и народным русским сектам (баптистам, адвентистам и пр.). 20-е годы сильно подорвали монополию православия. Но не была ли она искусственной, определенной скорее государственным решением, чем выбором совести?

В 20-е годы начался духовный упадок, связанный с распространением вширь и вульгаризацией культуры, но было и замечательное сопротивление упадку. В некоторых областях можно даже говорить о расцвете (лирика, театр, кино). Шли разные, отчасти противоположные процессы. Разумеется, в начале "вьюжило". Но наивно считать, что русские попали под иностранный гнет. Попробуем приложить модель Александра Исаевича к другим странам: разве нельзя назвать иностранным гнетом диктатуру Робеспьера? Разве под видом аристократов и священников не уничтожалась французская нация, в особенности цвет ее (Лавуазье, Шенье)? Разве не подавлялись крестьянские восстания (в Бретани, в Вандее)? Разве не упразднены были провинции, каждая из которых была исторической народной личностью, и не заменены были безликими департаментами? Разве эпидемия переименований не захлестнула даже календарь?

А Кемаль Ататюрк? Какая иностранная оккупация могла так порвать с турецким прошлым? А Мао Цзэдун? Разве конфуцианский Китай не угнетен был нацией хунвейбинов? Разве тайваньская пресса не открыла перед всем миром подлинное лицо бандита Мао — агента Москвы? И разве потом, после разрыва с Москвой, та же пресса не заклеймила Мао как агента международной еврейской плутократии? Сторонникам Чан Кайши догматически очевидна некитайская сущность Мао Цзэдуна. Но какая же она, если не китайская? Русская? Александр Исаевич не согласится. Еврейская? Пожалуй, и евреи не согласятся. Куда же девать великого кормчего?

И куда мы подведем своего собственного царя-большевика, Петра I?

Мне кажется, простой перечень фактов доказывает (ad absurdum), что перелом традиции может быть совершен без интернационализма и коммунизма, а кое-где и без инородцев, одними местными силами.

Следуя (может быть, бессознательно) Карлу Марксу и Фридриху Энгельсу, Александр Исаевич рисует коммунизм как призрак, который бродит по России, сперва пользуясь услугами малых народов, потом, "когда два наибольших народа были уже убиты", воплощаясь в их трупы, чтобы, подобно вампиру, высасывать кровь из живых. В этой картине есть своя мрачная поэзия (в духе Абрама Терца). Если старая интеллигенция, "переставшая существовать", продолжала сочинять стихи, ставить постановки и  создавать картины, оставшиеся на память о недолгом проблеске 1922—1928 гг., то почему другим мертвецам не выстоять в войне 1941-1945 гг.?

Я ничего не имею против рассмотрения призрачных и трансцендентных аспектов коммунизма. Однако мне кажется, что духи, действующие в истории, обычно находят индивидуальное воплощение; и наиболее полным личностным воплощением русского коммунизма был Ленин (остальные вожди коммунизма, судя по завещанию Владимира Ильича, — не совсем полноценные большевики). Кто же такой Ленин?

В книге "Ленин в Цюрихе" заглавный герой думает о себе так: "И зачем он родился в этой рогожной стране?! Из-за того, что четверть крови в тебе русская, из-за этой четвертушки крови привязала судьба к дрянной российской колымаге! Четвертушкой крови, но ни характером, ни волей, ни склонностями нисколько он не состоял в родстве с этой разляпистой, растяпистой, вечно пьяной страной... И что ж его связывало с этой страной? Да не хуже, чем этим полутатарским языком, он овладел бы и тремя европейскими... Вот уехал Троцкий в Америку — правильный выбор. И туда же Бухарин. Наверно, и надо, в Америку" ("Октябрь 16-го", гл. 45 — "Ленин в Цюрихе". С. 87).

Мне кажется, что Ленин так не думал. Здесь снова (как иногда в "Круге") за героем высовывается автор, занявшийся (к нашему общему стыду) исчислением четвертинок. Коли на то пошло, русский престол занимали и с меньшими дробями. В последнем русском императоре, потомке Петра I в седьмом поколении, достоверной русской крови была единица, деленная на двойку в 7-й степени, то есть одна сто двадцать восьмая. Предлагаю читателю самому перечислить русских императоров, начиная с Петра III, внука Петра I. Правда, подсчет условен: возможны недостоверные примеси за счет женских слабостей цариц. Все же в любом случае Владимир Ильич Ульянов, с российски-расистской точки зрения, гораздо полноценнее Николая Александровича Романова.

Но Александр Исаевич настолько ненавидит Ленина, что никакие доводы не имеют цены. Ленин нерусский — и все тут. Он Россию не знает, Россию ненавидит; русский язык называет полутатарским и власть в России захватил с помощью иностранных штыков. В порыве покаяния Александр Исаевич признает родную кровь и в гэбэшниках (6). Но Ленин — мало того, что нерусский. Он еще ничтожество, марионетка, которую дергает за веревочку умный еврей Парвус. Таким образом, русское алиби доказывается дважды. Парвус — это ведь не просто Парвус, а Гельфанд. И он "еще в Одессе при Александре III сформулировал задачу, что освобождение евреев в России возможно только свержением царской власти" (там же, гл. 47. С. 101).

В ходе доказательства русского алиби нужен был яркий, блестящий Парвус. И талант, взыграв, действительно создал яркий образ (не то что с Френкелем, где ум мешал; не то что с Лениным, где талант иногда подсказывал живые черты, а потом ум перебивал и все портил).

Я уже собирался бросить книгу, как дошел до Парвуса. Тут сразу стало интересно читать, хоть десяток страниц. Характер Парвуса, кажется, первый отрицательный персонаж Солженицына, не лишенный обаяния... Тогда как Ленин Солженицына не идет ни в какое сравнение с образом, нарисованным Валентиновым во "Встречах с Лениным". Несмотря на то, что литературный талант Александра Исаевича. несомненно, больше. Мешает — "пена на губах", пароксизм ненависти.

Соберем, однако, вместе все то, что Александр Исаевич сообщает о Парвусе. Про освобождение евреев мы уже знаем. Текст в целом мне недоступен; еще менее доступна психология юноши Парвуса, скорее всего — усердного читателя Белинского, Чернышевского, Добролюбова, Писарева (Чехов свидетельствует, что в губернских и уездных читальнях сидели большей частью молодые евреи). Не могу судить об удельном весе еврейского национального мотива в сознании будущего революционера-интернационалиста, основная это мысль или "двойная", сопутствующая? Но вот еще несколько блесток (во внутреннем монологе солжени-цынского Ленина):

"И об империализме он, по сути, успел сказать все раньше Ленина. А иногда — чушь какую-нибудь: что вся Европа ослабнет и зажмется в тисках между сверхдержавами Америкой и Россией: что Россия — новая Америка, ей только не хватает школ и свободы" (там же). И еще раз в примечании о Парвусе в 1918 г.: "...стал нападать на Ленина (впервые). Считал опасным, что большевики делают из России сильную военную державу" (там же. С. 235).

Думаю, этого довольно. Видны блестящая голова, сноп идей, фейерверк мыслей. А постоянство? Никакого. То Парвус исходит из интересов евреев, то, видимо, под влиянием 1905 г. поверил в Россию, отождествил себя с ней; то разочаровался, стал германофилом и Ленина выдвигал для развала России. Ну и промазал, правда, понял это довольно быстро. Некоторые до сих пор не могут понять.

Такие разбросанные умы, как Парвус, никогда не побеждают; побеждают зацикленные на одной идее. Побеждают — не всегда так, чтобы стать главой правительства. Можно победить повешенным, сожженным. Историческому деятелю победить — значит оставить на челе истории свой след. И госпожа История не забывает своих страстных любовников, заносит их имена на свои скрижали. А что Ленин не был великим мыслителем, то он, кажется, и сам не претендовал. Ленинский этап в философии придуман уже Сталиным. Очень может быть, что Ленин как мыслитель уступал и Парвусу. Не в этом суть. Суть в том, что имя Ленина нельзя вычеркнуть из русской истории — так же, как не вычеркнуть из нее Солженицына. Никакими четвертинками (действительными или мнимыми) меня не убедишь. Четвертинки важны были в Америке, где дочерей президента Джефферсона, голубоглазых, белокурых квартеронок, продали в публичный дом, потому что в них была четвертинка черной крови, а законодательное собрание штата Джорджия не утвердило вольной покойного президента: это потрясло бы священные основы Архипелага. Четвертинки важны были в гитлеровской Европе, потому что половинок убивали, а с четвертинками по большей части не трогали. Но в старой России можно было знать про свою нерусскую маму и в то же время чувствовать себя на все 100% русским (как Герцен, Флоренский).

Важны не четвертинки, а то, что Ленин сам считал себя русским (7). Инородец, с детства чувствовавший на себе косые взгляды шовинизма, не решился бы претендовать на всю полноту власти (некоторые меньшевики прямо объясняли этим свое поведение).

В 1917 г. инородец Церетели задал вопрос: есть ли такая партия?.. Предполагая, само собою, что нет. Так дружно считали все Абрамовичи, Даны, Либеры, Мартовы, Церетели, Чхеидзе. Только русский, чувствовавший себя в России дома, уверенный, что шапка Мономаха ему впору, мог ответить: есть такая партия! Даже не обсудив перемены тактики с ЦК и не смутившись, что реплика его вызвала в зале смех. Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Да, говорил Ленин все то, что Александр Исаевич цитирует (8); а кроме того, о национальной гордости великороссов (шокировав молодого Бухарина), о Владивостоке — "городе нашинском" (тоже больно ударив по интернациональным сердцам) и прочее. А еще важнее то, что Ленин делал (потому что он прежде всего деятель): собирал Российскую империю, взорванную революцией, в Советский Союз. И когда злился на "шовинистическую шваль" (действительно, злился), то потому, что она мешала дело делать. Невозможно представить себе единую и неделимую империю в мире, где одна за другой распадались все империи. На какое-то время — пожалуйста, лет на 20—25, до следующего толчка; а после ленинской реорганизации русская власть шагнула до Эльбы — так, как и предсказано было в стихотворении "Русская география":

Москва, и град Петров, и Константинов град —
Вот царства русского заветные столицы...
Но где предел ему? и где его границы
На север, на восток, на юг и на закат?
Грядущим временам судьбы их обличат...
Семь внутренних морей и семь великих рек...
От Нила до Невы, от Эльбы до Китая —
От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная...
Вот царство русское... и не прейдет вовек
Как то провидел Дух и Даниил предрек (9).

Славянофильская фантазия 1848 г. точно соответствует реальным границам советско-русской сферы влияния 1976 г. Разве что Анголы не хватает.

Мне кажется, что только Ленин (и решительно никто, кроме него) был человеком, способным заложить основы этого. Именно потому, что он о единой и неделимой России не говорил и (словами) даже не думал. Именно потому, что его лозунгами были интернационализм, мировая революция и борьба с великодержавным шовинизмом. Без борьбы с великодержавным шовинизмом решительно невозможно было восстановить фактическую русскую власть над Украиной и Грузией. А до идеи упразднить империю Турбины еще не дошли. Они предпочли красных (с комиссаром Абрамом Пружинером, но с русской столицей и русским языком) — Симону Петлюре (10).

Большевизм — это ленинизм. Большевики — ленинцы. Обе фразы — цитаты из словаря синонимов. Но почему? Почему меньшевики — не мартовцы, не плехановцы?.. Почему Троцкий-меньшевик был просто Троцкий? Почему троцкизм возник в рамках большевизма, среди большевиков? Почему после удара, приковавшего Ленина к постели, возник и сталинизм с ориентацией на другого вождя, но опять - с культом личности? Видимо, ориентация на вождя — одна из постоянных черт большевизма (11). Большевизм был восстановлением русских традиций сильной власти, в форме и в рамках международного социал-демократического движения. Старые большевики — столько же западники (продолжатели социал-демократических традиций), сколько славянофилы. К ним можно применить слова Плеханова: "По методам своим Петр был славянофил".

Большевизм был (в зародыше) системой власти, способной укорениться в России, и Ленин знал это, когда говорил: "Есть такая партия!" Большевизм имел почву. Меньшевики, эсеры, кадеты и прочие почвы не имели. А без почвы можно философствовать (как я, например), но беспочвенная политика — сапоги всмятку...

Ленин в Цюрихе и Солженицын в Цюрихе внутренне подобны, как День и Ночь Микеланджело, как ярость иконоборцев и ярость царицы, ослепившей сына и казнившей 100 000 человек, чтобы восстановить почитание икон (Церковь признала Ирину святой); как ярость контрреформации; как ярость Петра и ярость Аввакума. Такова история. Такова в особенности русская история.

-----------------

1Андрею Дмитриевичу Сахарову.

2 О голодоморе в Казахстане я сам услышал только в 1992 г. Он прошел как-то мимо внимания даже самой свободомыслящей части русского общества.

3 Евреи "отпадали" (главным образом в Америку) с конца XIX в. Но как раз в революционное время все пути к отпадению были перерезаны. Оставалось только поддерживать советскую власть (она прекращала погромы). Хотя эта власть вовсе не "щадила" евреев. Присутствие их в аппарате ЧК вовсе не означало отсутствия их в подвалах ЧК.

4 Пародийно повторяющих А. Белого: "Россия, Россия, Россия! Мессия грядущего дня!"

5 Это мое предвидение оправдалось скорее, чем я ожидал (2003 г.).

6 В "Архипелаге", т. 1, гл. 4 - "Голубые погоны". На самом деле погоны внутренних войск — синие (вернее, погоны офицеров КГБ имеют синие канты), голубые — у летчиков (25). Видимо, бессознательно давит литературная традиция, та, которую Солженицын сознательно отрицает:

Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, послушный им народ!

7 Валентинов особо отмечает русский дух в доме Ленина (26). 

8 Кстати, "великорусской швалью" Ленин бранил Сталина и Дзержинского. Увлекшись полемикой с Лениным, можно дойти до защиты Сталина.

9 В дореволюционном томике Тютчева рядом с этим помещено стихотворение "Море и утес", по свидетельству Н.К. Крупской, — особо любимое Лениным. 

10 Если читатель хочет ссылки на исторический факт (Турбины — факт литературный), то можно вспомнить Брусилова, призывавшего офицеров идти в Красную армию, воевать за Украину (27). Для Брусилова (как, впрочем, и для Солженицына) Украина — часть единой православной России.

Эту точку зрения отстаивали Потресов, Валентинов и другие. Я впервые узнал о ней из подборки "Философы и короли" в журнале "Дедалус". См.:Cambridge, Маss., 1968. Vol. 97. № 3. - Tucker R.C. The Theory of Charismatic Leadership (содержит отрывки из "Посмертного сборника произведений" А. По-тресова, Париж, 1937, и из упомянутой книги Н. Валентинова).

11 Я прочел это у Р.Роллана. Кажется, - слова Сен-Жюста.

Из кн.: "Сны земли", Москва, 2004


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"