Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Дмитрий Жуков. Грибоедов в Персии. Главы из книги "Иран глазами русского человека". [религия и культура]


ДВЕ ДУЭЛИ

Спросите любого мало-мальски образованного русского, с каким именем у него ассоциируется Персия. И получите ответ: Грибоедов.

Дипломатическая карьера Александра Сергеевича Грибоедова началась летом 1817 года, когда его приняли на службу в Государственную Коллегию иностранных дел после увольнения из армии. Там же числились Кюхельбекер и Пушкин, на которого он указал своему товарищу по университету Чаадаеву, как на поэта с большим будущим.

Всем им предстояло познать славу, открыть золотой век русской культуры, испытать превратности трагических судеб.

В Петербурге дни Грибоедова летели беззаботно. В двадцать три года еще ничего не было сделано для бессмертия. Сочинение водевилей, увлечение театром и прелестными балеринами, кутежи с шалунами гвардейцами не способствовали этому. Как и успех у дам.

Немногочисленные прижизненные, а тем более посмертные, портреты Грибоедова дают слабое представление о его внешности, хорошем росте, живом румянце, выразительных чертах лица, "светлых очах", порой затуманенных думой, которую он прикрывал "улыбкой, шуткой, разговором", как отмечал Кюхельбеккер и иные его современники. И, наверно, Пушкин недаром считал его одним из самых умных людей в России.

В беззаботность ворвалось событие, которое имело продолжение в Тифлисе и привело Грибоедова в Тегеран.

Балерина Истомина, прославленная Пушкиным в "Евгении Онегине", была подругой кавалергарда Шереметева, но поссорилась с ним. Грибоедов, снимавший тогда квартиру вместе с графом Завадовским, влюбленным в балерину, по его просьбе привез как-то красавицу после спектакля к себе. После этого свидания с графом ревнивый Шереметев вызвал Завадовского на поединок, а его друг корнет Якубович решил стреляться с Грибоедовым.

12 ноября в два часа пополудни на Волковом поле первым стрелял Шереметев, Его пуля задела сюртук Завадовского, который ответным выстрелом тяжело ранил соперника в живот. На другой день тот скончался. О дуэли Грибоедова с Якубовичем теперь не могло быть и речи.

По ходатайству отца Шереметева государь наказал дуэлянтов легко. Завадовс-кого выслали за границу, Грибоедова простили, а Якубовича сослали на Кавказ. Но до своего отъезда этот взбалмошный враль и беспардонный лжец порочил имя поэта в свете, приписывая ему недворянское поведение и уклонение от немедленной новой дуэли.

Молва была не в пользу Грибоедова...

В своем "Путешествии в Арзрум во время похода 1829 года" Пушкин писал: "Я познакомился с Грибоедовым в 1817 году. Его меланхолический характер, его озлобленный ум, его Добродушие, самые слабости и пороки, неизбежные спутники человечества, - все в нем было необыкновенно привлекательно. Рожденный с честолюбием, равным его дарованиям, долго он был опутан сетями мелочных нужд и неизвестности. Способности человека государственного оставались без употребления, талант поэта был не признан; даже его холодная и блестящая храбрость оставались некоторое время в подозрении. Несколько друзей знали ему цену и видели улыбку недоверчивости, эту глупую, несносную улыбку, когда случалось говорить о нем, как о человеке необыкновенном. Люди верят только славе..."

Но время славы еще не пришло, а, по словам Пушкина, было вот что "Жизнь Грибоедова была затемнена некоторыми облаками: следствие пылких страстей и могучих обстоятельств. Он почувствовал необходимостьрасчесться однажды навсегда с своею молодостью и круто поворотить свою жизнь. Он простился с Петербургом и с праздной рассеянностью; уехал в Грузию". Та лежала на его пути в Персию.

Грибоедов тосковал, перед глазами беспрестанно стоял умирающий Шереметев. "Пребывание в Петербурге сделалось для него невыносимо", - вспоминал Степан Бегичев, с которым он подружился еще во время службы в кавалерийских резервах в Бресте Литовском на всю жизнь.

Он мог уехать в Соединенные Штаты, где в Филадельфии была вакантная дипломатическая должность, но предпочел Персию, страну романтики и великих поэтов.

Для порядка он поломался перед пригласившим его министром иностранных дел графом Нессельроде, требуя дать ему чин повыше, дабы выглядеть перед шахом в лучшем виде, а не ради того, чтобы потешить свое честолюбие. Грибоедов явно подтрунивал над министром. В письме к другу Степану Бегичеву продолжение этой сцены изложено так:

"Он (министр - Д.Ж.) поморщился, а я представлял ему с всевозможным французским красноречием, что жестоко бы было мне цветущие лета свои провести между дикообразные азиятцами, в добровольной ссылке, на долгое время отлучиться от друзей, от родных, отказаться от литературных успехов, которых я здесь вправе ожидать, от всякого общения с просвещенными людьми, с приятными женщинами, которым я сам могу быть приятен (не смейся: я молод, музыкант, влюбчив и охотно говорю вздор, чего же им еще надобно?), словом, - невозможно мне собою пожертвовать без хотя бы несколько соразмерного возмездия.

- Вы в уединении усовершенствуете свои дарования.

- Нисколько, В(аше) С(иятельство), музыканту и поэту нужны слушатели, читатели, их нет в Персии..."

Известно, что Грибоедов свободно говорил, писал на французском, немецком, итальянском и английском языках, читал на славянском, латинском. Теперь он брал уроки персидского и арабского у профессора Деманжа, собирал, изучал научную литературу по Востоку, и "дикообразные азиятцы" представали перед ним в ином свете.

Правда, в день именин, 15 апреля 1818 года, уже в пути, в Новгороде кольнула мысль: назван он по имени благоверного князя Александра Невского, который, как известно, скончался, возвращаясь из Азии, от монголов.

"Может и соименного ему секретаря посольства та же участь ожидает, только вряд ли я попаду в святые".

В Тифлисе его с нетерпением ожидал Якубович, уже подыскавший себе секунданта полковника, в будущем наместника Кавказа, Н.Н. Муравьева-Карского. Они встретились с Грибоедовым и его секундантом Амбургером, членом дипломатической миссии в Персии, в самый день приезда. Все попытки секундантов предотвратить поединок не имели успеха, противники осыпали друг друга упреками.

Место было подобрано за селением Куки, в овраге. Кроме секундантов, взяли с собой лишь медика Миллера. Будучи в Тбилиси, я искал это место и нашел. Оно теперь в черте города.

Дуэль состоялась 23 ноября 1818 года. Условия были жесткие: шесть шагов между барьерами. Оба поединщика были без сюртуков. Якубович быстро подошел к барьеру. Грибоедов сделал два шага. И так они стояли минуту. Якубович выстрелил первым и попал в кисть левой руки.

- По крайней мере, играть перестанешь! - воскликнул он.

Высказывалось предположение, что Якубович, бретер и великолепный стрелок, хотел лишить Грибоедова, замечательного композитора-импровизатора, возможности играть. Мизинец у того остался скрюченным на всю жизнь, но с накладкой играл он на фортепиано отлично.

Грибоедов поднял окровавленную левую руку, а правой выстрелил. Его пуля пролетела под самым затылком Якубовича.

Условились, что скажут, будто были на охоте, Грибоедов упал с лошади, и она наступила ему на руку.

До тегеранских событий оставалось 10 лет и 2 месяца.

ЕРМОЛОВ, ГРОЗНЫЙ, ЧЕЧЕНЦЫ

Семен Иванович Мазарович, поверенный в делах в Персии и непосредственный начальник Грибоедова, был уже в Тифлисе. Он был родом из Далмации, то ли серб, то ли хорват, состоял медиком еще в чрезвычайном посольстве Алексея Петровича Ермолова в Персию. Дипломатическая миссия подчинялась "проконсулу Кавказа", который отсутствовал, а когда приехал, они с поэтом сразу подружились, несмотря на большую разницу в возрасте.

"Кстати о нем, - что это за славный человек! - писал поэт чуть позже Бегичеву. -Мало того, что умен, нынче все умны, но совершенно по-русски, на все годен, не на одни великие дела, не на одни мелочи, заметь это. Притом тьма красноречия, а не нынешнее отрывчатое, несвязное, наполеоновское риторство; его слова хоть сейчас положить на бумагу... Я его видел каждый день, по нескольку часов проводил с ним вместе..., чтобы его несколько узнать".

Грибоедов был не менее остроумен и глубок, чем знаменитый генерал, "враг трепещущих льстецов", по словам Кюхельбекера, который вместе с Рылеевым питал напрасную надежду на то, что в нужный час Ермолов станет во главе "тираноборцев".

Тогда же Грибоедов прочел в газете "Русский инвалид" сообщение о бунте какого-то татарского князя в Грузии. Оно рассмешило Грибоедова. Никаких татарских князей в Грузии нет, а если и есть, то это одно лишь звание, как граф в Германии. И он решил написать письмо редактору "Сына Отечества".

Опустим красоты слога и живость тифлисских картинок. Грибоедов упомянул, что в прошлом году генерал Ермолов совершил экспедицию. "Вот что было, заложена крепость на Сунже с намерением пресечь шатания чеченцев, которые часто слезают с лесистых вершин своих, чтобы хищничать в низменной Кабарде. Крепостные работы окончены успешно и беспрепятственно".

Ермолов решил прокладывать широкие просеки в лесах, что продолжалось и через тридцать лет, когда Лев Толстой написал "Рубку леса". А крепость на Сунже была названа Грозной, чтобы стать в конце концов многострадальным городом Грозным.

Пришло время ехать в Персию. 28 января дипломатическая миссия после приятельского завтрака оставила Тифлис. Грибоедов с иронией отмечал, что стал общим любимцем. Даже Якубович пришел провожать.

"Представь себе, что и Алексей Петрович, прощавшись со мною, объявил, что я повеса, однако прибавил, что со всем тем прекрасный человек.. .Кажется, что он меня полюбил..."

Это все из того же путевого письма к Степану Бегичеву, которое поэт начал через три дня после отъезда и писал целых две недели. Обаяние Ермолова несколько ослабло и, кроме панегирика, проявилась та проницательность, которая впоследствии закрепила за ним мнение, как об уме государственном, хотя нынешние дипломаты, с которыми я разговаривал, отказывают ему в дипломатической сноровке, беря, видимо, себе в пример Шеварднадзе и Козырева, гордящихся предательской уступчивостью и разором империи.

Он не только иронизировал.

"...а впрочем в этих тризвездных особах не трудно ошибиться, в глазах у них всякому хорошо, кто им сказками прогоняет скуку; что-то вперед будет! Есть одно обстоятельство, которое покажет, дорожит ли он людьми. Я перед тем, как садиться на лошадь, сказал ему: "Ne nous sacrifiez pas, Excellence, si jamais vous faites la guerre a la Perse". (He обрекайте нас в жертву, ваше превосходительство, если когда-либо будете воевать в Персии). Он рассмеялся и сказал, что это странная мысль. Ничуть не странная! Ему дано право объявлять войну и мир заключать, вдруг ему придет в голову, что наши границы не довольно определены со стороны Персии, и пойдет их расширять по Аракс! А с нами что тогда будет?"

Предчувствие жертвенности становилось навязчивым.

Очень скоро граница будет проходить по реке Аракс. Она и сейчас там, но не между Россией и Ираном. Договариваться об этом будет Грибоедов. И расплачиваться тоже.

Мы уже знаем, что Ермолов вернулся в Тифлис после своей экспедиции против горцев. И, видимо, не с чужих слов сообщал Грибоедов, как тот собирал и в Тифлисе горских князей, а поскольку у чеченцев таковых не было, то, скажем по-современному, и замиренных полевых командиров. Он видел, как они слушают внимательно Ермолова, слова боясь пропустить, "как он пугает грубое воображение слушателей палками, виселицами, всякого рода казнями, пожарами; это на словах, а на деле тоже смиряет оружием ослушников, вешает, жжет их села - что же делать? По законам я не оправдываю иных его самовольных поступков, но вспомни, что он в Азии, - здесь ребенок хватается за нож".

Решительный Ермолов железной рукой усмирял народы Кавказа, которые то и дело восставали. Он считал, что на Востоке признают только грубую силу и вел себя подобно восточному деспоту - вешал в аулах главарей восставших и велел подолгу не снимать с виселиц их трупы ради устрашения остальных, брал заложников-аманатов из каждого племени.

"Я действовал зверской рожей, огромной своей фигурою, которая производила ужасное действие, и широким горлом, так что они убеждались, что не может же человек так сильно кричать, не имея справедливых и основательных причин", - вспоминал он.

Мусульманские владыки приучили горцев к тому, что власти сопутствует ритуальная пышность. Ермолов извлек урок из неверия одного горского властителя в то, что он настоящий начальник, поскольку командир отдельного Грузинского корпуса, ведающий и гражданской частью в Астраханской и Кавказской губерниях, генерал от инфантерии был лично скромен и неприхотлив. На глазах у горцев он стал вести себя так, что быстро превратился в "великодушного и великого повелителя стран между Каспийским и Черным морями", как его стали именовать в официальных бумагах другие восточные повелители

Да и едва ли не все известные русские поэты воспевали его в звучных виршах. "Смирись, Кавказ, идет Ермолов...", "Жизнь чудная его в потомство перейдет, Делами славными она бессмертно дышит". И сам он, памятуя о суворовских и потемкинских традициях, в обращениях к солдатам, "храбрым товарищам", которых не остановят "горы неприступные, пути непроходимые", прибегал к слогу энергичному: "Скажу волю императора, и препятствие исчезнет перед вами".

Вместе с тем горцам внушало уважение и его следование мусульманским обычаям. Не связанный православным браком, он трижды вступал во временный, "кебин-ный", брак с мусульманскими девушками, заключая договоры с их родителями о материальной стороне этого дела. Потом они с прижитыми дочерьми возвращались в горы и выходили замуж снова, а сыновей он забирал и помещал в кадетские корпуса, меняя их звучные мусульманские имена на не менее звучные латинские - Бахтияра на Виктора, Аллахаяра на Севера, Омара на Клавдия. Все они стали хорошими офицерами.

При Ермолове на Кавказе было спокойнее, чем при других наместниках, хотя подспудное бурление продолжалось, чтобы выплеснуться и залить весь край на десятки лет.

"Нет, не при нем здесь быть бунту", - снова пророчествует Грибоедов. Заметьте -"не при нем".

Я помнил, что Грибоедов говорил о чеченцах, но когда? Еле нашел в не датированных "Отдельных заметках". Оказалось, что он интересовался терскими и гребенс-кими казаками, теми самыми, о которых Лев Толстой написал повесть. Они жили здесь лет пятьсот. "В станицах старообрядцы и жены на службе у гребенцев, дети вооружены. От 15 - до 100 лет (Видимо, носят оружие - Д.Ж.). Из 1600 - 1400 служат", делал для себя заметки Грибоедов. "Андреевская (станица)...Жиды, армяне, чеченцы. Там, на базаре, прежде Ермолова выводили на продажу захваченных людей, - нынче самих продавцов вешают".

Захват и продажа людей чеченцами сохранилась до наших дней.

Пожалуй, заметка Грибоедова относится к 1825 году, Есть перекличка с письмом к Бегичеву их станицы Екатерин о градской, в котором он писал, что его "занимает борьба горной и лесной свободы с барабанным просвещением", но "будем вешать и прощать и плюем на историю".

Это уже в адрес Ермолова, который в это время был в походе против чеченцев, поднятых на выступление исступленными призывами грозного воина Бейбулата и "пророка" Махомы из аула Майюртуп. Тогда генералы Греков и Лисаневич собрали около трехсот чеченцев в Герзель-Ауле, лично вели с ними переговоры на чеченском языке (!), не приняв мер предосторожности, и один фанатик зарезал их кинжалом 16 июля 1825 года.

"Но действовать страхом и щедротами можно только до времени; одно строжайшее правосудие мирит покоренные народы с знаменами победителей. Посмотрим, чем кончится поход против чеченцев... Войска точно мало, хороших начальников вовсе нет",-писал он в том же письме, считая, что с успехами в Чечне сопряжена тишина среди других горцев. - "Имя Ермолова еще ужасает; дай Бог, чтобы это очарование не разрушилось. В Чечню! В Чечню! Здесь война особенного рода: главное затруднение - в дебрях и ущельях отыскать неприятеля, отыскавши, истребить его ничего не значит".

Не значит, в смысле не стоит?

Но подрастет новое поколение чеченцев и... кровная месть, освященная адатами будет бередить его душу. Помнится лет тридцать назад я сидел у здания в Ведено, где заседала комиссия по примирению кровников. Я знал, что почтенные старцы заставят давних врагов обменяться рукопожатием. В дверях здания показался один из кровников и что-то сказал. Все засмеялись, а мне объяснили, что именно он произнес:

- Советской власти не будет, я его все равно убью!

Это иллюстрация характера чеченцев, получивших свое прозвание среди русских от старинного, ныне не существующего, аула Чечен. Сами себя они называют "нохчи". Кстати, в старину, когда они еще были малочисленны, территория их проживания ограничивалась горами Ичкерии и верховьями Аргуна, но, как было и с албанцами в Косово, достохвальная плодовитость требовала расширения жизненного пространства.

У царского правительства было несколько положительных опытов со служением чеченцев российскому государству. Достаточно вспомнить Чеченский конно-ирре-гулярный полк, покрывший себя славой в войне с турками 1877-78 гг„ "Дикую" дивизию. В наше время несколько сотен чеченцев полегло при обороне Бреста, груди многих стариков украшены орденами. Герой Сталинграда снайпер Ханпаша Нурадилов уничтожил 920 гитлеровцев.

Но людям, еще не расставшимся с обычаями родового строя, тесны рамки государственности, вступающими в противоречие с местными обычаями. Все они считали в старое время себя узденями, как бы дворянами-однодворцами, и крепостное право у них было немыслимо. Характер не тот.

Волк есть волк. Недаром чеченцы сделали его своей эмблемой, символом. Сколько его не корми...

Все повторяется, все возвращается на круги своя.

Я родился в Грозном на Старых промыслах, где отец мой был главным инженером во второй половине двадцатых годов, знаю всю округу не понаслышке, был свидетелем выселения чеченцев в феврале 1944 года в ауле Гехи, не принимая участия в нем. Я еще только кончал школу, и нас послали на сельхозработы (в феврале?).

Солдаты внутренних войск, оказавшиеся в Чечне под видом маневров, окружили собравшихся на праздник Советской Армии людей, отделили мужчин от женщин, которых послали по домам собирать вещи. Те хватали самое ценное, ковры и тряпки, забывая о пище, да и не знали они, что с ними будет.

Солдаты на новеньких студебеккерах, только что прибывших своим ходом от союзников через Иран, бросали вещи в кузов, сажали туда же детей и женщин, выезжали на майдан и спрашивали:

- Который твой?

Посадив на машины и мужчин, они гнали на станцию Ермоловскую, запирали всех в товарных вагонах и не выпускали недели две... Были трупы, потом ночевки под открытым небом на мерзлой земле Сибири и Казахстана.. .Мы же, школьники, не успевали доить коров, которые ревели от боли, а молоко из сосков хлестало вместе с кровью. Ходил дурацкий слух, что чеченцы приготовили в подарок Гитлеру белого коня и за это поплатились. Для нас, молокососов и того было довольно.

Многое я мог бы порассказать из того, что видел, возвращаясь не раз к месту рождения.

Помню, как ненавидели Ермолова чеченцы и через сто лет после его кончины. Я видел памятник Ермолову в центре Грозного за железной решеткой, опутанной колючей проволокой, на пятидесятом году советской власти. Пьедестал его взрывали несколько раз.

Покорение Кавказа в свое время было вызвано необходимостью защитить коммуникации - дороги в христианскую, братскую, как хотите, назовите, Грузию, от которой осталось бы мокрое место, не попросись она в Российскую империю. И в Армению, естественно, которая помнит, что это Грибоедов способствовал ее национальному возрождению.

Империи нет. Советского Союза нет. Мерзавец Шеварднадзе (вкупе с Горбачевым), подорвав мощь страны, в России не нуждается. Какие теперь дороги, какие коммуникации! Разумный геополитический эгоизм подсказывает, что Чечня - это никому, кроме всяких березовских, не нужный тупик. Угробленные жизни, деньги и репутация, что и требуется врагам России.

Знаменитой по качеству (едва ли не чистый бензин) грозненской нефти, в промышленном значении этого слова, уже давно нет. Нефтепроводы с чеченской плоскости можно перевести чуть севернее. Да и принадлежит ли чеченцам эта плоскость, куда на плодородные земли истребленных Сунженских и терских казаков, живших тут до этого пятьсот лет, большевистская власть переселила детей гор.

Наши - камни!

Наши - кручи! Русь!

Зачем воюешь ты Вековыя высоты?

Досягнешь ли?..

Так говорил Грибоедов от имени горцев. И если он был прав тогда, то теперь тем более.

Если есть надежда на возрождение России, то выход один. Вернуть чеченцев на их исконные земли и предоставить их самим себе. Отделить их от России тройным кордоном, чтобы муха не проскочила.

Но как же быть с большой чеченской диаспорой, которая благодаря взаимовыручке, бесстрашию в криминальных схватках (они еще в ссылке брали банки в конном строю), продажности русских чиновников и превосходному знанию русского языка (хоть в этом ссылка пошла им на пользу) заняла громадное место в нашем бизнесе, банковском деле, вымогательстве и иных махинациях?

Депортировать на родину. Можно с честно нажитыми капиталами. Это гуманнее, чем изоляция в лагерях демократическими Соединенными Штатами во время войны с Японией всех своих граждан японского происхождения.

Я знаю и дурные, и хорошие качества чеченцев, Не современных. Помню обычай "белхи" строить человеку дом всем миром, отчего неустроенных среди чеченцев было мало.

У них уважали старших по возрасту. Помню, мне не было еще и сорока, когда я вошел однажды в учительскую в Ведено. И все встали, смутив меня. Оказалось, они действительно были младше по возрасту. Помню их гостеприимство, когда, несмотря на опасливые предупреждения, скитался в горах один, верхом, желая собрать материал для книги о Кавказской войне и увидеть место, где потерпел поражение известный генерал Воронцов. В договоре на книгу мне отказали, но осталась добрая память о том, как меня выходили чеченцы в красивейшем ауле Дарго, когда, под тяжестью свалившейся с кручи лошади у меня сломалось ребро.

Заслуживает внимания и чувство достоинства, с которым ведут себя чеченцы, подавая пример русским, забывшим, что есть такое понятие, как гордость, не позволяющая сносить откровенные издевательства подобно послушной скотине.

Не уверен, что, оказавшись в суверенном государстве, они поладят друг с другом. Когда в 1956 году чеченцы возвращались из ссылки, каждый торопился попасть на родину, и члены наспех сколоченного чеченского правительства брали взятки за продвижение в очереди. Люди продавали последнее, чтобы заплатить и скорей вернуться. Злоупотребления чеченских предводителей в последнее время по отношению к своим у всех на слуху.

Думается, в чеченском суверенном государстве дележ власти и отсутствие врага, на которого можно обратить свой гнев, вызовет страшную междоусобную резню. Чеченский характер всегда был не сахар, а за последние десять лет жестокость приобрела чудовищные масштабы не только у чеченцев.

Ислам здесь не при чем. Ваххабизм - сектантство позднее, не облагороженное ученостью и традициями, открывающее дорогу проявлениям диких инстинктов и власти заразительного примитивизма.

Дело, скорее, в адатах, потому что шариат исходит из Корана и хадисов, из Божественной справедливости, явленной Пророком.

Не ложится ли вина на все селение, если каждый знает, и женщины, и дети, что в подвалах некоторых домов томятся рабы, которых морят голодом, подвергают издевательствам и пыткам, открыто гонят палками на работ)'? Обычай-адат накладывает печать на уста, но излечима ли уже душа, оскверненная ложью и двойной моралью?

У меня такое впечатление, что разрушаются и сами кровнородственные отношения (тейпы) с их неписаными, но непреложными законами, с обязательной помощью бедствующим, с подчинением хьалханче -предводителю тейпа. Своеобразная вайнах-ская юстиция все больше подменяется мафиозной этикой, если вообще можно говорить о подобной этике.

Любопытно, что общинное землепользование стало разрушаться еще в 17 веке, когда чеченцы отказались от тейповских богов (дела) и восприняли упрощенную версию суннизма как раз ко времени возникновения ваххабизма с его отрицанием достижений мусульманской культуры и сложных религиозных традиций. Не мешало бы вспомнить, что Шамиль был членом своеобразного мусульманского монашеского ордена суфиев-нахшбандистов, как и великие поэты Джами и Навои, и следовал кодексу, заповеданному многими поколениями шейхов-муршидов. Кстати, во время странствий по Кавказу мне по воле мусульманских ученых разрешили посетить у аула Гимры прекрасно содержащиеся пещеры-кельи Гази-Мухаммеда и Шамиля, двух имамов Дагестана и Чечни в 19 веке.

Я столкнулся с подлостью, считающейся у некоторых чеченцев и русских обычным делом, когда умер брат моей жены В его квартире уже расположилась чеченка. При ней был русский участковый милиционер, показавший паспорт, где красовался штемпель ее недавней регистрации с покойным в городе Грозном. Тот в момент бракосочетания, совершенно больной, уже доживал свое в московской постели. У милиционера были рыбьи глаза и ухмылка, не обещающая ничего доброго. Басаев знал милицейские нравы, когда сказал, что может доехать с войском до Москвы - хватило бы денег.

Чего мы лезем наводить порядок куда-то, если сами калеки?

Депортация состоится, если сперва мы справимся с собственными негодяями

А те цинично издеваются над тупостью русских людей по ящику. Народ безмолвствует и переключается сразу на очередное поле чудес из страны дураков. Оппозиционные газеты читают высоколобые импотенты и кухонные нытики, которые все реже отрываются от нагретых табуреток даже в большие коммунистические праздники.

Поэтому вернемся к истории, которая учит... А ничему она никого не учит! Занимательна? На любителя...

ОТ ТИФЛИСА ДО ТАВРИЗА

Грибоедов оформил свои путевые заметки в виде не отосланных писем Степану Бегичеву, начав их 29 января 1819 года.

Уже первые встреченные развалины и пристроенный к ним караван-сарай удивили Грибоедова чувством гармонии, которым обладали восточные строители. Он мерил шагами ширину арок полуразрушенного древнего моста через незначительную речку, удивлялся, что "на Куре, древней Цирусе Страбона, нет ничего подобного этому". Он был еще нетверд в персидских исторических реалиях, а то бы догадался, что царь Кир в Иране и по сию пору зовется Курошем (в Европе всегда писался, как Cyrus). Вот тебе и Кура, вот и то, что русские называют "Красным мостом", который, как он решает, в конце концов, построен одним из Сефевидов, любителей прекрасного.

И хотя он уверяет, что книги в чемоданах не разрезаны, скала с уступами напоминает ему описание той, к которой примыкают развалины Персеполя.

В караване у них 25 человек, множество вьючных лошадей. Народ веселый, и когда Александр Сергеевич поет французский куплет или русскую плясовую песню, ему вторят даже азиатские толмачи. Согреваются от зимнего холода, пуская борзых за зайцем, и секретарь миссии на новом, только что купленном жеребце, гоняет по кручам, сломя голову.

Глава миссии Симон Мазарович тоже весел и ...уважителен. Как и молодые коллеги, он спит без задних ног на нарах, к которым примыкают стойла для лошадей, в придорожных хижинах, а то и под открытым небом насаживает на лучину кусочки сырого мяса, чтобы сделать себе над костром кебаб.

Представление о персидском городе Грибоедов получил в Эривани, откуда были видны синие вершины Арарата. Местный правитель-сардар Хусейн-хан оплошал -послал встречать миссию не на ту дорогу, но потом все утряслось. Слуги внесли стулья в дом, что было исключительной привилегией русских. Грибоедов отметил:

"Англичане смиренно сгибают колена и садятся на пол, как Бог велит, и разутые, а мы, на возвышенных седалищах, беззаботно, толстыми подошвами нашими топчем персидские многоценные ковры. Ермолову обязаны его соотчичи той степенью уважения, на которой они справедливо удерживаются в здешнем народе".

Про ермоловские привилегии в Иране ныне никто не помнит. Действительно испытываешь странное чувство, когда при входе в учреждение приходится разуваться, идти в носках по коврам сомнительной свежести, а потом подпихивать под себя ноги, негнущиеся за отсутствием привычки с детства, но, слава Богу, где часто появляются представители той части человечества, которая предпочитает стулья, там порядки меняются.

Миссия побывала в разных зданиях, украшенных традиционно: лепные потолки, тьма разноцветной слюды в окнах, иногда стены и потолок - "хаос из зеркальных кусков", резные двери, камины, жаровни, кальяны, дорогие ковры на полу. У сардара на стенах картины - подвиги Рустама, героя "Шахнаме" Фирдоуси, которого Малькольм "вклеил" в свою "The History of Percia", явно читанную Грибоедовым. С Хусейн-ханом Каджаром, третьим человеком в государстве, говорили о походе Ермолова в Чечню и поездке государя Александра Павловича в Вену, которую сардар назвал Венецией.

Тут же совал во все свой нос некий англичанин, которому бы работать веслами на Темзе, - "здесь он переводит альбионское строевое учение на фарсийский, который для этого довольно плохо знает".

Мы знаем, сколь зорок и ядовит был автор "Горя от ума" в отношении общественных пороков своего отечества, и свежему глазу бросались в глаза и прилипчивость англичан, и то, что "польза сардаря не есть польза общая". Порой он разражается монологом совсем в духе Чацкого:

"Рабы, мой любезный! И поделом им! Смеют ли они осуждать верховного их обладателя9 Кто их боится? У них и историки панегиристы. И эта лестница слепого рабства и слепой власти здесь беспрерывно восходит до бега, хана, беглер-бега и кай-макама и таким образом выше и выше.,. В Европе, даже и в тех народах, которые еще не добыли себе конституции (в России - Д.Ж.), общее мнение по крайней мере требует суда виноватому, который всегда наряжают. Криво ли, прямо судят, иногда не как хотят, а как велят, - подсудимый хоть имеет право предлагать свое оправдание. Всего несколько суток, как я переступил границу, и еще не в настоящей Персии, а имел случай видеть уже не один самовольный поступок".

Может быть, он написал это, увидев, как били по пяткам областного начальника, невзирая на тридцатилетнюю службу, седую голову и Коран в руках. Кстати, это популярное на Востоке наказание, как и правеж на Руси или дутая отсидка за воровство в особо крупных размерах в России гусинских, не считалось позорным. Технически оно осуществлялось так: приносили фелек, то есть деревянный шест с двумя веревочными петлями одна рядом с другой, продевали в них ноги провинившегося, задирали вверх, и два молодца обрабатывали толстыми палками подошвы ног несчастного, который лежал на спине.

ОТ ТАВРИЗА ДО ТЕГЕРАНА

Тавриз оглушил Грибоедова ишачьим ревом, верблюжьим храпом, базарным гомоном на узких кривых улицах. У глиняной цитадели миссию торжественно встречал каймакам Мирза Абуль-Касим, управляющий делами наследника престола, умнейший человек, который, по словам британского поверенного в делах, мог бы занять министерский пост в любом европейском государстве, и его побаивался сам шах Фатх Али.

Обед в английской резиденции, данный в честь русской миссии и английского полковника, выдававшего себя за простого путешественника, сэра Роберта Портера -ростбиф и темный эль, белоснежное столовое белье, размеренные движения дворецкого, руководившего бесшумными исчерна загорелыми индийскими слугами - разнежил молодого дипломата, прокопченного в топившихся по черному хижинах и у походных костров. Он поделился с сэром Робертом, женатого, кстати, на русской княжне Щербатовой, своими соображениями по поводу книги Томаса Мора, которую как раз читал, но, глядя, в наморщенный лоб англичанина, тотчас перевел разговор на британские и русские сношения с Персией.

Англичане говорили о том. что Тавриз, во времена шаха Аббаса процветающий полумиллионный город, ныне насчитывает все тысяч тридцать жителей и мало благоустроенных домов. Он пострадал от частых землетрясений и войн, восемь раз подвергался разграблению при нашествиях турок и во время междоусобных схваток.

Однако за последующее десятилетие Тавриз, столица иранского Азербайджана и вотчина наследника персидского престола, вырос на глазах Грибоедова втрое. Были построены укрепления, бастионы, стены протяженностью верст в пять с башнями и и двенадцатью воротами

Ворота на ночь закрывались, и к утру у них скапливались караваны верблюдов и великое множество ослов с продуктами. Когда людей впускали в город, они ехали по узким улицам вдоль ломов с глухими стенами, окнами во двор, мимо низких дверей в стенах. На плоских крышах одноэтажных домов еще спали люди, если позволяла погода.

Вскоре в Тавриз приехал шах-заде или принц крови, наследник престола Аббас-Мирза, красивый и умный молодой человек, с которым Грибоедову предстояло еще вести словесные баталии, а теперь миссию удостоили церемониального приема во дворце, обещали содействие, дали славных лошадей, и началось путешествие в Тегеран, занявшее более десяти дней.

Миссия ехала по заснеженной февральской равнине с горами в отдалении, видела тьму лисиц. На четвертый день слева показались отроги хребта Эльборз и город Мияне, славившийся ядовитыми клопами, которые кусали только иностранцев. После Занджана с запомнившейся четырехугольной башней для гарема, треугольника для евнухов открылась Султания, летняя резиденция шаха.

Грибоедов назвал следующий по пути город Казвин "метрополией поэтов и ученых", впервые увидел фисташковые деревья, услышал, как хозяин дома, где они остановились, не ведая, что иностранец может знать фарси, жаловался Аллаху на Кад-жаров. Кстати, если верить Бегичеву, он прочел всех персидских поэтов и даже пытался сам писать стихи на фарси.

Впрочем, его уже не занимают мечети и прочие "остатки древнего великолепия", зато в славное утро трогает, как мальчик плачет - его осел упрямится и не трогается с места.

Дальнейшие переходы похожи на прогулки. Слева снежные горы, на дорогах полно людей, встречаются веселящиеся компании. Горы уклоняются вкось и назад, и, как я понимаю, миссия оказывается севернее развалин древнего города Рэя, который Грибоедов считал библейскими Рагами Мидийскими, у Казвинских ворот Тегерана, у арки с башенками по бокам, облицованными изразцами с причудливым орнаментом, выложенных изразцами, у стены с башнями.

И потянулись меж лысых каменистых холмов пыльные улицы с приземистыми строениями вдоль русел весенних потоков, обрамленных могучими платанами.

Городок был древний, существовавший еще с домусульманских времен и вчитавшийся сельскохозяйственным пригородом Рэя, одной из разрушенных монголами столиц Ирана. Он и при Грибоедове насчитывал всего тысяч двадцать жителей и напоминал скопище деревень, по сравнению с древними городами Ирана. Но за предшествовавший век в районе Арка, цитадели, построенной афганцами, волею Карим-хана Зенда появилось несколько укреплений и солидных зданий, поскольку тот одно время намеревался сделать Тегеран своей столицей, но по политическим причинам предпочел ему Шираз.

Столицей Тегеран объявил в 1795 году кастрат Ага-Мухаммед, приконченный вскоре приближенными во время его похода на Кавказ, но его наследник шах Фатх-Али, переживший Грибоедова, уже возводил стены города, дворец Полистан, Шахскую мечеть и другие здания, включая квартал, котором селили иностранцев. Дипломатическим монастырем, назвал Грибоедов это скопище зданий, лишенных элементарных удобств и даже отдаленно не напоминавших петербургские и московские особняки.

"Наш дом", - неожиданно записал он, прибыв на место и устало опустившись в привезенное кресло.

"НАШ ДОМ"

Миссия нанесла визит садр-азаму или первому министру, ветхому старичку Мирзе-Шафи.

Поспели как раз к новому году - ноурузу, который здесь издревле отмечается в марте. По знаку астронома громыхнула пушка, все стали обмениваться подарками.

Рассматривая старинные рисунки, можно представить себе, по каким улицам ехали Мазарович, Грибоедов и Амбургер, подобно "революционным офицерам" (откуда такое сравнение?) с церемониймейстером впереди, под какими арками, по каким площадям и осененным чинарами улицам, разноцветно украшенным, заполненным людьми в праздничной одежде, пестрой и разнообразной. В Тегеран прибыли с новогодними подарками шаху представители множества иранских племен.

Все пели и плясали под свою непривычную для европейского уха музыку.

Русские дипломаты увидели две мечети, у одной из которых, новой, был позолоченный купол, и свернули налево, в ворота и крытую улицу, базарную, наверное, с ее высокими сводчатыми кирпичными потолками, и перед ними открылась залитая солнцем просторная площадь с огромными пушками и фальконетами на помостах. Праздник и здесь набрал силу, веселье било через край...

Потом они оказались в комнате возле тронной залы Гулистана. Туда же привели англичан. За окном суетились чиновники в богатых шалевых платьях и высоких остроконечных папахах.

И вот двери распахиваются. Виден трон. Перед троном - бассейн с фонтанами, заставленный по краям вазами с искусственными цветами, которые в этом краю цветов предпочитают в домах живым и по сию пору.

Гостей разводят по местам в тронном зале. Фальконеты дают три залпа. Появляются сыновья повелителя - "шах-зады", большие и малые. Потом сам шах Фатх Али, в богатом убранстве и... с лорнетом.

Грибоедов с любопытством разглядывал восточного повелителя, особо отметив в записной книжке длиннейшую бороду шаха. У персов длинная борода считалась признаком красоты. В свое время шах передал Ермолову подарок для императора Александра Павловича - свой портрет, на котором художник, наплевав на сходство, добивался, чтобы борода была длиннее, чем у оригинала. Черноты бороды добивались болезнен-ным облепливанием ее тестом из листьев различных растений, включая индиго.

Дальше в конспективной записи Грибоедова числятся муллы, стихи, трубы британский гимн "God save the king", исполнявшийся персами за неимением своего, трубы, слон, деньги, представления, телодвижения шаха и его уход на празднование в гареме.

И собственная ночевка в "дипломатическом монастыре", островке скуки и тоски, которая усугублялась доносившимся туда веселым шумом чужого праздника.

ПУТЕШЕСТВИЕ С ШАХОМ

Это было в марте. За четыре месяца, самых приятных, не очень жарких в Тегеране, Грибоедовым не написано (или не сохранилось) ни одного письма, не сделано ни одной заметки. Предполагается, что шах "оказал миссии пышный прием". Но одно уж можно сказать наверняка - времени поэт даром не терял, знакомился с Тегераном и его окрестностями и совершенствовался в языке фарси, хотя в последнем, еще мар товском, очень коротком письме к П.А.Катенину он пожаловался:

"Смертная лень и скука, ни за что приняться не хочется".

Но, как выяснилось позже, он все-таки принялся за одно очень важное дело...

Сам шах Фатх-Али, погруженный в гаремные интриги, мало вникал в дела государственные, а иностранные полностью передоверил своему наследнику умному и более просвещенному Аббасу-Мирзе, который с собственным гаремом и двором обитал в Тавризе.

В июле шах со всеми своими женами, детьми, придворными и тем, что можно было бы назвать гвардией, перекочевывал в более прохладную летнюю резиденцию Султанию. Путь через нее вел в Тавриз, куда засобирался и Грибоедов, который вдруг как бы проснулся от спячки и 8 июля стал снова делать путевые заметки, а потом и писать подробные отчеты поверенному в русских делах Мазаровичу, остававшемуся в Тегеране.

Он не спал всю ночь, руководя сборами. Целая толпа женщин помогала укладывать вещи, сбросив хиджабы, раскрывшись напоследях. Он подумал, что, как и тифлисские женщины, они кладут слишком много румян, слишком чернят брови, не осознавая своей естественной красоты. От зноя лица были в грязных потеках.

Ему вспомнился рассказ Ермолова, как во время своего посольства в Иран тот с другими русскими офицерами разглядывали в зрительную трубку женщин в гареме, и как пришел евнух и спросил, зачем смотрят. Ему ответили вразумительно - смотрят, чтобы видеть.

Утром он нанес прощальный визит первому министру. Божий одуванчик сидел в холодке и на хорошем французском жаловался, что ему, в его-то лета, придется по ночам ехать в Султанию с шахом целую неделю, вспомнил о фельдмаршале Румянцеве, в ставке которого бывал в молодости.

Дело стало за вьюками, выступили в самый полдневный жар. Бесплодная, тощая равнина в окрестностях Тегерана лишь изредка оживлялась садами. Из-за гор выглядывало снежное чело Дамаванда. Вдоль гор доехали до Кенда, где Грибоедов с видимым удовольствием записал:

"Тьма разнообразных дерев, черешен, шелковиц, орешников грецких, абрикосов и проч. Роскошествуем в свежей квартире под пологом, объедаемся фруктами".

Ехали ночами, отдыхали днем, еле находя укрытие от страшного знойного вет¬ра. Под утро как-то, блуждая во тьме среди верблюдов, лошаков, коней, сошлись с кавалькадой - шах, за ним целая толпа его сыновей, шахов-заде, потом свита.

-Откуда эти господа? - спросил шах.

-Со страхом повергаюсь в прах перед Вашим Величеством, - блеснул знанием

фарси Александр Сергеевич.

-Усердие всегда водит вас истинным путем.

Край был плодородный и ухоженный - поля в хлебах. У Казвина и ночью стояла такая жара, что Грибоедов все с себя скинул и мчался во весь опор.

Вокруг полуразрушенного дворца раскинулся стан шаха. Был устроен праздник-байрам. Несмотря на жару, сарбазы шли нестройными рядами перед шахом и красным знаменем под несусветный шум, создаваемый барабанами, трубами, дудочками. "Что делает эффект на параде, не всегда еще полезно в деле, в сражении", - заметил Грибо¬едов, забившийся в шахскую, устланную коврами палатку, которую снаружи обильно поливали водой.

Явился шах и любезно расспрашивал о русских увеселениях, маскарадах, теат¬рах, поглаживая длинную бороду. Грибоедов считал, что умному наследнику шаха не мешало бы совершить поездку в Петербург, ко двору государя Александра Павловича, увидеть своими глазами мощь и великолепие империи, что могло бы изменит многое в отношениях Ирана и России к лучшему. Шах только "томошился", суетливо ерзал на своей подушке, но сказал нечто, давшее основание Грибоедову записать после бесе¬ды: "Шах дарит государю Аббас-Мирзу".

У его собственной палатки с утра до вечера стоял дервиш с посохом и в узкой войлочной шляпе, кланялся на восток и произносил: "Ей, Али!", поворачивался в дру¬гую сторону - "Имам Реза!"

Приходил пожилой придворный поэт Фатх-Али-хан, приятный лицом и манера¬ми, и тихим голосом рассказывал, как шах за удачную касыду положил ему в рот горсть бриллиантов.

В это верилось с трудом, поскольку в тот же день судачили.

- Юсуф-хан Спадар делал учение с пальбой. Шах призвал его к себе. "Почему стре¬ляли вчера?" "Для обучения войск, ваше величество". "Сколько это стоило?" "Две тысячи туманов из моих собственных". "Платите столько же за то, что палили без спросу".

Грибоедов не преувеличивал.

О шахе Фатх-Али Каджаре другие русские путешественники рассказывали, как о жадном ничтожестве. Как-то на дороге он нашел мелкую медную монету - шай. Ска¬зав, что это к счастью, он велел купить на нее кисть винограда, и давал каждую ягоду вельможам за большую цену. На охоте, когда выгоняли на него дичь, он говорил кому-нибудь из свиты, что хочет выстрелить на его счастье. Дичь падала, и вельможа клал в заложенную шахом за спину руку порядочную сумму. Уверяют, что шах так напрактиковался, что мог по весу определить, сколько туманов ему положили в руку.

У персов было своеобразное имущественное устройство - все области, войска, доходы делились на собственность шаха, его потомства, ханов и прочих, государствен¬ной же казны не существовало. Персия застряла в средневековье, и порядки в ней кое в чем напоминали современные российские, при которых в казне меньше денег, чем долгов у государства, а наворованные и припрятанные за границей средства олигар¬хов и чиновников превышают казну и долги вместе взятые.

Грибоедов вспоминал разговоры с Ермоловым. Тот чеканил свои фразы несколько старомодно:

- Персия есть страна не довольно населенная. В соразмерность пространства зем¬ли обработанной мало. Возвратиться к плодородию она может при размножении народа трудолюбивого и усилиях постоянных. В Персии образа правления определенного нет. В руках шаха власть беспредельная. Священнослужители не пользуются уважением у шаха, а у нынешнего господствующая страсть собирать сокровища, и народ обременять чрезмерными налогами. Грабительство приведено в систему, и без денег и подарков ни милости шаха, ни покровительства вельмож, ниже уважения между равными сыскать невозможно. Вера самая не только не налагает обуздания на преступные страсти, но часто искусным толкованием получает направление, льстящее порокам. А народ, покор¬ный, терпеливый, воздержанный, терпеливо приемлет новые установления. Ермолов оживился при этой мысли и продолжал.

- Если будет шах, который, при необузданности самовластия, употребит его для ограждения жизни и собственности подданных справедливыми законами, то станет боготворим. Но властители не захотят лишаться свободы самовластия.

Однако, почувствовав, что ступил за черту опасных обобщений и уподобился тем, кто в России напрасно ждал реформ, которые бы смягчили самовластье, генерал перешел на темы военные, говорил об успехах наследника Аббаса-Мирзы, заботивше¬гося об артиллерии, учреждавшего заводы и крепости по образцу европейских, стре¬мившегося создать регулярную армию, выпестовать из сарбазов настоящих солдат и дать им в командиры не только недорослей знатного происхождения.

- В Персии, - продолжал Ермолов, - почти каждый поселянин с ребячества при-обыкает к оружию, а потому каждый поступает на службу хорошим стрелком. Труды переносят терпеливо, в пище чрезвычайно умерены, удобны к движениям необычай¬но скорым, и в короткое время Персия может иметь пехоту, которая станет наряду с лучшими в Европе. Англичане употребляют всевозможные усилия противопоставить могуществу нашему в сей стране все препятствия. Деньги, расточаемые ими в мини¬стерстве и всем приближенным шаха, не допустят искреннего сближения Персии с Россиею. Никогда!!!

Еще несколько дней и перед Грибоедовым показалась живописная долина, Сул-тания и море палаток перед ней. Десять тысяч сарбазов готовились к походу на турок. В заброшенной мечети он увидел на стене стихи: "Да погубит Аллах того, кто выдумал сарбазов, а особенно..." Боясь соглядатаев, не раз перерывавших его бумаги, Грибоедов закончил так: "(sic). Пословица о Каджарах". Можно только догадываться, сколь нелестно отозвались о шахе его подданные.

Через месяц в записной книжке появилось обобщение: "В деспотическом прав¬лении старшие всех подлее".

"ГОЛОВУ МОЮ ПОЛОЖУ ЗА НЕСЧАСТНЫХ МОИХ СООТЕЧЕСТВЕННИКОВ"

В Султании за Грибоедовым приглядывали так же тщательно, как и в Тегеране. И тут можно найти не очень убедительное объяснение четырехмесячного воздержания от письменного доказательства дела, которое он считал для себя очень важным.

Сколько бы он не ссылался на свою лень, в нем крепло убеждение, что изучать свет (или мир, как его называл Лев Толстой) в качестве простого зрителя нелепо. Что пользы от наблюдений, если ты не участвуешь в делах лично?

У шаха был "русский батальон", сформированный из солдат, которые либо попали в плен во время военных действий и были соблазнены посулами, либо дезертировали из своих частей, совершив такие поступки, что без серьезного наказания не обошлось бы. Служили там и польские солдаты и даже офицеры, не питавшие к России особой любви. Однако командовал батальоном не офицер, а беглый вахмистр Самсон Яковлевич Макинцев или Самсон-хан, давно прижившийся в Персии, женатый на ассирийке, обзаведшийся хозяйством не хуже ханского и чернявыми чадами.

По Гулистанскому трактату русскому поверенному в делах надлежало бы возвращать в Россию пленных и дезертиров. Мазарович уклонялся от этой щекотливой обязанности.

Еще в Тегеране при всяком удобном случае секретарь миссии встречался на улице с солдатами батальона и говорил им, что они поступили подло, изменив присяге и отечеству, убеждал их вернуться на родину самыми трогательными словами. Солдаты лучшей в персидской армии части в свободное от службы время крепко пили, чтобы заглушить тоску по родине, но они все же спрашивали, не накажут ли их по возвращении. Грибоедов отвечал, что ручаться не может, но сделает все, что в его силах, чтобы их радушно приняли и устроили на кавказской земле в качестве свободных землепашцев. Тут он надеялся на Ермолова.

Его уговоры имели успех еще и потому, что, во-первых, в батальоне уже год, как не платили жалования, а во вторых, знавшие Грибоедова отмечали его "удивительную, необыкновенную, почти невероятную способность привлекать к себе людей, заставлять их любить себя".

Прежде, чем попасть в батальон, некоторые испытали рабскую долю, их продавали, мыкали по всему Востоку. Жизнь одного сарбаза, Вагина, поэт даже записал. Тот был подарен черному магу неизвестной веры, чародею, который запирался у себя, делал вощеного человечка и перерубал его надвое, произнося заклятия. Так он в сорок дней будто бы доставил голову Цицианова. Колдовал он, пока его в Багдаде не казнили.

Склоняли русских военнопленных к невозвращению Самсон-хан со своим окружением и английский инструктор батальона капитан артиллерии Эдуард Уиллок, которые подкупали солдат, арестовывали и подбрасывали Грибоедову письма с угрозами. Однако список тех, кого убедил Грибоедов, рос. В Тавризе их уже было, по некоторым источникам, более двухсот пятидесяти.

"Этот Уиллок был то ли братом, то ли однофамильцем Генри Уиллока, дипломата и представителя Ост-Индской компании, выплачивавшей ежегодно персидскому двору 800 тысяч рублей серебром. Позже тот станет одним из директоров компании и будет на подозрении у наших исследователей, как заказчик тегеранской трагедии.

Впрочем, настроение Грибоедова лучше всего передает короткая запись, сделанная им в то время:

"Хлопоты за пленных. Бешенство и печаль.... Голову мою положу за несчастных соотечественников... 4-м человекам руки переломали, 60 захватили".

Дело решал наследный принц шах-заде наиб-султан Аббас-Мирза. Секретарь миссии приводил к нему человек по семьдесят солдат, но Аббас-Мирза говорил с ними поодиночке, с глазу на глаз, пытался подкупить, и лишь один согласился продолжать служить в батальоне, но потом и он бросился Грибоедову в ноги.

- Рубите на куски, вашбродь, бес попутал. От своих отсунули, я и обеспамятствовал, сам не знаю как.

Свою беседу с наследником Грибоедов запротоколировал 30 августа 1819 года, и в сокращенном виде она выглядит так:

- Зачем вы не делаете, как другие чиновники русские, которые сюда приезжали?- спросил Аббас-Мирза. - Они мне просто объявляли свои порученности.

- Мы поступаем по трактату, - ответил Грибоедов,подразумевая Гулистанский договор. - Он подписан вашим родителем...

- Видите ли этот водоем? Он полон и ущерб ему не велик, если разольют из него несколько капель. Так и мои русские для России.

- Но если бы эти капли могли желать возвратиться в бассейн, зачем им мешать?

- Я не мешаю русским.

- Их запирают, мучат, до нас не допускают.

- Пусть мне скажут, и я желающих возвращу вам, - предложил принц.

- Ваше высочество, но ваши чиновники и тех, кто твердо решился, приманивают в свои сети, обещают золото, подкидывают письма.

- Неправда. Вы бунтуете мой народ, а у меня все поступают порядочно.

-Угодно вашему высочеству видеть? Я подметные письма ваших чиновников имею при себе.

- Это не тайна, это было сделано по моему поручению.

- Очень жаль. А наша неправда, в чем она? - спросил Грибоедов.

- Вы даете деньги, нашептываете всякие небылицы.

- Спросите, дали ли мы хоть червонец этим людям, - возразил Грибоедов. - И нашептывать не можем. Всюду караулы, которые нас взаперти держат.

- Почему вы не ведете себя, как англичане? Они тихи, смирны. Я ими очень доволен.

- Англичане нам не в пример.. .Ваше высочество, позвольте мне подойти к солдатам, чтобы я слышал, как ваши чиновники их расспрашивают.

- Мои чиновники свое дело знают.

- Но делают его нечисто. Проповедовали им разврат. Девками и пьянством их обольщали, когда же мы подошли, убежали со стыдом. Нам не позволено было ехать на майдан и отобрать просящихся идти в отечество. Из батальона не приведены люди, которые были захвачены по выходе из моей квартиры, Имена их у меня записаны, они объявили желание быть посланными в Россию.

Наследник сдался и повелел семидесяти приведенным Грибоедовым солдатам, чтобы они верою и правдою служили своему государю, как служили ему. Он выразил заботу об их будущности. Тогда Грибоедов напомнил ему, что солдатам давно не платили жалованья, и просил выдать им, сколько следует.

- Нет, нет, нет! - запротестовал наследник престола. - Раз они меня покидают, пусть платит Мазарович.

- Поверенный в делах ваш долг заплатит, - сказал Грибоедов, - но я ожидаю, что ваше высочество сдержит слово и велит привести прочих солдат, желающих идти в родину. Список я имел честь вам подать. И тут случился скандал.

Принц позвал бывшего вахмистра Самсона Макинцева.

Реакция Грибоедова была мгновенной..

- Как вы вообще можете иметь этого шельму в своем окружении! Стыдно! И еще стыднее показывать его благородному русскому офицеру! И что бы, ваше высочество, сказали вы, если бы наш государь прислал сюда на переговоры беглого из Персии армянина!

- Он мой нукер, - возразил принц.

- Да будь он хоть вашим генералом, для меня он подлец, каналья...

Слово за слово, и началась такая перепалка, что принц больше не захотел иметь с Грибоедовым дела.

Но прошли годы, и пришлось...

ЧЕРЕЗ ГОРЫ

4 сентября Грибоедов во главе партии в 168 человек вышел из ворот Тавриза и направился в сторону Нахичевани. Шли ущельями, горными тропами и с высокой горы увидели серые воды громадного соленого озера Урмии.

На третий день партия к вечеру добралась до города Маранда. Там ее уже ждали не с добром.

Грибоедов писал оттуда Мазаровичу, что пристав-мехмендар Мухаммед-бек, согласно указу начальства, контрибуцию с местных жителей собирал, но почти все присваивал, держа солдат впроголодь, А когда один больной отстал, и Грибоедов попросил мула, чтобы привезти его пристав возразил:

-Боже меня сохрани! Если я буду вам помогать подбирать ваших отставших

людей, шах-заде мне голову отрубит!

Грибоедов дал себе слово по прибытии на границу выпороть его и продолжал трогательно заботиться о больных и отставших. В Нахичевани их встретили и того хуже. Персы задирали нос, армяне же подпаивали солдат, и показалось Грибоедову, что это неспроста

Он построил солдат и сказал, что если хоть кто-нибудь хлебнет каплю водки, он всех свяжет и передаст персидскому правительству. На другой день никто на базар за водкой не отпрашивался.

Перед Карабахом, который славился разбойным людом он велел сделать железные наконечники для полсотни пик. Попался по пути армянский караван, шедший в Тавриз. Грибоедов попросил отвезти письмо Мазаровичу, и за этот пустяк с него запросили стоимость 50 телят. Он записал имя армянина в журнал и разразился негодованием на бумаге.

"Что за подлое отродье эти армяне! Никто из них и знать меня не хотел, а при этом всегда на ухо шепчут, что мы их будущие покровители. Хороши протеже! Они продают нас тем самым персам, которые готовы их распинать и варить под любым соусом, еще недавно они сожгли двоих армян в Нахичевани".

И тем не менее, потом Грибоедов способствовал восстановлению армянской государственности.

Из Маранда выступили вечером. До ближайшего русского поста оставалось часов десять ходу.

"Шум, брань, деньги. Отправляемся; камнями в нас швыряют, трех человек зашибли!" - записал Грибоедов.

Когда встретилась каменистая плоскость, солдаты запели: "Как за реченькой сло-бодушка..." Потом разохотились, спели ладно "Не одна-то во поле дороженька..." и строевую "Солдатская душечка, задушевный друг".

- Спевались ли вы в батальоне? - спросил он солдат.

- Какие, ваше благородие, песни? - ответил один. - Бывало, пьяные без голоса, трезвые о России тужат...

Грибоедов вспомнил, как служил в кавалерии в Бресте Литовском, песни солдатские, Степана Бегичева, друга задушевного с тех самых пор, и невольно слезы накатились на глаза.

Успокоился он только у какого-то разрушенного караван-сарая. Приписал в своем дневнике- "Разнообразные группы моего племени, я Авраам".

На следующее утро племя достигло русской заставы в Гергерах, где через десять лет случится печальная встреча Пушкина с изувеченным телом Грибоедова...

Ощущение значительности своего библейского поступка и своей личности не покидало его, как бы трудно ему ни бывало.

Потом Степан Бегичев рассказывал об этом его ощущении: "Однажды сказал он мне, что ему давно входит в голову мысль явиться в Персию пророком и сделать там совершенное преобразование, я улыбнулся и отвечал: "Бред поэта, любезный друг", - "Ты смеешься, - сказал он, - но ты не имеешь понятия о восприимчивости и пламенном воображении азиатцев. Магомет успел, отчего же я не успею?" И тут он заговорил таким вдохновенным языком, что я и начинал верить возможности осуществить эту мысль".

Скажут, эка хватил. Может быть, и жизнью своей за эту гордыню поплатился.

Но посмотрим, какие подобрал о нем слова декабрист Петр Бестужев, пытавшийся определить, что же такое Грибоедов.

"Единственный человек сей кажется выше всякой критики, и жало клеветы притупляется на нем. Ум от природы обильный, обогащенный глубокими познаниями, жажда к коим и теперь не оставляет его, душа, чувствительная ко всему высокому, благородному, геройскому...Одним словом, Грибоедов - один из тех людей, на кого бестрепетно указал бы я, ежели б из урны жребия народов какое-нибудь благодетельное существо выдернуло билет, не увенчанный короною, для начертания необходимых преобразований.. "

О секретарях обкомов, которые позволили выморить полцарства ради короны, то и дело падавшей с пьяной головы, такого не скажет никто.

Ермолов уже знал, что Грибоедов возвращается в Тифлис, и распорядился, чтобы партию хорошо встретили и помогли устроиться (солдат, к их сожалению, вернули в армию), но сам он в это время был в Чечне, куда поехал и Грибоедов, чтобы отчитаться и получить инструкции.

Генерал обласкал его, представил к награде, но в столице решили, что дипломатическому чиновнику так поступать не следовало.

"ГОРЕ ОТ УМА"

Надо было возвращаться к месту службы, в Тавриз, где, кроме неприятностей, его не ждало ничего. Однако все пока обошлось, и даже созрело нечто, вписавшее его имя в историю русской культуры аршинными буквами.

На этот раз он ехал в Персию в январе 1820 года через Эчмиадзин, древний армянский религиозный центр, где армянский католикос жаловался ему на притеснения и сравнил эту святыню с розой между терниями.

В Тавризе он продолжал заниматься восточной историей и практиковать фарси, но пригодились и другие языки. Кроме русской миссии, там была английская, итальянцы, французы. Он увлекся "резвой, милой" де ля Фоссе и подружился с мадам ле Мариньер, которая занималась естественной историей, служила при дворе сестры Наполеона, играла в любительских спектаклях вместе с мадам де Сталь, а теперь воспитывала детей Аббаса-Мирзы. Ради поддержания светской жизни он и свой дом расширил и обустроил так, что загляденье было.

Но ни занятия, ни служба, ни прогулки, ни карты, ни светские беседы не могли изгнать из головы замысел, который страшил своей грандиозностью, притягивал к письменному столу и отталкивал, пока 17 ноября Грибоедов не увидел сон, который показался ему настолько вещим, что он рассказал о нем в письме неизвестной, увиденной им в этом сне. Сильным и неостывшим чувством к ней дышит сохранившийся черновик письма. Может быть, тем самым, от которого Грибоедов "чернее угля выгорел", как признался он однажды

"Первое ваше слово: вы ли это, Александр Сергеевич? Как переменились! Узнать нельзя. Пойдемте со мною; увлекли далеко от посторонних в уединенную длинную боковую комнату, к широкому окошку, головой прислонились к моей щеке, щека у меня разгорелась, и подивитесь! вам труда стоило, нагибались, чтобы коснуться моего лица, а я, кажется, всегда был выше вас гораздо Но во сне величины искажаются, а все это сон, не забудьте.

Тут вы долго приставали ко мне с вопросами, написал ли я что-нибудь для вас? -Вынудили у меня признание, что я давно отшатнулся, отложился от всякого письма, охоты нет, ума нет - вы досадовали. - Дайте мне обещание, что напишете. - Что же вам угодно? - Сами знаете. - Когда же должно быть готово?- Через год непременно.-Обязываюсь. - Через год, клятву дайте... И я дал ее с трепетом. В эту минуту малорослый человек, в близком от нас расстоянии, но которого я давно слепой, недовидел, внятно произнес эти слова: лень губит всякий талант..."

Малорослым человеком оказался его старый друг Катенин.

Теперь мы знаем, что речь во сне шла о "Горе от ума". Есть что-то мистическое в том, что гениальный замысел родился в Персии, которой суждено было похоронить другие, возможно, великие замыслы. Или это уже определено свыше для некоторых гениев - Россия лучше видится из "далека".

Грибоедов проснулся и уже не мог уснуть. "Встал, вышел освежиться. Чудное небо! Нигде звезды не светят так ярко, как в этой скучной Персии! Муэдзин с высоты минарета звонким голосом возвещал ранний час молитвы, ему вторили со всех мечетей, наконец, ветер подул сильнее, ночная стужа развеяла мое беспамятство, затеплил свечку в моей храмине, сажусь писать и живо помню мое обещание; во сне Дано, наяву исполнится".

Это было в ноябре 1820 года, а через год, разочаровавшись в Мазаровиче, который вместе со своими братьями пользовался службой для торговых сделок и пресмыкался перед персами, Грибоедов уже просил уволить его от службы в миссии. По дороге в Тифлис он сломал руку, и лечение стало еще одной причиной задержки его в Грузии, где он стал дипломатическим секретарем при Ермолове.

Вскоре туда же приехал Вильгельм Кюхельбекер. Грибоедов увлек друга художественными красотами Библии, знакомил с мифами и легендами Востока и, главное, читал ему каждое только что написанное явление "Горя от ума".

Кюхельбекер уехал, и Грибоедов написал ему: "Теперь в поэтических занятиях моих доверяюсь одним стенам. Им кое-что читаю свое или чужое а людям - ничего; некому"! Настроение было Мрачное, и только в марте 1823 года, получив отпуск по ходатайству Ермолова, он оказался в Москве у матери на Новинском бульваре, в доме, придавленном ныне безобразным желтым зданием американского посольства.

Понадобились еще полгода работы над пьесой в Дмитровском, тульском имении Бегичева, километрах в десяти от Куликова поля, где Дон еще неширок и действительно тих, где теперь не отыщешь и следов господского дома, а не то что беседки у излучины реки, где хорошо писалось, и покой ощущается физически. И в бегичевском же прекрасном доме на Мясницкой, где теперь санитарное ведомство поделило покои с лепниной и мраморными колоннами на тесные каморки для мелких, но хватких чиновников, и откуда он выезжал изредка на обеды и балы "Грибое-довской Москвы" для зарисовок с натуры. Зато поблизости, у метро, он стоит, бронзовый, массивный, похожий скорей на генерала, разве что сабли не хватает с эфесом, как еще одной точки опоры.

Ни печатать, ни ставить на сцене "Горе от ума" не разрешили, но больше в России не было такого литературного произведения, которое бы с первого же дня явления в свет вызвало жадный интерес и в самое короткое время разошлось в почти пятидесяти тысячах списков. Писаря всех ведомств зарабатывали большие деньги, уподобившись живым типографским станкам, и не могли удовлетворить читающей публики. Такое не снилось даже Пушкину, знавшему о его печальной судьбе и все же сказавшему, что возвращение Грибоедова в Москву было "переворотом в его судьбе и началом беспрерывных успехов".

Газеты сообщали о приезде в Петербург "Грибоедова-Персидского", и он был нарасхват. Не говоря уже о литераторах (бери учебник для студентов-филологов и читай все подряд), с ним стремились познакомиться министры, члены Государственного совета, все, все, все..."Голова вихрем идет". У командира 1-го армейского корпуса генерала Ивана Федоровича Паскевича, женатого на его кузине Елизавете Алексеевне, урожденной Грибоедовой, Грибоедов встретился с великим князем Николаем Павловичем, будущим императором.

Слава, интрижка с танцовщицей Екатериной Телешовой - отвлечение от чувства к к той самой незнакомке, которой он писал письмо о своем вещем сне, не могли заглушить возмущения цензурой, не пускавшей комедию ни на сцену, ни в типографию По воспоминаниям Кюхельбекера, "он в Москве и Петербурге часто тосковал о кочевьях в горах кавказских и равнинах Ирана, - где, посреди людей, более близких к природе, чуждых европейского жеманства, чувствовал себя счастливым" (выделено мною - Д.Ж.). И как тут не вспомнить "Певца, воспевшего Иран" -строку из стихотворения Кюхельбекера "Памяти Грибоедова", написанного тотчас после тегеранской трагедии.

Вот мы и вернулись снова к Ирану, и вдруг в воспоминаниях о нем выплыло ощущение счастья!

АРЕСТ

Ему захотелось уехать, и он отправился на Кавказ кружным путем - через Киев и Крым. Мы его поторопим, хотя хотелось бы задержаться вместе с ним в замечательных местах и у замечательных людей. Однако в нынешнем нашем положении, пожалуй; стоит вспомнить его письмо к Бегичеву из Феодосии, в которой не осталось ничего от древней Кафы, кроме остатков старых крепостных стен, и он укоряет соотечественников в небрежении памятников.

"Что ж? Сами указываем будущим народам, которые после нас придут, когда исчезнет русское племя, как им поступать с бренными остатками нашего бытия".

Дай Бог, чтоб это его пророчество не исполнилось, как сказанное в том же письме: "Пора умереть! Не знаю, отчего это так долго тянется. Тоска неизвестная!" Но думается, что виновата тут строгость самого поэта, отметавшего все свои наброски, не досягавшие уровня образцов русской и мировой поэзии, чтения которой в переводах он не признавал. И говорил себе: "Подожду, авось придут в равновесие мои замыслы беспредельные и ограниченные способности".

А много позже с сожалением скажет Ксенофонту Полевому: "Многие слишком долго приготовляются, сбираясь написать что-нибудь, и часто все оканчивается у них сборами. Надобно так, чтобы вздумал и написал". Верно, и "Горе от ума" родилось от ощущения: "Я как живу, так и пишу свободно и свободно".

Это из ответа Катенину, где поэт отвергал приобретенное "потом и мучением" искусство, хитрое ремесло, которое подделывается под дарование ради угождения теоретикам. А если ты художник, но нет собственной творческой силы, то "разбей свою палитру и кисть, резец и перо свое брось за окошко".

На Северном Кавказе поэт проехал по всему фронту кавказской войны, был свидетелем кровавых стычек с горцами, в которых с обеих сторон проявлялись коварство, жестокость и неожиданное благородство, достойные более подробного рассказа в назидание нынешним и будущим вдохновителям и участникам кавказских событий, встретился с Ермоловым и оказался в крепости Грозной в январе 1826 года.

Там его, секретаря генерала по дипломатической части, и арестовали.

Еще в ноябре скончался император Александр Павлович. Потом происходят всем известные события междуцарствия и подавление мятежа на Сенатской площади 14 декабря, в котором принимали участие многие друзья Грибоедова.

На престол вступил Николай Павлович, началось следствие, выявившее членов тайных обществ, которые решили воспользоваться отказом его старшего брата Константина Павловича стать императором, вывели на Сенатскую площадь солдат, призывая их к свержению царизма и принятию конституции. Солдаты, никогда не слышавшие слова "конституция" сочли ее за супругу великого князя Константина.

Следствие определило пятерых, настаивавших на кровавой расправе со всей царской семьей. Потом их повесили с трудом, потому что в России разучились вешать, а когда снова научились, было уже поздно - кто-то кого-то разбудил, террор на террор, "процесс пошел"... Еще в 1904 году Менделеев подсчитал, что русских через 50 лет будет 350 миллионов, а теперь люди боятся переписи - как бы не узнать подлинную численность остатков русского населения и не позавидовать догоняющим их персам.

Почти вся русская литература, которая в "золотой век" и далее восхваляла декабристов и проклинала Николая "Палкина", была детищем дворян, не сумевших простить ему повешение людей благородного сословия. Расстрелял бы - другое дело. Дворянская декабрьская затея обернулась в конце концов против них же. Они исчезли с лица земли, племя, взращенное в понятиях чести и долга перед отечеством.

Редкий идиот или даже злонамеренный враг России назовет "Горе от ума" или "Ревизор" р-р-революционными произведениями. Они были написаны гениями богобоязненными и желавшими своему народу добра. Ради исправления нравов в любезном им отечестве. И недаром Николай I стал первым аплодировать на премьере "Ревизора".

Известна фраза, якобы произнесенная Грибоедовым, о том, что "сто прапорщиков хотят изменить весь государственный быт России" и суждение из письма Ермолова: "Мне не нравится и самый способ секретного общества, ибо я имею глупость не верить, чтобы дела добрые требовали тайны".

Но в ходе следствия неудавшийся диктатор князь Трубецкой показал, будто знает со слов Рылеева, что тот принял в тайное общество Грибоедова, который состоял при генерале Ермолове Хотя Рылеев отрицал это, поэта решили арестовать.

Однако тот уже знал о "страшной поножовщине" в Петербурге, о "кутерьме" после нее. Предупредил его и Ермолов, чтобы "почистился". Наверно, Грибоедов уничтожил переписку с друзьями-декабристами. Когда за ним в Грозную приехал фельдъегерь, обыски ничего предосудительного не выявили, как и изучение всех его бумаг, отправленных в Петербург.

Следствие выявило необоснованные слухи среди декабристов, что Ермолов мог взять с Кавказа дивизию пехоты, две батареи артиллерии, две тысячи казаков и пойти на Петербург Это была чистая фантастика. Среди кавказских офицеров членов тайных обществ не обнаружили, но государь все же не доверял Ермолову, хотя управляющий сыскным отделением фон Фок докладывал ему сообщение Талызина, адъютанта проконсула' "Сам Грибоедов признавался мне, что Сардарь-Ермулу, как азиатцы называют Ермолова, упрям, как камень, что ему невозможно вложить какую-нибудь идею". И там же: "Более всех Ермолов любит Грибоедова за его необыкновенный ум, фанатическую честность, разнообразность знаний и любезность в обращении".

Грибоедов был посажен на гауптвахту Главного штаба в Петербурге, но содержался нестрого, виделся с друзьями и даже гулял по городу. Его признали непричастным к тайному обществу Император написал на деле: "Выпустить с очистительным аттестатом", велел произвести в надворные советники, выдать годовое жалование не в зачет. Чувствовалась рука Паскевича, которого царь прочил на место Ермолова.

ВОЙНА

А через месяц с небольшим, в разгар лета персы большими силами (60 тысяч войск регулярных, столько же конных кочевников под командой своих ханов и примерно 80 орудий) внезапно пересекли границу

Причина, как пишут некоторые историки, была одна - в Тегеране несколько запоздало решили, что пока русские шахи-заде или великие князья Константин и Николай выясняют, кому же достанется трон, успех обеспечен.

Вскоре Грибоедов выехал к месту службы. Перед отъездом его мать Настасья Федоровна пригласила своего сына помолиться у Иверской Божией Матери и там бросилась перед ним на колени и попросила исполнить ее желание. Растроганный Грибоедов согласился. Ее желанием было, чтобы он служил Паскевичу, которого прочили в преемники Ермолова, еще пребывал в Москве на коронации нового государя, но уже известно стало, что он будет преемником Ермолова .

Все было совсем непросто. Иранцы весьма неохотно вспоминают события царствования шаха Фатх-Али, потому что им сопутствовало национальное унижение. Иран, мол, вынырнул из средневековья, но не мог защитить свои интересы и пойти по своему, оригинальному пути, а стал ареной соперничества великих держав, и ему даже грозила потеря независимости.

Что правда, то правда Британская и Российская империи уперлись рогами, сдавив Иран в некое, почти квадратное, образование.

Персы, как тогда называли иранцев, не могли примириться с Гулистанским договором, в бесконечных переговорах с Ермоловым требовали его пересмотра и готовились к войне Их вдохновляла удачная война с турками, когда ими был даже взят город Баязет.

Проконсул Кавказа всегда настаивал на решительных действиях против Персии, но император Александр писал ему: "Я не могу, однако ж, разделить опасений Ваших насчет военных замыслов персиян против России".

Англичане, беспокоившиеся за Индию, занимались военной подготовкой персидских войск, выделяли деньги на поставки оружия и, воспользовавшись декабрьским мятежом, разожгли реваншистские настроения шаха и Аббаса-Мирзы.

Еще до начала военных действий Россия направила в Персию посольство во главе с князем Меншиковым, чтобы известить шаха о вступлении на престол Николая Павловича. Ермолов даже ходатайствовал о кое-каких территориальных уступках.

Подавив мятеж декабристов, император Николай заявил, что теперь самое важное дело для него - положить конец восточным тревогам. Он требовал от Ермолова наладить мир с персами.

Посольство Меншикова встретили неприязненно, долго держали в Тавризе. В своих записках полковник В.А Бартоломей, входивший в посольство, рассказал, как во время приема один из персидских вельмож посматривал на часы, и наследник, решив, что тот скучает по гарему, приказал вспороть ему кинжалом живот и с удовольствием смотрел на его муки.

Русские наблюдали и учение персидского гвардейского батальона. Бартоломей записал. "У каждой роты находился английский фельдфебель, замечавший и поправлявший ошибки. Капитан Гартон, в красном, его изобретения, сюртуке с русским кивером на голове, находился всюду, где присутствие его нужно было, и с палкой в руке распоряжался ученьем. Власть его обширна, он имеет право наказывать палками по пятам полковников и офицеров, что он иногда и делает".

Наконец, в Султании состоялась аудиенция у шаха, которому нужно было вручить мирное письмо императора. Шахские министры настаивали, чтобы Меншиков положил письмо перед шахом на ковер, подаренный, кстати, английским королем. Меншиков возражал. Но письмо в последний момент выхватили у него из рук.

Это было 1 июля 1826 года. Меншиков не знал, что война вот-вот начнется, что шахские полки, обучавшиеся в Султании, уже выступили в поход. Министры еще морочили голову русским, чтобы получить побольше подарков. Когда Меншиков спросил у шаха о выступивших полках, тот долго говорил о прочном мире с Россией, о том, как "вихрь разносит пыль горести в цветнике души, зефир радости освежает садик приятной весны" и попросил подарить ему стеклянную кровать.

Через Султанию продолжали проходить солдаты-сарбазы в остроконечных папахах и широченных белых шароварах, в которые были заправлены темные стеганые ватные архалуки Их напутствовали муллы и шейхи, прибывшие вместе с муджтехи-дом Мухаммедом Исфахани.

Меншикову с посольством разрешили выехать в Россию, но не главной дорогой, а тропами. Причем шах велел их сопровождающему под тем или иным предлогом изъять оставшиеся у посла подарки и деньги

- Надеюсь, ты не забудешь своего падишаха и привезешь ему хороший пешкеш.

Дорога была очень опасной. Посольство едва не растерзали разгоряченные муллами толпы народа. Русских спасла охрана, но деньги перекочевали к "спасителям". В Тавризе наследник продержал посольство девять дней и неохотно отпустил дальше. По дороге в Эривань встретился отряд сарбазов с пленными русскими солдатами, женщинами, детьми. На лошадях в больших кожаных мешках везли отрубленные головы русских солдат и офицеров.

В Эривани сардар решил ограбить посольство, но грабить уже было нечего. Кстати, спас русских английский посол Макдональд, посоветовавший шаху отпустить Меншикова в Тифлис

ПЕРСИДСКАЯ АРМИЯ

Ермолов тоже готовил войска к походу и докладывал в Петербург; "Золото англичан имеет могущественное влияние и равно нужно шаху по скупости, а наследнику - по разным его затеям". Но его не очень тревожили первые, пограничные, схватки, поскольку он был хорошо осведомлен, что шахская армия состоит в основном из иррегулярных частей, то есть беспорядочных толп мобилизованных крестьян и конных отрядов, присланных племенными ханами. Обучена же англичанами была лишь шахская гвардия.

По свидетельству очевидца, персидские войска "существуют только на бумаге, а в действительности имеется только толпа бродяг, одетых в однообразные лохмотья, не имеющих и отдаленнейшего понятия о дисциплине, не только внутренней, но и внешней".

В такой армии не было ни казарм, ни госпиталей, ни провиантских складов. Нападали скопом, внезапно, а при серьезном сопротивлении предпочитали скромно ретироваться, потому что кони, например, были собственные, и у шаха нового коня не допросишься.

Аббас-Мирза шел с шестидесятитысячным войском на Тифлис. Первые же триста пленных русских солдат он велел обезглавить для поднятия духа своего войска. К нему присоединялись кавказские ханы. Русские отдали персам Карабах и укрепились в Шуше. Взять крепость персам не удалось, и они пошли на соединение со своим авангардом к Гяндже.

На реке Шамхор-чай персидскую армию встретили регулярные русские войска, подкрепленные армянским и грузинским ополчениями. Рядом с могилой великого поэта Низами было взято в плен более тысячи персов, много знамен, орудий. Командовал войсками уже генерал Паскевич. Царь поздравляет его "с первой победой в мое царствование"

Это случилось 13 сентября 1826 года, и уже через 3 дня английский посол Макдональд предложил начать переговоры о прекращении войны. Но наследник Аббас-Мирза решил драться до победного конца. Его оттеснили к прежней границе

Зимой персы обычно не воевали, а к 1827 году русское командование выработало наступательный план. Генерал Ермолов представил проект похода на Тегеран, но самому осуществить его не удалось. Ему приписали первые неудачи в войне, но больше пугало высокое мнение о нем декабристов,

МЕЖ ДВУХ ОГНЕЙ

"Милый друг мой! Плохое мое житье здесь. На войну не попал, потому что и А(лексей) П(етрович Ермолов) туда не попал. А теперь другого рода война. Два старшие генерала ссорятся, с подчиненных перья летят", -писал Грибоедов своему другу Бегичеву 9 декабря 1926 года.

Сломано много ученых копий по поводу поведения Грибоедова, оказавшегося меж двух огней. Несложная интрига дает возможность покопаться в грязном белье гения и судить с важным видом о его морально-этическом облике.

Он выехал на театр боевых действий вместе со знаменитым поэтом и генералом Денисом Давыдовым, который считал, что есть мало людей "более мне по сердцу, как этот урод ума, чувства, познаний и дарования", чем Грибоедов, и наслаждался беседами с ним. Оба преклонялись перед достоинствами Ермолова, и Давыдов, как и другие, оыл поражен тем. что по прибытии на Кавказ поэт не заплатил старому генералу добром за добро, не стал открыто на его сторону, когда Паскевич, облеченный доверием царя, стал подминать под себя, как теперь говорят, властные структуры.

Но надо закончить цитату из письма к Бегичеву.

"С А.П.(Ермоловым) у меня род прохлаждения прежней дружбы. Денис Васильевич (Давыдов) этого не знает... Но старик наш человек прошедшего века, Несмотря на все превосходство, данное ему от природы, подвержен страстям, соперник ему глаза колет, а отделаться от него он не может и не умеет. Упустил случай выставить себя с выгодной стороны в глазах соотечественников, слишком уважал неприятеля, который этого не стоил. Вообще война с персиянами самая несчастная, медленная и безотвязная".

И еще в письме есть незамеченная исследователями обида, которую мог бы простить чиновник, но не поэт. "Мученье быть пламенным мечтателем в краю вечных снегов. Холод до костей проникает, равнодушие к людям с дарованием; но всех равнодушнее сам Сардар; я думаю даже, что он их ненавидит".

Сардар - это Ермолов, который скажет несколько лет спустя Пушкину, что от главного сочинения покойного Грибоедова у него скулы болят.

При всей демократичности поведения с чиновниками и армейскими офицерами, которых Ермолов принимал у себя в сюртуке нараспашку, без эполет, и рассаживал без чинов, он внутренне был о себе наивысшего мнения и лишь умением поддерживать беседу скрывал свое равнодушие к людям даже одаренным, что не могло не настораживать проницательного Грибоедова.

Терзаемый Паскевичем, который был уверен, что Ермолов "прохлопал" начало войны с персами, он меньше следил за собой, чем и вызвал резкую оценку Грибоедова, но не простодушного Дениса Давыдова. А Грибоедов был к тому же болен и тоже раздражен. И не тогда ли было написано четверостишие одного из вариантов "Грузинской ночи", шедевр, где один из героев тщетно ждет ночных чудес.

Но нет их! Нет! И что мне в чудесах

И в заклинаниях напрасных!

Нет друга на земле и в небесах,

Ни в Боге помощи, ни в аде для несчастных!

Другое дело Паскевич. С ним у поэта были дружественные, а через Елизавету Алексеевну - и родственные отношения. Поэт изучил генерала, который был отцом-командиром императора Николая Павловича, когда тот еще служил в его бригаде.

Да, Иван Федорович, военная косточка, службу знал хорошо, заботился о тыле -солдаты у него всегда были накормлены, на фронте не зарывался, но и не медлил, услышав дельный совет подчиненного. К тому же, он принял от Ермолова войска почти суворовской выучки, что не могло не сказаться на его успехах.

Но не было у него ермоловской искрометности, а уж тем более такого дара слога и речи, на что не замедлил отреагировать сам Ермолов, пустивший по армии остроту: "Паскевич пишет без запятых, но говорит с запятыми".

Грибоедов не был ни карьеристом ("рожден для другого поприща"), ни маменькиным сынком, боявшимся нарушить свою клятву, просто были иные времена, а он считал себя дельным человеком, обязанным выполнять свой долг по отношению к Отечеству, что не мешало ему хлопотать за разжалованных декабристов, появившихся во множестве в кавказском войске. Сыграло роль разумеется, и "честолюбие, равное его дарованиям". Он знал, что при Паскевиче будет деятелем, от которого зависят важные дела, а не умником, которого Ермолов снисходительно удостаивал своих бесед. "Как ни люблю Алексея Петровича, но, по совести сказать, на что я ему надобен?"

И в апреле 1827 года Паскевич уже просит высочайшего соизволения впредь находится при нем иностранной коллегии надворному советнику Грибоедову для заграничных сношений, а также получать жалование, что было положено отбывшему Мазаровичу. Слог писем и отчетов Паскевича значительно улучшился, в чем усматривают не без основания приложение руки Александра Сергеевича.

Это случилось после того, как Ермолову объявили выговор от царского имени, и он подал в отставку, признавая, что не может "в теперешних обстоятельствах" иметь "нужной в военных делах решительности". Паскевич даже не дал ему сопроводительного конвоя.

Тогда же в Тифлис прибыл посланник шаха для ведения переговоров. Ему предложили признать за Россией все территории, занятые русскими войсками и уплатить контрибуцию в 600 тысяч туманов. Лишь после этого ему разрешили бы выехать в Петербург для заключения мирного договора.

Посол вернулся в Тегеран, а новый главнокомандующий Паскевич весной 1827 года возобновил военные действия. Начался поход на Эриван, и о нем - последние записи в дневнике Грибоедова. Живописные места, грязные дороги, мокрая одежда, ночевки с больным Паскевичем в хижинах, где донимают блохи. Снова Гергеры, подъем в горы, с которых открывается божественный вид на долину Аракса, а за ней "Арарат безоблачный возвышается до синевы во всей красе".

Уже разгар лета. Паскевича с Грибоедовым в Эчмиадзине встречают с колокольным звоном и обильным пиршеством. Об отношениях с духовенством поэт в одном месте не без ехидства замечает:

"Попы армянские на дороге в ризах подносят Бога главнокомандующему, который его от них, как рапорт, принимает".

Как, впрочем, и поздравление карабахского хана, перешедшего на сторону русских:

"Роза расцвела в роще, с ее появлением все цветы получили новую жизнь".

Грибоедов мечется между Паскевичем, осадившем Эривань, и Эчмиадзином, где обосновался сам, чтобы вести огромную переписку военачальника.

Поход оказался очень тяжелым. Эривань была хорошо укреплена, а среди осаждавших ее началась эпидемия дизентерии. Паскевич принял решение идти дальше на юг

Русские войска вошли в Нахичевань и осадили находившуюся в десяти верстах от нее крепость Аббас-Абад, где шах сосредоточил 25 тысячное войско при 18 орудиях под командой своих сыновей и зятя Аллаяр-хана.

Грибоедова поселили в хорошем доме на возвышенности, где он часто поднимал голову от бумаг и в подзорную трубу следил за развитием событий под Аббас-Абадом. Но не только следил. Велев оседлать коня, он участвовал в рекогносцировках под стенами крепости.

"Все это вносит развлечение в мою жизнь, я начинаю до некоторой степени находить в этом вкус; это лучше, чем плесневеть в городах", сообщил он в одном из писем в Тифлис В них мелькнуло имя Нины Чавчавадзе. Но это было уже после того, как подошедшие части 2-й уланской дивизии и Нижегородский драгунский полк, которым командовал князь Чавчавадзе, будущий тесть Грибоедова, потеснили персов и взяли Аббас-Абад.

Шахских солдат отпустили по домам, а боеприпасы и провиант забрали.

ПЕРЕГОВОРЫ

Аббас-Мирза запросил мира. Наследник персидского престола через посредника сознавался, что напал первым и готов был поехать в Петербург лично и просить прощения у российского императора, для чего и требовал перемирия на десять месяцев. Паскевич докладывал министру иностранных дел Нессельроде: "Персидские условия нахальны, посредник - лазутчик".

Писал доклады, естественно Грибоедов. На дворе был июль, жара несусветная, пыль, мухи, комары. Поэта мучила лихорадка, но вести переговоры с принцем в местечке Каразиадин, кроме него, больше не было никого, и он, превозмогая слабость, поехал.

Вскоре Грибоедов доносил Паскевичу, что приняли его с почетом и вежливостью "даже до излишества". 21 июля он встретился с Аббас-Мирзой в его обширной палатке. Тот сразу стал жаловаться на Ермолова и других, по его мнению, зачинщиков войны, но Грибоедов сухо напомнил ему, что вторжение начал сам шах-заде,

-Наших послов не допускали до государя, - сказал наследник.

Грибоедов напомнил ему о злополучной миссии князя Меншикова, который был прислан от самого государя, и после часа препирательств сказал, что это не его дело -разбирать довоенные обстоятельства.

- Так все вы говорите: не мое дело, но разве нет суда на этом свете! - воскликнул Аббас-Мирза.

- Ваше высочество сами поставили себя судьею в собственном деле, и предпочли решить его оружием... Кто первый начинает войну, никогда не может сказать, чем она кончится.

Когда приступили к конфиденциальной теме переговоров, все вышли, кроме наследника, переводчика и Грибоедова, который заметил за занавеской какого-то человека и узнал в нем яростного ненавистника русских и сторонника сближения с англичанами, настоявшего на том, чтобы Аббас-Мирза отважился на военные дейстзия. Это был влиятельный вельможа, зять шаха Аллаяр-хан, в различных русских документах звавшийся то Али-Яр-ханом то Аллах-Яр-ханом.

Грибоедов передал требование Паскевича уступить России Эриванское и Нахи-чеванское ханства и уплатить контрибуцию в 15 куруров туманов (30 миллионов рублей серебром). Громадные деньги по тем временам.

- Так вот ваши условия. Вы их предписываете шаху иранскому, как своему подданному! - возмутился Аббас-Мирза. - Уступка двух областей, дань деньгами! Но когда вы слыхали, чтобы шах сделался подданным вашего государя? Он сам раздавал короны Персия еще не погибла.

- И Персия имела свои дни счастия и славы, - возразил Грибоедов. - Но я осмелюсь напомнить вашему высочеству о шахе Хусейне Сефевиде, который лишился престола, побежденный афганцами. Представляю собственному просвещенному уму вашему судить, насколько русские войска сильнее афганцев.

- Кто же хвалит за это шаха Хусейна? Он поступил подло.

Грибоедов не стал развивать свой намек на то, что десять лет спустя династии Сефевидов пришел конец.

- Я вам назову великого человека и государя, Наполеона, который внес войну в русские пределы и заплатил за это утратою престола.

- И был истинный герой, - спорил наследник - он защищался до последних пределов. Но вы, как всемирные завоеватели, все хотите захватить. Требуете областей, денег.

- При окончании каждой войны, несправедливо начатой с нами, мы отдаляем наши пределы...Вот отчего требуется уступка областей...А деньги - также род оружия, без которого нельзя вести войну. Мы лишаем неприятеля способов вредить намна долгое время.

Аббас-Мирза подозвал Грибоедова и почти на ухо стал расспрашивать, какой властью обладает Паскевич. Тот объяснил, что в России одна господствующая воля -самого государя императора, а в Персии нет единовластия. Оно нарушается по прихоти отдельных лиц (подразумевался Аллаяр-хан) и даже проповедника из Кербелы, исступленно и возмутительно вовлекающего государство в бедственную войну.

-У вас тоже не одна воля, - возразил наследник, оглядываясь на занавеску, которую Аллаяр-хан, казалось, просверлил своим злобным взглядом, - в Петербурге одно говорят, Ермолов - другое. У нас муджтехид проповедует, а вы тоже, для возбуждения против нас армян, выписали в Эчмиадзин армянского халифа Нерсеса.

И они снова обратились к условиям будущего мира, причем, как считал Грибоедов, персам свойственно внезапно превращать разговор о делах государственных в дружескую гаремную беседу, которую он сухо пресекал.

- Итак, генерал Паскевич не может или не хочет отменить свои предложения, - сказал Аббас-Мирза. - Тогда я сам поеду к императору. Или сын мой Эмир-заде. Мы будем целовать руку великого государя, просить прощенья, а он великодушен, но если захочет, я ему весь Азербайджан и даже самого себя отдам ему в жертву.

Грибоедов резонно напомнил ему, что это можно было сделать в прошлом году, во время коронации императора, на которую шах-заде не приехал, а предпочел схватиться за оружие.

Перечислялись обиды: и посольство Меншикова, и отрезанные носы и уши убитых русских...

Принц хотел, чтобы пока русские отступили к Карабаху, а персы к Тавризу, и чтобы Нахичеванская область считалась нейтральной. Грибоедов кое с чем соглашался и хотел, было, написать проект перемирия.

-Ради Бога, не пишите, - взмолился Аббас-Мирза, - потом вы не отступитесь ни от одного слова

Переговоры эти продолжались шесть часов.

Ночью Грибоедов все-таки написал проект перемирия. К нему явился старший сын шаха Мухаммед-Али-Мирза, которого лишили надежды на трон в пользу Аббаса-Мирзы. И Грибоедов сказал ему то, что не хотел говорить в присутствии прятавшегося за занавеской Аллаяр-хана. Если Азербайджан будет в руках русских, что будет представлять собою в глазах братьев наследник, лишенный своего удела? Его могут лишить наследственного права, о чем ему следует знать.

Переговоры на том и кончились, потому что у Грибоедова был сильный жар, приступы малярии, наверно. Я сам болел ею на Кавказе лет пятьдесят с лишним тому назад, и превосходно понимаю его состояние, которое нельзя было облегчить никакими подносами с восточными сладостями, посылаемыми наследником.

Кроме сладостей, курьеры доставляли все новые неприемлемые условия, пока Грибоедов не пригрозил, что русские займут Азербайджан и на десять фарсангов или пятьдесят километров никому не позволят селиться вдоль границы, а из азербайджанского народа, недовольного своим правительством, подберут милицию в 20 тысяч человек.

На другой день за Грибоедовым прибыли три принца и Аллаяр-хан, и снова начались утомительные споры с Аббас-Мирзой, которые ничего не добавляли к прежним переговорам, хотя наследник и лестно отзывался о действиях Паскевича, вспоминал Цицианова. взявшего в 1803 году Гянджу и переименовавшего ее в Елизавет -поль, и генерала Котляревского в 1812 году на голову разбившего персов. Все это были поражения самого Аббаса-Мирзы.

Любопытно, что Грибоедов тогда сравнил характеры двух народов:

Персы смелы при счастье, но теряют бодрость и дисциплину при продолжительных неудачах.

Русские при всех обстоятельствах одинаковы - повинуются и умирают.

Может быть, он и был прав тогда, но ныне для нас гораздо актуальнее звучат слова великого перса Саади:

Султаном обездоленная рать

Не станет государство охранять.

Грибоедов, несмотря на свою болезнь, потрудился и на ниве дипломатической разведки

Он описал персидский лагерь, перечислил все войска и пушки в нем. У караульных выяснил, что их не кормят

Чиновнику, который привозил ему сладости, он напомнил, что тот хорошо служил в русской армии при Цицианове и был отпущен Ермоловым в Персию. Хаджи Максуд-Ага оказался адъютантом самого наследника, много рассказывал о неустройстве персидской армии и изъявил готовность быть полезным русским и впредь.

На обратном пути Грибоедов договорился через своего переводчика азербайджанского историка и поэта Аббас-Кули Бакиханова с конвойными курдами, которые обещали, что как только главно начальствующий напишет письмо их хану, племя перейдет на сторону русских.

Он сообщил ("стороною узнал"), что в ближайшее время тысяч пятьдесят сарбазов покусятся на Аббас-Абад.

ТУРКМАНЧАЙ

Никаких документов стороны не подписали. В голове у Грибоедова засела фраза, неосторожно высказанная Аббасом-Мирзой;

- Мир в сто раз хуже войны!

И военные действия возобновились.

Крепость Эривань казалась неприступной. Мало того, что она находилась на высоком скалистом берегу реки Зангу, стены ее были толсты и защищены рвом. Но все это было преодолено после шестидневной осады и мощной артиллерийской подготовки, обрушившей часть стены. Первыми в нее вступили шесть рот сводного гвардейского полка, в которых было много разжалованных декабристов. Это было 1 октября.

Грибоедов принимал участие в осаде. Испытав чувство страха, когда рядом разорвалось ядро, он решил испытать себя, считая, что "порядочный человек" может управлять собой, победить трусость, и поехал туда, где был самый мощный обстрел. Заранее определив для себя, сколько ядер разорвется поблизости, он сосчитал выстрелы, не спеша поворотил коня и спокойно отъехал от опасного места.

-Знаете ли, - говорил он потом, - что это прогнало мою робость. После я не робел ни от какой военной опасности. Но поддайся я чувству страха, оно усилилось бы и утвердилось во мне.

Грибоедов оставался при Паскевиче в Эривани, а тем временем генерал Эристов, которому было приказано со своим отрядом отвлекать войска наследника поблизости от Нахичевани, как-то незаметно даже для себя вышел едва ли не к самому Тавризу.

Паскевич с главными силами подошел 12 октября к Нахичевани и приготовился к Походу на Тавриз, но его генералы, узнав об этом, не стали ждать и 13-го вошли в город.

Главнокомандующий был в ярости. Упустить такую легкую, но громкую победу! Оставалось лишь триумфально въехать в столицу иранского Азербайджана.

Попал в плен сам Аллаяр-хан, потом, правда, отпущенный.

Иранский историк Махмуд Махмуд писал: "Азербайджанцы не любят свою страну. Жители Тавриза защищали только свою жизнь. Войска Аббас-Мирзы разбежались с появлением русских". Но дело было совсем не в этом. Поспешивший в Тавриз Грибоедов дал неплохой совет образовать что-то вроде временного муниципалитета из азербайджанских старшин, что было поддержано шиитскими улемами, и потом даже составил "Положение" об управлении занятой провинцией.

19 октября в Тавриз прибыл Паскевич. Снова встал вопрос о контрибуции в тридцать куруров, а на 6 ноября в русской штаб-квартире, находившейся в местечке Дей-карган, назначены были переговоры с наследником Аббас-Мирзой и его каймакамом.

Британский поверенный в делах Макдональд сказал Грибоедову:

- Шах скорее согласится на уступку трех Азербайджанов. нежели на выплату денег из своего кармана

Наследного принца встречал конвой - дивизион нижегородцев с двумя орудиями. На широкой равнине у озера Урмии были построены войска, прогремел пушечный салют. Генерал Бенкендорф, командовавший церемонией, вспоминал:

"Аббас-Мирза произвел на всех нас неожиданно приятное впечатление. Черты лица его отличаются замечательною красотою и правильностью. Подобные лица встречаются только в Азии или классическом Риме. Он прибыл один, без свиты, в сопровождении только зятя своего Фет-Али-хана и двух английских рфицеров в красных мундирах. Сам принц был одет чрезвычайно просто, и только один кинжал его весь унизан был драгоценными каменьями лошадь под ним была лучшая, какую я когда-либо видел в жизни. Это был знаменитый во всем Адербейджане белый иноходец, украшенный сбруей из чистого золота".

Дальнейший путь наследника к Дейкаргану был обставлен весьма торжественно- роскошные палатки, знамена, почетные караулы из гвардейцев в парадной форме, приветствия русских генералов в мундирах с золотыми эполетами и шитьем, при всех орденах, усыпанных алмазами...

Первая конференция состоялась в 12 часов дня 10 ноября 1827 года. Русскую сторону возглавлял Паскевич, впервые встретившийся с наследником. Редактором протоколов был назначен Грибоедов. На сохранившемся рисунке художника В.Д.Машкова запечатлены обменивающиеся рукопожатием Аббас-Мирза и Паскевич, благоговейно смотрящий на них каймакам Мирза-Безюрг и свита генералов в мундирах, в которой выделяется светлыми панталонами со штрипками Александр Сергеевич.

Такие конференции продолжались с большими перерывами до 21 декабря, поскольку обеим сторонам надо было согласовывать свои действия с Тегераном и Петербургом.

Император запретил Паскевичу настаивать на оккупации Азербайджана, чтобы Европа не думала, что русские хотят установить свое господство в Азии. И контрибуция была снижена до 10 куруров, но с условием, что первые семь из них будут уплачены до заключения мирного договора.

Однако шах денег платить не собирался и даже закусил узду. Турецкий султан обещал ему помочь, начав военные действия против России. Паскевич вернулся в Тав-риз, приказал русским войскам взять Урмию и Ардебиль, а сам пошел с главными силами на Тегеран, не встречая сопротивления. Вся Персия была в смятении.

Лондонские газеты забили тревогу: "Индия в опасности!". Британский посол в Иране предложил шаху согласиться с российскими предложениями, пригрозив прекратить денежную и иную помощь. Грибоедов отвергал попытки англичан принять участие в будущих переговорах. Перепуганный щах был согласен на все, о чем и сообщил.

В деревне Туркманчай начались переговоры. Аббас-Мирза, по совету астрологов, настоял на том, чтобы мирный договор был подписан не 9-го, а 10(22) февраля 1828 года. По Туркманчайскому трактату Ираном были приняты не только условия, выдвинутые ранее Паскевичем и подправленные императором, но и подтверждались исключительное право России на на плавание по Каспийскому морю. Всех русских пленных обязали вернуть, как и угнанных жителей Нахичеванского и Эриванского ханств, отходивших к России. Русским купцам предоставлялось право свободной торговли в Иране, а персидским - в России. Русским подданным предоставлялось право приобретать дома в Иране и много других привилегий.

Редактировал трактат опытный в азиатских делах Грибоедов, и еще и советовавший кого из персидских вельмож надо подкупить, чтобы переговоры о том или ином условии проходили гладко. Он же позаботился о том, чтобы был разработан специальный церемониал приема русских дипломатов шахским двором, запечатленный в специальном протоколе. Русский посланник со свитой могли являться во дворец в сапогах и калошах. Перед тронным залом они снимали калоши и оказывались в чистых сапогах. Сам посланник во время шахской аудиенции имел право сидеть.

Так был решен вопрос, навязший на зубах еще у Ермолова. Мне, человеку старшего поколения, еще заставшему калоши, забытые в угоду западной моде, жаль этой старой русской привычки.

Скупой на похвалы Паскевич в своем донесении государю о заключенном мире отметил заслуги Грибоедова:

"Я осмеливаюсь рекомендовать его, как человека, который был для меня по политическим делам весьма полезен".

Текст подписанного мирного договора повез в Петербург Грибоедов, где его, "отличного, усердного и опытного работника" 14 марта встретили артиллерийским салютом.

Его принял сам император Николай Павлович и разговаривал с ним полчаса. Естественно, что в письме к своему начальнику и свойственнику Грибоедов постарался передать все лестные слова государя, сказанные в адрес Паскевича, и собственное замечание, в переводе с французского звучащее так:

-Ваше величество хорошо знаете, что после верховной власти ничего нет более ответственного, чем обязанности главнокомандующего...

Лесть лестью, а Грибоедова все-таки поразила осведомленность государя о всех закавказских делах, интригах, взаимоотношениях военачальников и отметил: "К счастию, я нашел в особе моего государя такое быстрое понятие, кроме других качеств, что полслова достаточно в разговоре с ним, он уже наперед все постигает".

Что постигал государь из слов Грибоедова во время этой довольно продолжительной беседы, осталось неизвестным, как остается темным для исследователей и знаменитый разговор царя с Пушкиным.

Во всяком случае, государь был отменно вежлив, "сказал, что он очень доволен, что побыл со мною наедине".

На высочайшей аудиенции было объявлено, что Паскевич получил титул графа Эриванского и миллион рублей, Грибоедов - чин статского советника, орден св. Анны 2-й степени и четыре тысячи червонцев. Теперь, казалось бы, можно и в отставку.

Но не тут-то было. Мазарович давно покинул службу. Назревала война с Турцией, и в Персии нужен был опытный человек. Предложили ехать Грибоедову, но он отказался, сказав, что там нужен человек с чинами, полномочный посол, как у англичан, а не статский советник, штатский полковник, которых в России пруд пруди... Министр Нессельроде улыбался, полагая, что имеет дело с честолюбцем.

Его вроде бы оставили в покое, а через неделю объявили царскую волю о назначении. Делать было нечего, но одолевали нехорошие мысли.

"Да и само назначение меня полномочным послом в моем чине, - писал он , -я должен считать за милость, но предчувствую, что живой я из Персии не возвращусь".

В апреле объявлена война с Турцией, а он назначен министром-резидентом в Персии. Он сам себе составляет инструкцию, но говорит многим, и Пушкину тоже, о неизбежности своей гибели.

Он знал, что в результате войны Иран обнищал, и предложил отсрочить выплату остатка контрибуции, но "сонное министерство иностранных и престранных дел", по его выражению, не согласилось на это.

Англичанин Кемпбелл, находившийся в Петербурге, предупредил его:

- Берегитесь! Вам не простят Туркманчайского мира.

По дороге в Персию он встретился со Степаном Бегичевым, и опять те же разговоры.

- Я знаю персиян. Аллаяр-хан мой личный враг, он меня уходит!

Он приехал в Тифлис, и тут на него обрушилась...любовь.

НИНА

Если считать, что Грибоедов родился в январе 1794 года (есть и другие мнения), то в 1828-м он одолевал тридцать пятый год жизни, и у него был достаточный опыт, чтобы составить представление о "крикливом поле", по его выражению.

Женщины. "Чему от них можно научиться? Они не могут быть ни просвещенны без педантизма, ни чувствительны без жеманства. Рассудительность их сходит в недостойную расчетливость и сама чистота нравов - в нетерпимость и ханжество. Они чувствуют живо, но не глубоко. Судят остроумно, только без основания, и, быстро схватывая подробности, едва могут постичь, обнять целое. Есть исключения, зато они редки, и какой дорогой ценой, какою потерей времени должно покупать приближение к этим феноменам! Словом, женщины сносны и занимательны только для влюбленных. ."

Вот в этой роли он и оказался. Полюбил, и все тут. И она его полюбила. Всякое теоретизирование на этот счет появляется, если не любишь, а влюблен, вроде как бы спишь вполглаза, или начинаешь подмечать у предмета своей страсти раздражающие недостатки. Длительное супружество не в счет.

Увидел он Нину в первый раз, когда ей не было и десяти, а он находился при Ермолове чиновником по дипломатической части. Посещая дом Прасковьи Николаевны Ахвердовой, вдовы начальника кавказской артиллерии, художницы, любительницы музыки и литературы, он познакомился с множеством детей, ее и порученных ее заботам, играл для них танцы.

Среди них были дочери князя Александра Чавчавадзе, знаменитого грузинского поэта и генерала российской армии. Отец его, князь Герсеван, способствовал присоединению Грузии к России, сам он родился в Петербурге и стал крестником императрицы Екатерины Великой. Его дочерей Нину и Екатерину воспитывала Ахвердова.

Грибоедов приглядывался к Нине, хорошевшей с каждым днем. До последнего его приезда немало весьма видных женихов предлагало руку и сердце рано расцветшей шестнадцатилетней красавице восточного типа, веселой, доброй, щебетавшей на французском, воспитанной в лучших дворянских традициях. Но у Нины с Александром Сергеевичем уже возникло, видимо, смутное чувство, при котором больше говорят глаза, чем уста.

Высказывается предположение, что возможность встречи с Ниной в немалой степени побудила его согласиться стать послом. О своем чувстве он говорил в Петербурге со своим другом Булгариным, фигурой настолько одиозной, что его воспоминания последнее время замалчиваются, хотя именно ему за преданность Грибоедов завещал "Горе от ума". Иным из наших современников хотелось бы обратить его чистое чувство в циничный расчет, который у них самих в крови, но зацепиться не за что, а гнусные намеки не в счет.

Александр Сергеевич, сидя за обедом против Нины, вдруг исполнился решимости, которой не было, когда он думал о разнице в летах и скудости своего чиновничьего жалования, а теперь появилась, как по извечной привычке к иронии уверял он себя, вследствие важности своей службы, сердце забилось, и он, выходя из-за стола, взял девушку за руку и сказал по-французски:

- Пойдемте со мной, мне нужно что-то сказать вам.

Она думала, что он, как всегда, усадит ее за фортепиано, а оказались они в доме ее матери, что был поблизости, щеки у него разгорелись, и он бормотал, задыхаясь, нежные слова, и все живее и живее, пока она не заплакала и засмеялась, а он поцеловал ее Тут же они пошли к ее матери княгине Саломэ Ивановне, к бабушке, к Прасковье Николаевне, получили благословение, и он "повис у нее на губах во всю ночь и весь день"

Все написали по письму к князю Чавчавадзе, который начальствовал в Эривани, и послали с курьером. Весть была воспринята с радостью.

Грибоедов съездил в Ахалкалаки, ставку Паскевича, воевавшего против турок, посовещался с ним о персидских делах и вернулся в Тифлис, где его трясла лихорадка, и Нина ухаживала за ним.

Чуть стало лучше, и 22 августа состоялось их венчание в Сионском соборе. С Александром Сергеевичем случился там еще один приступ, он уронил обручальное кольцо, что всеми, и им тоже, было сочтено дурным предзнаменованием. На свадьбе не было отца новобрачной, воевавшего под Баязетом

Не хотел он ехать в Иран. То собирался поселиться у Бегичева и писать, то забиться отшельником в Цинандали, имении Чавчавадзе

В Петербурге думали, что Грибоедов забывает о служебном долге, растворяясь в личном счастье, но он отвечал на письма оттуда не без ехидства, считая, что из Тифлиса может угрожать Аббасу-Мирзе, будто вовсе не приедет, если тот не поспешит с контрибуцией. Пребывание Грибоедова в Тавризе было бы залогом безопасности самого наследника, которого допекали и русские, и свои...

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ТАВРИЗ

И вот они выезжают из Тифлиса под звуки полковой музыки, под прощальные возгласы всех, кто что-либо значил в городе. Нина Александровна и Александр Сергеевич Грибоедовы в сопровождении целой свиты родственников новобрачной, чиновников посольства, почетного конвоя, персидского пристава-мехмендара Назара Али-хана, присланного принцем из Тавриза.

Это путешествие совсем не похоже на прежние. У одной Нины несколько богатых экипажей следуют в огромном караване из других повозок, более сотни лошадей и мулов влекут всадников и поклажу. В живописных местах разбиваются удобные шатры. В сентябре в горах уже прохладно, но Нинуша не жалуется, она всем довольна, игрива, весела, о чем Александр Сергеевич непременно оповещает в письмах знакомых.

- Как это все случилось! Где я, что и с кем!! Будем век жить, не умрем никогда, -говорит она, неотрывно глядя ему в глаза, мешая писать.

Словно бы не до конца веря своему счастью "с прекрасным, воздушным созданием", он даже с какой-то досадой вспоминает, как оберегал свою независимость. И вдруг пугается за свое счастье.

"Но это теперь так светло и отрадно, а впереди как темно! неопределенно!! Всегда ли так будет!!!"

Несмотря на любовные помехи, дорожные неудобства и болезненное состояние, полномочный министр работает, пишет великое множество пространных писем, отражающих не только щенячье настроение новобрачного, но и напряженное дипломатическое бдение, исполненное изысканных канцеляризмов.

Андрею Карловичу Амбургеру, своему заместителю в Тавризе, от которого, видимо, получает донесения о тамошнем политическом климате и перемещениях шаха и его наследника, он дает указания относительно принятия от персов восьмого курура и о подготовке помещения, достойного жены. Больше всего пишет Паскевичу, с которым теперь на короткой ноге ("Однако не пишется, и погода, и жена мешают. Прощайте, ваше сиятельство, до теплой комнаты, где присесть за перо будет удобнее"). Да и сильная (волосатая, как сказали бы в наше время) рука не помешает.

Но это не касается служебных писем, из которых можно почерпнуть много любопытного, например, о русских судьях, произведенных генералами из прапорщиков и насильственно внедряющих российские законы, пренебрегая мусульманским правом.

"Что за поспешность с нашей стороны вмешиваться во все мелкие тяжбы и ничтожные соотношения новых подданных между собою. Боимся ли мы пристрастия мусульманских судей, - но власть их единственно основана на выборе и доверии народном. Коли казн пристрастен, то его бросают и идут к другому".

Но это же доверие Грибоедова к шариатскому суду, который у нас превратно толкуется последнее время, хотя при тяжбе мусульманина с христианином каждая сторона могла выставлять до шести своих свидетелей. Однако это было доверие к суду, а не к ханам. Прикрываясь шариатом, те жестоко расправлялись с армянами, десятки тысяч семей которых переселялись из Персии в пределы, очерченные нынешней Арменией. Карабахом, Нахичеванью.

, Многие, очень многие "горячие точки" затлели двести лет тому назад, охватываемые пламенем всякий раз, когда ослабевала имперская власть, и у местных властителей развязывались руки. В конечном счете вся история человечества оказывается чередой взлетов империй и падений их, а любая идеология имеет лишь прикладное значение в игре честолюбцев, дорывающихся до власти и жирных кусков, если исключить тягу к мировому владычеству тайных сил, которые способны с пользой для себя поддержать любое национальное возмущение.

Душой переселения армян стал архиерей Нерсес Аштаракеци, который во время русско-персидской войны то и дело опоясывался мечом, становясь во главе отряда ополченцев, сражавшихся бок о бок с русскими солдатами. Он уже не раз приезжал в Тифлис и долго беседовал с Грибоедовым, стараясь заручиться его поддержкой.

У Эчмиадзина, монастыря и резиденции католикосов, поезд полномочного министра встречала процессия монахов с хоругвями, крестами, иконами. Грибоедов с Ниной заночевали в монастырских покоях.

От Эчмиадзина до Эривани все верст двадцать, но уже на полпути их встречали 500 всадников-мусульман во главе со своими ханами.

Грибоедов пересел из коляски на коня, и когда он подъехал к ханам, чтобы поздороваться, эриванский плац-адъютант представил их бесподобно:

- Эриванское ханьё имеет честь...

Карл Федорович Аделунг, второй секретарь миссии, выехавший в Эривань заранее и запечатлевший встречу, объяснил с немецкой обстоятельностью, что офицер, родом армянин, видимо, произвел слово "ханье", взяв за пример "бабье", причем оба были довольны, так и не поняв, почему полномочный министр прыснул в столь торжественный момент.

На каменном мосту через реку Зангу его встречало в полном облачении православное и григорианское духовенство. У приготовленной квартиры весь день играл полковой оркестр.

Вскоре приехал тесть - генерал-майор Чавчавадзе, начальник Эриванской области.

Оба поэта вспоминали, как год назад русские офицеры поставили и с успехом сыграли сцены из "Горя от ума" в заброшенном здании старого Сардарского дворца, на месте которого теперь стоит большое, облицованное мрачным камнем винохрани-дище фирмы "Арарат". Грибоедов тогда дал исполнителю роли Чацкого свой фрак, помогал советами.

Восемь дней пролетели как один. Отец и мать Нины проводили Грибоедовых и в семи верстах от города простились с зятем навсегда...

По ту сторону Аракса целое "войско, присланное от имени шаха" с почетом встретило караван полномочного министра, как сообщил он в депеше к Нессельроде.

"Но всего более понравилась мне та добрая память, которую оставили наши войска в сельском народе". И он поясняет, что сопровождавшее его персидское войско "раздражало крестьян своими притеснениями и грубым обращением; бедные людигромко упрекали своих солдат в их несходстве с русскими, которые и справедливы, и ласковы, так что народ очень был бы рад их возвращению".

Грибоедов не раз отмечал трудолюбие и добродушие персидских крестьян в отличие от властей предержащих, но он был менее категоричен, чем Ермолов, который с удовольствием покидал Тавриз в 1817 году, завершив посольские дела и заметив при этом:

"Смертельно наскучило мне беспрерывное притворство, одни и те же уверения в дружбе люде, очевидно, желающих нам зла и которые скрыть не могут своей к нам ненависти; бесконечные повторения самых мучительных приветствий, которые по всему государству, как будто отданы при пароле, утомили меня до крайности. Вырвался я, наконец, из ненавистного места, которое не иначе соглашусь я увидеть, разве с оружием в руках".

Грибоедов вспомнил, как в прошлую встречу с Аббас-Мирзой пришлось услышать рассуждения того о Паскевичё, как о хитрой личности, будто бы приказавшей русским военным быть ласковыми с жителями Азербайджана. Паскевич добился большего, чем удалось бы Ермолову, из-за крутого нрава которого две трети населения стало бы под ружье, по словам принца, "не требуя ни жалования, ни прокормления". Выделенное в кавычках почти удалось осуществить в рамках нашего демоолигархи-ческого режима.

Но Грибоедов знал и другое. Шиитское духовенство имеет колоссальное влияние, порой большее, чем светские власти. Он тогда в Тавризе сумел поладить с мудж-техидами, и они призвали население к спокойствию. Базар работал, и все обошлось без эксцессов. Впрочем, это был случай, когда коренные мусульманские представления о хорошем и плохом не затрагивались, чего нельзя сказать о том, что случилось в Тегеране чуть позже. А уже в наши дни противостояние шаха и духовенства ознаменовалось исламской революцией.

6 октября 1828 года Грибоедов прибыл в Тавриз.

Еще по пути он получил из Хамадана письмо принца, в котором тот сообщал, что непременно встретит посла в Тавризе, и сдержал свое обещание. Он принял миссию во дворце. Грибоедов представлял каждого ее члена, а принц витиевато рассыпался в уверениях своей преданности августейшей особе российского императора, портрет которого украшал его грудь.

9-го под торжественный гром пушек, в окружении всех сановников своего двора, стоя, принц принял из рук Грибоедова ратифицированный императором Туркман-чайский трактат.

Теперь он всякий день звал посла во дворец, но тот прибаливал и еще беспокоился о состоянии Нины, которая была в тягости. Она побледнела, ее тошнило, кружилась голова.

Александр Сергеевич еще в Эривани прихватил с собой врача военного госпиталя Мальберга. В Тавризе чету Грибоедовых пользовал и Макниль, секретарь британской миссии и врач, имевший большой опыт в области дамских недомоганий, поскольку его доверительно призывали в гаремы шаха и наследника престола. Это значительно способствовало влиянию англичан на персидские дела, что отмечал и русский посол, доказывая начальству необходимость иметь при миссии врача. Опекала Нину и зрелая супруга Джона Макдональда, английского посланника в Персии, благо обе миссии располагались по соседству.

Но главную головную боль доставляло выколачивание из персов восьмого контрибуционного курура. Предварительно уплаченные семь куруров нанесли ущерб шахской казне (государственной не было) и всем по иерархической лестнице. Хуже всего было крестьянину, которого сборщики налогов ободрали как липку Скупой шах умыл руки и возложил ответственность за уплату долга на своего наследника, который стал отчаянно торговаться за каждый десяток тысяч туманов, а их было в восьмом, очередном, куруре миллион.

Из Петербурга Грибоедова подгоняли. Триста тысяч были получены в оккупированной русскими области Хой. Под обеспечение ста тысяч были взяты алмазы короны, еще за сто поручился Макдональд, дав вексель Грибоедову, который искренне боялся, что честный и сострадательный англичанин поплатится собственным состоянием У наследника уже не было и гроша, и на очереди были девятый и десятый куруры.

Грибоедов напрасно пытался разжалобить большеголового карлика Нессельроде, сообщая ему, что страна до крайности обеднела и отягощена налогами, что Аббас-Мирза велел женам срезать бриллиантовые пуговицы со своих платьев, а золотые вещи из дворца отправлены Макдональду, дабы хоть частично обеспечить вексель, что золотые канделябры и прочие украшения гарема расплавлены, хотя одна работа ювелиров стоила не меньше самого металла/что русские приемщики взяли в залог золотой трон основателя династии Каджаров, считавшийся государственной реликвией. В нем было золота на 9тысяч туманов, не считая эмали и работы.

И еще персы снабжали продовольствие русские войска, не выходившие из Хой-ской области до полной уплаты контрибуции.

Все это казалось послу несправедливым. Он жаловался знакомым в письмах, что его жизнь в Персии - тьма кромешная. "Скучно, гадко, скверно". Тут бы надо побольше хладнокровия, а у него портится характер.

"Но мне остается одна надежда: Бог, Которому служу еще хуже, нежели Государю, и Который всегда и действительно мне покровительствовал".

Он думал, что зря согласился на это назначение, но у других получалось бы во много раз хуже. Друзей среди персов не заводил. "Должны прежде всего бояться России и исполнять то, что велит Государь Николай Павлович".

В письмах к Нессельроде, которые докладывались государю, он просил отсрочить платежи, но персам этого не говорил, казался им грозным вымогателем, и они прозвали его сахтир, что означает "жестокое сердце".

Этот сахтир писал в Петербург Миклашевич, гражданской жене своего друга Жандра;

"Наконец, после тревожного дня, вечером уединяюсь в свой гарем; там у меня и сестра и жена и дочь, все в одном милом личике...Полюбите мою Ниночку". Каково это личико? Он советует Варваре Семеновне пойти в Эрмитаж, и тотчас при входе, направо она увидит пастушку Мурильо. Это небольшое полотно и теперь гордость Эрмитажа, только висит в другом месте.

Но, думается, и в доме не было покоя, если он просит у начальства разрешения взять из платежей немного денег, чтобы прикупить две-три хибарки поблизости, чтобы переделать их на европейский лад, потому что миссия обитает скученно, все болеют. Любой английский офицер живет в лучших условиях, чем он, посол. Он издержал уже 900 собственных дукатов на меблировку и ремонт.

Непонятно, почему правительство не озаботилось благоустройством миссии Понятно одно - поэт был честнейшим человеком и, находясь при миллионах (по современным меркам - сотнях миллиардов долларов), рассчитывал жить при выходе в отставку лишь на положенную пенсию.

Это вам не нынешние чиновники, при которых государственные долги, доведшие народ до нищенства, во много раз меньше денег, украденных ими совместно с олигархами и припрятанных за границей. Такова наша плата за права человека, каковым считается только существо, способное дать миллион адвокату, паразитирующему на безграмотных законах, На Руси, как и в других странах, всегда приворовывали, но не так нагло.

Но это к слову, адом российской миссии был еще и переполнен освобожденными пленными, людьми, насильно уведенными с родины, родственниками, приехавшими за ними Да так переполнен, что, кроме посла с молодой супругой и генерального консула, все секретари, переводчики и десять караульных казаков перебрались в окрестные хибары, из которых принц повелел выселить местных жителей, тотчас возымевших зуб на русских.

"Однако во всем этом нельзя винить Аббаса-Мирзу, так как в его дворце царит полное запустение, жалость берет, когда видишь, в каких условиях живут его пять не то шесть сыновей, которых я недавно посетил". - докладывал Грибоедов.

Больше денег "изнасильствовать" не мог он у принца, который попросил английского дипломата и врача Джона Макниля поехать к шаху в Тегеран, дабы тот все-таки по-отцовски расщедрился и помог. Надо было ехать туда и самому русскому послу, давить на шаха всей имперской глыбой, бросив одну любимую без памяти Нину с ее тяжко протекавшей беременностью.

Но шах отбыл в местечко Ферахан, что между Хамаданом и Исфаханом, куда призвал на совещание губернаторов и военачальников, потому что начались мятежи в Хорасане, Иезде, Луристане, Кермане... едва ли не в половине Ирана. И посол занялся еще одной болячкой - требовал выдачи переметчиков и дезертиров из Русского батальона, как того требовал Туркманчайский трактат, и добился ссылки его командира Самсона Яковлевича Макинцева, "майора" Самсон-хана, человека со связями, верные люди которого могли тоже принять какое-то участие в предстоящей трагедии.

Вот мы уже и начали гадать, как распутать сложнейший узел интриг, приведший к ней.

ТЕГЕРАНСКАЯ ТРАГЕДИЯ

9 декабря 1828 года Грибоедов выехал в Тегеран вместе с первым и вторым секретарями посольства Мальцевым и Аделунгом, своим камердинером Грибовым, Рус-там-беком, обеспечивавшим хозяйственные нужды миссии с помощью тридцати слуг, конвоем из 16 кубанских казаков, представителем персидской стороны Назаром Али-ханом с его шестью стражниками...

В ночь перед отъездом Нине было плохо. Душа у Александра Сергеевича была не на месте, он просил жену и наказал врачу писать ему каждый день и сам писал "ангельчику, душке", вспоминая интимные подробности и призывая потерпеть и молиться Богу, чтобы после этой поездки им не разлучаться больше никогда.

В декабре холод был собачий, и Грибоедов, опережая остальных, мчался на коне во весь опор от станции к станции, за что получил замечание от хана, что послу великого монарха надлежит сохранять важность и степенность, даже если он умирает от холода.

Из Тавриза он отправил Нине уже девятое письмо.

"Теперь я истинно чувствую, что значит любить. Прежде расставался со многими, к которым тоже крепко был привязан, но день, два. неделя - и тоска исчезала, теперь чем далее от тебя, тем хуже".

Числа 29-го Грибоедов прибыл в Тегеран, рассчитывая пробыть в нем не более недели. Ему отвели просторный дом, принадлежавший начальнику фальконетной артиллерии Мухаммед-хану Зембуракчи-баши, в южной части города, поблизости от ворот Дервазе, рядом со столичной резиденцией англичан. 80 человек почетного караула и 1 5 феррашей-посыльных всюду сопровождало его

Он посетил важнейших чиновников, список которых ему прислали из двора, расстроив себе пищеварение обильным угощением, а на третий день на прекрасной лошади отправился к шаху знакомым путем, сквозь базары, где торговцу приветствовали посла по-европейски, снимая шапки. В зеркальном зале Гюлистанского дворца он вручил сидевшему на троне шаху верительные грамоты.

Все прошло как нельзя лучше, но придворные шептались, что посол слишком долго сидел перед шахом в сапогах без калош. А шах Фатх-Али изнемогал под грузом короны и тьмы драгоценностей, мечтая лишь о том, чтобы скинуть их с себя и удалиться в гарем, где его ожидали утехи с тремя сотнями жен и одалисок, занятием тоже утомительным и отвлекавшим его от государственных дел.

На второй аудиенции посол вручил шаху копию мирного договора, опять долго сидел и понял, что добиться выплаты контрибуции и выдачи лиц, пс имевшемуся у него списку, будет трудно.

Ему не понравилось, что шах прекратил беседу выражением "мерраджат" (отпускаю). Он сделал представление на этот счет, но ему ответили, что шах ничего обидного не сказал, а вот посол в своем письме назвал повелителя просто шахом, а не шахиншахом.

Роскошные подарки для повелителя и его вельмож шли из Петербурга малой скоростью и еще находились в порту Энзели, а послу поспешили вручить орден Льва и Солнца 1-й степени, украшенный алмазами, кашемировые шали, жемчужное ожерелье, кошель с тысячью гульденов, прекрасного коня с позолоченной сбруей. Ордена пониже достоинством и подарки получили все, а казачий конвой -медали.

Настойчивость посла стала надоедать шаху, и он, по персидскому обыкновению не секретничать в присутствии вельмож и слуг, выразил желание, чтобы кто-нибудь избавил его "от этой собаки-христианина".

И случай представился. Вернее, череда случаев.

К Грибоедову ночью явился евнух шахского гарема, казначей и главный хранитель драгоценных камней шаха армянин мирзаЯкуб Маркарян с просьбой помочь ему уехать на родину. Посол сказал, что ночью ищут себе прибежища только воры и велел прийти днем. Мирза Якуб явился днем и, несмотря на уговоры, отказался выйти из стен посольства. Шахский двор обвинил его в воровстве и потребовал выдачи.

В русское посольство пришли две армянки из гарема зятя шаха Аллаяр-хана и тоже попросили отправить их на родину.

В Туркманчайском договоре была статья о свободном возвращении насильно угнанных лиц.

А тут еще английские агенты якобы распустили слух, что если не станет Грибоедова, не станет и проблемы контрибуции.

В пятницу муджтехид мирза Масих прочел в главной тегеранской мечети фетву, призывавшую верующих выдворить женщин и шахского казначея из здания русского посольства.

Разъяренная толпа, ворвалась в русское посольство 30 января 1929 года и растерзала отчаянно защищавшихся Грибоедова и почти всех, кто находился в здании.

Что виделось самому Грибоедову перед поездкой в Тегеран?

У нас привыкли к формуле "англичанка гадит". Этой версии придерживались почти все советские исследователи, тем более, что резон у англичан был, а подозрительных намеков в дипломатических документах и печати накопали немало.

Паскевич писал в Петербург, что "англичане, когда узнали, что Грибоедов едет в Персию, боясь, чтобы он не взял большего весу при дворе шахском, писали о том Ост-Индской компании, которая будто бы отвечала, что сокровища ее открыты для сохранения какими то ни было средствами их могущества".

И от самого Грибоедова мы узнаем, что влияние англичан на персов уже не так исключительно, что персы в шоке от энергии русских в двух войнах и победы их армии, что теперь они не ставят на весы угрозу императора Николая Павловича и мнение англичан, подкрепленное тремя миллионами фунтов, которые они потратили в Персии со времени посольства Малькольма.

Сумма фантастическая, но Грибоедов собственными глазами убедился в ней, когда Макдональд показал ему секретно роспись расходов.

Но это был секрет Полишинеля, что явствует из слов Паскевича, из готовности оберечь индийские сокровища от Наполеона, русских, кого угодно.

Тогда зачем было Макнилю ехать к шаху и просить помочь принцу выплатить долг русским? Кстати, он нагнал Фатха-Али на пути в Ферахан, да только шах наорал на него, велел снова сесть на лошадь и больше не показываться на глаза.

К чему же англичанам такая доверительность, такие старания? А просто Макдональд принадлежал к той партии английских политиков, которая считала, что льву с медведем выгоднее ладить.

Была и другая партия.

Уже в Тегеране Грибоедов получил от Нессельроде письмо, в котором тот сообщал, что в Петербурге проездом в Персию остановился старый знакомый, русофоб сэр Генри Уиллок, представившийся, новым посланником Великобритании (что оказалось липой), и советовал установить с ним такие же добрые отношения, как и с его предшественником полковником Макдональдом, поскольку с англичанами отношения сейчас самые дружественные.

Грибоедов сразу раскусил, что дело нечисто, попросил Макдональда уточнить, не ложный ли это слух, и посетовал, что министр говорит о нем "с похвалой, напоминающей панегирик человеку, которого нет в живых".

Естественно, в то время шла борьба за наследника. Некоторые англичане нашептывали ему, что бросаться без оглядки в объятия России не стоит. Лучше заручаться поддержкой народа, чтобы, когда придет время, возросли шансы занять престол в борьбе с братьями.

Грибоедов же. считая принца человеком умным, тонким, проницательным, но подверженным чужому влиянию в трудные минуты, все склонял его к посещению России, чтобы убедиться в ее величии и добиться официальной поддержки императором его видов на престол. Желательно было, чтобы персы приняли участие вместе с русскими в войне с турками. И вообще он предлагал русскому правительству взять на свое содержание персидское войско, упражнять его в мирное время, чтобы "власть наша в сем государстве сделалась превозмогающею пред влиянием всякой другой державы".

Но министерство иностранных дел не соглашалось с ним, настаивая на выколачивании денег и соблюдении статей трактата, чтобы не раздражать англичан.

Когда русскими на турецком фронте была взята Варна, в Тавризе стреляли из пушек, и принц задал обед, от которого англичане уклонились под предлогом своей дружбы с султаном, хотя недавно приложили руку к поражению его флота.

Но в том же письме Макдональду из Тегерана дипломат Грибоедов сообщил, что петербургское начальство выражает удовлетворение дружественными отношениями с Великобританией, а от себя добавил:

"Вы можете себе представить, как это меня радует, ибо если я лично и не был до сих пор близко знаком с большим числом Ваших соотечественников, то я принадлежу к тем, кто почитает Вашу нацию превыше всего".

Но дипломатия дипломатией, а Грибоедов действительно считает Макдональда настоящим джентльменом, честным и доброжелательным, и особенно благодарен его супруге за доброе и милое отношение его супруги к Нине, которую он оставил на ее попечение.

И все таки английский след в убийстве Грибоедова прослеживается во всех донесениях канцелярии Паскевича. Да и сами персы говорили о том. Адъютант наследника Мамед Хусейн-хан как-то сказал поручику Арцруни, что хвост дьявола торчит всюду, где совершаются темные дела, и англичане, хоть и жили в Тавризе, хвост их был все же скрыт в русской миссии, в Тегеране.

По мнению Паскевича, англичан очень волновало назначение Грибоедова министром-резидентом так как они считали, что это ставит под угрозу интересы Ост-Индской компании, что англичане несомненно знали о готовящемся возмущении в Тегеране, поскольку весь город у них был "на откупу". Он писал:

"Странно, что в кровавый день убийства Грибоедова в Тегеране не было ни одного англичанина, тогда как в другое время они шаг за шагом следили за русскими".

Генерал Муравьев считал, что как дипломат, Грибоедов один стоил двадцатитысячной армии.

Когда изучаешь документы, создается впечатление, что все валили вину друг на друга.

Известно, что благодаря стараниям Грибоедова из Персии в новые пределы России уже при его жизни были переселены десятки тысяч армян, что не могло не сказаться на доходах шахской казны и тоже могло вызвать недовольство.

В Тегеране посол продолжал заботиться о том, чтобы выполнялось одна из статей Туркманчайского договора, по которому "все военнопленные обеих сторон, взятые в продолжение последней войны или прежде, а равно подданные обоих правительств, взаимно впадшие когда-либо в плен, должны быть освобождены и возвращены в течение четырех месяцев".

В Тегеран нахлынули родственники пропавших и все осаждали посла с просьбами. Были даже дела, имевшие тридцатилетнюю давность, когда Ага- Мухаммед-хан разорил Тифлис и увел в Персию много людей.

Прослышав об этом многие персы тайно высылали из Тегерана своих пленников, прятали их, заметали следы. Многие из оказавшихся в Персии, прижились там и сами отказывались возвращаться на родину, особенно женщины, которые уже состояли в браке, имели детей, новую семью.

Особенным уважением шаха пользовался армянин Якуб Маркарян. Тот еще в 1804 году принимал участие в походе генерала Цицианова на Еревань. Там он попал в плен, где его оскопили и направили в шахский гарем. Ко времени тегеранской трагедии он сделал большую карьеру, став мусульманином и даже заслужив звание мирзы.

Мирза Якуб оказался человеком любознательным и способным, он овладел несколькими языками и бухгалтерским делом. Будучи хранителем драгоценностей шаха, он не забывал и себя, создал торговое товарищество, приносившее ему большие барыши.

Поскольку он находился в дружеских отношения с англичанами, можно встретить мнение, что его обращение к Грибоедову и желание остаться в доме посла было провокацией, во что верится с трудом, так как человек он был умный и знал, чем ему грозит это. И действительно, он был растерзан ворвавшейся в дом толпой одним из первых.

Шахский двор обвинил его, как казначея и эконома гарема в краже множества драгоценных вещей. Грибоедов, дав приют мирзе Якубу, послал людей к нему на дом за тюками, которые тот подготовил, чтобы взять с собой, но когда их навьючили на лошадей, подоспели люди шаха и арестовали его имущество. Что было в тех тюках, неизвестно, так как содержимое тюков было разграблено.

По городу разнесся слух, что мирза Якуб стал сообщать Грибоедову имена и адреса пленников и пленниц и посол будто бы посылал его со своими людьми в разные дома и забирал их силой.

Шах в письме наследнику писал:

"Наконец было решено, чтобы дело Якуба разобрали в суде, и на другой день мирза Якуб, вместе с людьми посланника, пришедшие в суд, начал ругать веру и законы мусульманские в присутствии духовных особ и городских жителей".

Это оскорбило многих и вызвало ропот. Особенно возмущало то, что в посольском доме укрывались две женщины из гарема Аллаяр-хана.

Еще 29 января в мечеть к муджтехиду Масиху пришли тегеранцы и спросили:

"Как следует поступить по шариату с тем кто был уже омусульманен и вновь вернулся к своей прежней религии?".

Масих ответил: "Его следует убить".

Однако Масих потребовал, чтобы заявление Якуба о вероотступничестве подтвердили три человека, заслуживающих доверия.

В толпе нашлось много людей, готовых подтвердить это, хотя, естественно, никто ничего подобного не слышал.

Зачинщики беспорядков сказали, что на другой день люди должны собраться у главной мечети, а сами отправились на базар, обходили лавки и караван-сараи, угрожая, что тот, кто будет торговать, поплатится за это.

Мирза Масих отправил своих подручных к градоначальнику, сыну шаха Зилли-Султану, и велел сказать:

"Не мы писали мирный договор с Россией, и не потерпим, чтобы русские разрушили нашу веру. Доложите шаху, чтобы нам непременно возвратили пленных".

А Грибоедов действовал согласно им же написанной инструкции министерства иностранных дел: "Если ..невинный будет тесним и угрожаем казнию...то в таком случае вооружитесь всею торжественностию помянутого акта для чести русского имени и в защиту угнетаемого просителя".

Дом, который был предоставлен русскому посольству, находился возле самого рва у крепостной стены. Сразу за большими главными воротами начинался темный длинный проход в просторный внутренний двор с бассейном из тесаного камня. Из этого двора небольшая дверь вела Б другой двор, куда выходили окна бывшего гарема. А уже оттуда можно было попасть в третий двор, совсем маленький. На южной стороне его было двухэтажное здание с тремя комнатами на каждом этаже. Там то и жил Грибоедов.

30 января в тегеранской мечети собрались священнослужители во главе с мирзой Масихом. Там то и было принято решение идти к дому русского посольства. Несколько тысяч человек, подогретые словами: "Идите в дом русского посланника, отберите пленных, убейте мирзу Якуба", двинулись в путь. К толпе присоединялось все больше людей, их было уже более десятка тысяч, движимых стадным чувством, а некоторые просто желанием поживиться, пограбить.

Толпа перед домом страшно шумела, выкрикивала оскорбления.

Грибоедов был спокоен. По словам некоторых, он был убежден, что его хотят только запугать и заставить пойти на уступки. Он приказал запереть ворота. Казаки собрались в переднем дворе, а сам надел парадный мундир со всеми орденами, вооружился и стал в дверях своей комнаты на втором этаже. Он приказал казакам сделать несколько выстрелов холостыми зарядами, чтобы пугнуть толпу. Но был и еще один выстрел, явно провокационный, произведенный не казаком, и в толпе был убит человек.

Толпа с криком "джихад" стала разбивать ворота. Посол приказал выдать женщин, но было уже поздно, толпа ворвалась в дом и стала убивать всех подряд. Мирза Якуб был зарублен. Тогда Грибоедов приказал оставшимся в живых казакам собраться на лестнице своего дома.

Любопытно, что к этому времени все священнослужители выбрались из толпы и ушли. Однако нападавшие уже залезли на крышу его дома, разобрали ее и бросали на головы осажденных камни и доски. В комнату, где находился посол, ворвался здоровенный перс и ударил Грибоедова кинжалом.

Начался повальный грабеж. Персы выносили во двор добычу и там дрались из-за нее. Кто-то похитил все документы, бумаги, хотя они вряд ли представляли ценность для неграмотных фанатиков. И это надо отметить особо.

Кроме 37 человек из миссии погибло еще 19.

Изувеченные тела Грибоедова, мирзы Якуба и других таскали по всему городу. К ногам Грибоедова привязали веревки и так тащили по главным улицам и базару. Некоторые издевательски кричали:

- Дорогу, дорогу русскому посланнику! Он едет с визитом к шаху! Снимайте шапки, кланяйтесь ему!

Лишь на четвертый день начальник тегеранской полиции, по приказанию шаха, ночью, тайком распорядился выкопать яму во рву крепости перед зданием посольства и закопать там трупы.

Английский посланник Макдональд из Тавриза написал Паскевичу письмо, в котором, среди прочего, сообщал, что бедная Нина Грибоедова еще ничего не знает об участи мужа и живет в здании английского представительства, где они с супругой и медиками неослабно заботятся о ней, беременной, и так будет до тех пор, пока ее родители, уже извещенные обо всем, не заберут ее.

Разобраться в причинах гибели Грибоедова очень трудно. Слишком много подозреваемых, если следовать основному принципу римского права - "кому это выгодно".

Во-первых, шаху во что бы то ни стало надо было уничтожить мирзуЯкуба, который, как евнух, как его доверенное лицо, слишком много знал всяких гаремных тайн, всю историю его домашней жизни. Огласки всего этого допустить было нельзя. Может быть поэтому шахские солдаты прибыли на место происшествия слишком поздно Высказывается предположение, что тут сыграли роль и богатство мирзы Якуба, которые по сложившейся традиции он, как евнух, не имел права завещать никому, и они должны были достаться шаху.

Во-вторых, подозревали наследника Аббаса-Мирзу, на которого легли все тяготы по выплате контрибуции Однако, никаких свидетельств о его причастности к трагедии нет.

В-третьих, подозревали Аллаяр-хана, который всегда был настроен против русских. Достаточно вспомнить слова Грибоедова о том, что Аллаяр-хан - его личный враг. Тот занимал высшую государственную должность - первого министра, с титулом садр-азама.

Аллаяр-хан был женат на Марьям-ханум, дочери шаха, а его сестра была замужем за наследником престола. Он всегда открыто возглавлял партию, настаивавшую на военных действиях против России. Когда русские войска брали Тавриз, он делал все, чтобы отстоять его. Велел отрубить голову одному пленному русскому офицеру, бегал по валу и старался удержать на нем своих артиллеристов, норовивших сбежать и даже одному приказал отрезать нос.

Но русские вошли в город, и он сам не успел сбежать. Его схватил Рустам-бек, погибший вместе с Грибоедовым в Тегеране. Он сидел под караулом, когда его посетил генерал Муравьев, которому он пообещал, что будет помогать русским при заключении мирного договора.

Когда Грибоедов прибыл вместе с Паскевичем в Тавриз 19 октября 1827 года, Муравьев рассказал ему о разговоре с Аллаяр-ханом. Из Петербурга поступило распоряжение, чтобы некоторые высокопоставленные ханы, и Аллаяр-хан в том числе, были доставлены в Россию, что и было исполнено за одним исключением. Из дипломатических соображений Грибоедов решил объявить свободу Аллаяр-хану.

Что это были за соображения? Отцу Аллаяр-хана шах был обязан престолом. После убийства шаха скопца Ara-Муххамеда на освободившийся престол мог претендовать Мухаммед-хан (отец Аллаяр-хана), но тот, будучи губернатором в Тегеране, закрыл в городе ворота и приказал всем оставаться в нем, пока не прибудет законный наследник покойного шаха Фатх-Али. С тех пор новый шах благоволил к этой семье, и Аллаяр-хан стал его любимцем. И грибоедовская ставка на него оказалась правильной, потому что при мирных переговорах в Туркманчае, в которых участвовал и Аллаяр-хан, были приняты все условия русских. К тому же, две армянки, находившиеся в посольском доме, как потом оказалось, были женами не Аллаяр-хана, а двух его слуг.

С другой стороны, ходили слухи, что Хасан-Али-Мирза, старший брат наследника Аббаса-Мирзы, с помощью Аллаяр-хана старался взбунтовать народ, возбудить его против русских и в сумятице, возникшей после убийства Грибоедова, покончить с шахом и самому занять трон.

Но эта версия опровергается тем, что впоследствии стараниями Аллаяр-хана после смерти шаха престол занял Мухаммед-Мирза, сын к тому времени уже покойного Аббаса-Мирзы.

Известно, что любая исламская община руководствуется шариатом, который определяет все стороны жизни верующих - торговые отношения, денежные, бытовые. Толкуют эти законы муллы и улемы. В конце концов, почти все решается учеными улемами - муджтехидами, авторитет у которых порой был более высок, чем у властных структур. Их мнение могло парализовать решение властей.

Считается, что мирза Масих сыграл немалую роль в трагедии. Мухаммед-Хасан-хан в своей "Истории Каджаров", говорит: "Улемы, видя, что дело идет о чести и репутации мусульман, а Грибоедов все продолжает злословить и поступать дурно и советов не принимает, собрались в тегеранской мечети, склонили на свою сторону муджтехида хаджу мирзу Масиха и согласились противиться посланнику".

Персидский министр иностранных дел вообще характеризовал его потом как предводителя неразумной черни.

И в то же время выплата контрибуции (а предстояло собрать с населения еще два курура) вызывала даже восстание в некоторых местах. Это, вместе с переселением армян, выдачей пленных, которые уже обзавелись семьями, настраивало народ против действий посла. И тегеранский священнослужитель считал, что нарушаются основы шариата и как бы вступался за народ

Было и еще одно обстоятельство, которое тревожило высшее духовенство. Когда русские войска заняли Тавриз, тамошний муджтехид сейид Ага-Мир-Фет, возглавлявший духовенство не только в Азербайджане, но и других кавказских мусульманских провинциях, настолько расположился к русским, что дал уговорить себя перенести свою резиденцию в Тифлис.

Писали, что народ счел это несчастьем и с плачем не отпускал его. Он уезжал под прикрытием русских войск. В Тифлисе его осыпали наградами и денежными подарками, пожаловали красивую усадьбу, при которой он устроил замечательный сад, который долго существовал и был известен среди жителей под названием Муджтехид. Кстати, он помог русским сформировать пять конных мусульманских полков, которые участвовали в боях с Турцией. Вся эта акция тоже приписывалась Грибоедову. Так что мирза Масих не мог питать к нему добрых чувств.

Шах и его министры были рады взвалить всю вину за тегеранскую трагедию на мирзу Масиха. Новый посол, князь Долгоруков, рассказал, что шах склонил на свою сторону других крупных священнослужителей и напустил их на мирзу Масиха, которому он велел удалиться из Тегерана и даже оставить пределы государства. Тот отказался повиноваться и укрылся со всей семьей в одной из мечетей. Вокруг нее собралось десять тысяч человек, поклявшихся защищать мирзу, при дворе даже испугались бунта. Однако, начальник дворцовой стражи вошел в мечеть с солдатами, схватил зачинщиков, обещая снести им головы, если народ не разойдется, а мирзе Масиху дал один час на сборы Тот со всем своим семейством, бросился бежать пешком. Его догнали с лошадьми лишь в семи верстах от города.

Из всего состава русского посольства спасся его первый секретарь Мальцов, который сумел подкупить одного из стражников, спрятавшего его. Из своего укрытия он видел, как шахские сарбазы - солдаты и посыльные спокойно разгуливали в толпе, буйствовавшей в посольстве и сами занимались грабительством. Это было легко делать, поскольку к этому дню все вещи русской миссии были уже собраны и приготовлены к вывозу.

Когда Мальцов приехал в Тавриз из Тегерана, англичане настаивали, чтобы он остановился в английском посольстве, дабы народ думал, что русские нуждаются в покровительстве англичан, а Мальцов сообщал Паскевичу, что когда в Тавриз прибыло тело Грибоедова, никто из англичан не выехал ему навстречу, а наследник по настоянию англичан, не приставил к нему даже почетного караула.

По всем базарам ходили слухи, что причина трагедии очень хорошо известна англичанам. Макдональд даже жаловался Паскевичу на эти слухи. Но английский след по сию пору остается расплывчатым.

Российский министр иностранных дел Нессельроде советовал Паскевичу выиграть время, "укрепить доверие Персидского правительства" и заметил, что "сие происшествие должен приписать опрометчивым порывам усердия покойного Грибоедова, не соображавшего поведение свое с грубыми обычаями и понятиями черни тегеранской, а с другой стороны известному фанатизму и необузданности сей самой черни".

А тем временем Нина Грибоедова, жившая в Тавризском представительстве Великобритании, перестала получать письма от Александра Сергеевича, который до этого писал ей каждый день. Русский консул Амбургер делал все, чтобы она не узнала о гибели мужа. Приехавший Мальцов, всячески успокаивал ее, говорил что в Тегеране все в порядке, виноваты, мол, персидские дорогие, всякие случайности. И советовал уехать в Тифлис к матери, которая все звала ее.

В феврале Нина в сопровождении Амбургера и представителя наследника Ага-ло-бека оставила Тавриз. Никаких происшествий в дороге с ней не было.

В тифлисском родительском доме на нее не могли надышаться, но отсутствие писем от мужа продолжало тревожить ее Она уже была на седьмом месяце беременности, и, может быть, все как-то и обошлось бы, если бы к ней не заехала Елизавета Алексеевна, кузина Грибоедова и супруга Паскевича.

Они говорили об Александре Сергеевиче и о его молчании. И получилось так, что Елизавета Алексеевна запуталась в объяснениях, сказала что-то не то, а потом расплакалась, и все стало ясно. С Ниной случилась истерика, она рыдала и на другой день у нее начались преждевременные роды. Это был мальчик, и он прожил всего несколько часов.

Паскевич действовал круто. Он написал Аббасу-Мирзе, что стоит государю Николаю потерять терпение и сказать одно слово, как русские будут в Азербайджане.

"Не пройдет и года - и династия Каджаров уничтожится".

Вскоре в Петербург с извинениями был послан один из младших сыновей шаха Хосров-Мирза, вручивший царю подарок - один из крупнейших в мире алмазов. Он сообщил, что муджтехид Мирза-Масих выслан, а Аллаяр-хан бит палками по пяткам..

На аудиенции царь скостил контрибуцию на два миллиона рублей, но когда иранский посол заговорил о территориальных уступках, император сказал:

- Благодарите Бога, что моими войсками предводительствовал не Ермолов, они были бы непременно в Тегеране.

140 членов посольства наградили орденами.

Молодой Хосров-Мирза познакомился с дамами полусвета, весело проводил время и был награжден дурной болезнью.

Но было много приличных балов, приемов, обедов, и это означало, что великая империя предпочла худой мир доброй ссоре.

Шах, боявшийся новой войны с Россией, успокоился.

Россия стала покупать у Ирана каждый год всю шерсть, 60% кожи, полтора миллионов голов скота. Она платила Персии вдвое больше денег, чем получала за свои товары.

В 1833 году в возрасте 48 лет скончался Аббас-Мирза, а через год - шах Фатх-Али, оставив после себя 70 сыновей, 48 дочерей, 157 жен.

"ИРАНСКИЙ АЛЬМАНАХ", 1997 г.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-17 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования