Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Ю.Фрейдин. Еврейские праздники в стихах и прозе Осипа Мандельштама. [религия и культура]


С самого начала отметим, что тема сама по себе не является "осевой" или фундаментальной для творчества поэта. Она, скорее, лишь повод. Как бы ни трактовать сложную судьбу и совсем не простое творчество О.М., он, конечно, отнюдь не певец еврейских праздников (или даже христианских). В то же время тема "еврейские праздники", несколько раз затрагиваемая в стихах, прозе и письмах О.М., связана с различными важными для него и для нас проблемами. Отметим по меньшей мере две из них: известную и многократно обсуждавшуюся проблему самоопределения О.М. в системе "еврейское-русское" и другую, находящуюся вне сферы активного обсуждения, а именно, тему "будни и праздники" в творчестве О.М., поэта, в молодости не без оснований воспринимавшегося в парадигме классицизма, то есть скорее склонного к торжественному переживанию обыденного, чем к будничному пренебрежению праздничными событиями.

Тема еврейства Мандельштама возникала в отзывах некоторых его современников (в том числе и в их мемуарах). Часть этих мнений и суждений, эвфимистических в печати и откровенных в письмах, дневниках и, по-видимому, в устной речи, иногда высокомерно-пренебрежительных, иногда нарочито издевательских, как антисемитский анекдот (мемуары С. Маковского), дошла до нас. Можно полагать, что они были известны и Мандельштаму и, по меньшей мере отчасти, влияли на него. Так, характерное словечко Зинаиды Гиппиус "роковисто" в отзыве о ранних стихах молодого поэта мы можем гипотетически рассматривать как один из ряда факторов, побудивших О.М. не только к смене поэтической манеры на рубеже 1911-1912 гг., но и к решительному отсеву многих стихов, написанных на протяжении 1909-1911 гг. (в итоговом сборнике 1928 г. их 17, а за его рамками - более 40!), хотя, конечно, это не было решающим обстоятельством. Дошло до О.М. и прозвище "Зинаидин жидёнок", также возникшее в кругу Гиппиус. В ту пору он был чувствителен к критическим замечаниям, и позднее, уже преодолев эту чувствительность, мог рассказывать молодым слушателям, что рецензия Н.О. Лернера на его первый сборник ("Камень", 1913 г.) огорчила Флору Осиповну Вербловскую, мать поэта, и стоила слез ему самому (как, по воспоминанию Марины Цветаевой, и пренебрежительный отзыв Брюсова). В этой связи, может быть, немаловажно, что Лернер был пушкинистом, а Флора Осиповна приходилась родственницей Семену Афанасьевичу Венгерову, руководителю пушкинского семинария.

Об этом родстве О.М. упомянет в 1925 г. в автобиографическом "Шуме времени", в конце четвертой главы ("Книжный шкап"). Как известно, шестую главу этой первой своей большой прозы он посвятит своему еврейству ("Хаос иудейский") и достаточно открыто упомянет еврейскую тему еще в пяти главах (всего их в повести четырнадцать). В конце третьей главы ("Бунты и француженки"), в двух предпоследних абзацах говорится о семейной квартире и впервые употребляется выражение "хаос иудейский ... иудейский хаос". "Книжный шкап" - следующая глава, и она начинается фразой, не менее известной, чем слова о "хаосе": "Как крошка мускуса наполнит весь дом, так малейшее влияние юдаизма переполняет целую жизнь". Эта фраза стала источником для названия последней, наиболее солидной, работы Л.Ф. Кациса об иудейской теме в творчестве Мандельштама {Кацис Л. Осип Мандельштам: мускус иудейства. М.; Иерусалим, 2002). Однако для нас сейчас важно другое. Последний абзац главы о француженках имеет прямое отношение к теме нашей статьи: "Крепкий румяный новый год катился по календарю, с крашеными яблоками, елками, стальными финляндскими коньками, декабрем, вейками и дачей. А тут же путался призрак - новый год в сентябре и невеселые странные праздники, терзавшие слух дикими именами: Рош-Гашана и Йом-Кипур". Собственно, этот пассаж и один эпизод из близкого по времени письма стали для нас отправной точкой при выборе, казалось бы, совсем периферийной для Мандельштама темы.

Возвращаясь к прижизненным откликам, упомянем, что критики нередко отмечали особенности поэтического языка О.М., причем сначала - как неправильности. Позже писали, что Мандельштам все лучше владеет языком. Затем эта тема исчезла из критических отзывов. Нетрудно увидеть, что замечания о языковых неправильностях намекали, в частности, на еврейское происхождение Мандельштама, на то обстоятельство, что, по мнению авторов подобных намеков, русский язык, как не без оснований было принято тогда думать о российских евреях, живших не только в черте оседлости, не являлся для него родным. Глава "Книжный шкап" и посвящена как раз утверждению прирожденного владения русским языком, русской литературой и русской поэзией, преемственно доставшимися от матери, которая в отрочестве получила Пушкина в издании Исакова с надписью "Ученице 111 класса за усердие". Недаром в конце главы говорится, что родственник по материнской линии Семен Афанасьевич Венгеров, ничего не понимая в русской литературе и занимаясь Пушкиным "по службе", хорошо понимал "это" - "У него "это" называлось: о героическом характере русской литературы". Тем самым и личная причастность О.М. к русской литературе приобретает некий генеалогический оттенок. Правда, в том же "Шуме времени" О.М. говорит, что никогда не мог понять "Толстых и Аксаковых, Багровых-внуков, влюбленных в семейственные архивы с эпическими домашними воспоминаниями" ("Шум времени", глава "Комиссаржевская") и что ему как разночинцу "достаточно рассказать о книгах, которые он прочел, - и биография готова". Но и тут О.М. не оставляет места еврейству. Книги, о которых он рассказывает - русские.

Тема русского языка как родного очень важна для О.М. В главе "Хаос иудейский" ("хаос" в этой главе отчетливо связан со сложным иудейством отца, причем отцовский язык О.М. характеризует как "совершенно отвлеченный, придуманный язык, витиеватая и закрученная речь самоучки, где обычные слова переплетаются со старинными философскими терминами Гердера, Лейбница и Спинозы, причудливый синтаксис талмудиста, искусственная, не всегда договоренная фраза - это было все, что угодно, но не язык, все равно - по-русски или по-немецки") он описывает и русскую речь матери. Она "ясная и звонкая, без малейшей чужестранной примеси, с несколько расширенными и чрезмерно открытыми гласными, литературная великорусская речь; словарь ее беден и сжат, обороты однообразны, - но это язык, в нем есть что-то коренное и уверенное" и дальше, про носительницу этой "прибедненной интеллигентским обиходом великорусской речи": "Не первая ли в роду дорвалась она до чистых и ясных русских звуков?" (Все, что рассказывает О.М. в "Шуме времени" о своей матери, находится в отчетливой негативной корреляции с сочиненной С. Маковским историей о первом визите О.М. в редакцию журнала "Аполлон". Неясно только, какой из рассказов является, говоря языком бихевиористов, "стимулом", а какой - "реакцией", поскольку мы располагаем только датами создания и публикации повести О.М. и датой издания мемуаров Маковского, но ничего не знаем о циркуляции их устных версий.) В мемуарном по материалу "Шуме времени" русская литературная генеалогия автора или его "лирического героя", как мы видим, постепенно усложняется и упрочняется. Он не только родственник Венгерова, "по службе" занимавшегося Пушкиным, не только обладатель с детства доставшегося ему по наследству "книжного шкапа", живым и "своим" ядром которого является полка с Пушкиным, Лермонтовым, Достоевским и Тургеневым, но и человек, для которого русский - это "материнский язык", то есть, как принято говорить сейчас, он не просто "русскоязычный", а русскоязычный во втором поколении. Для 90-х годов позапрошлого века это было немаловажное уточнение. Нам оно позволяет судить о трудностях "самоидентификации" поэта. Процесс был непростым.

В следующей прозе - "Египетской марке", которую позже будут сравнивать с "Улиссом" Джойса - О.М. создает своего двойника, Парнока, человека без родословной, неугодного толпе и недолюбливаемого детьми, гонимого и неудачливого защитника обреченных, а потом с облегчением сбрасывает с себя эту маску. Реальные, а рядом с ними и тягостные сноподобные семейно-еврейские воспоминания самого автора вклиниваются в текст повести, умножая число разнообразных отступлений.

В следующей, "Четвертой прозе", подводя итоги мучительной тяжбе с советскими писательскими организациями, О.М. воскликнет: "Я настаиваю на том, что писательство в том виде, как оно сложилось в Европе, и в особенности в России, несовместимо с почетным званием иудея, которым я горжусь. Моя кровь, отягощенная наследством овцеводов, патриархов и царей..."

В стихах самоопределение будет протекать сложней и причудливей.

О.М. сравнит себя или своего "лирического героя" с патриархом и пророком ("Посох", 1914 г.), ощутит его (себя) католиком ("Аббат", "Поговорим о Риме, дивный град..."), почти что протестантом ("Бах", "Лютеранин", "Здесь я стою - я не могу иначе..."), почти что православным ("В разноголосице девического хора...", "Люблю под сводами седыя тишины..."), царевичем Димитрием или самозванцем ("На розвальнях, уложенных соломой..."), пожалуется, как трудно "с известью в крови для племени чужого ночные травы собирать" ("1 января 1924"), и это лишь малая часть богатейшей палитры ипостасей "лирического героя" стихов Мандельштама.

Конечный, гармоничный этап идентификации себя как еврея и русского поэта отражает дошедший до нас в мемуарах диалог с Сергеем Клычковым, поэтом не просто русским, но еще и "крестьянским" (а по тогдашней официальной доносительно-людоедской терминологии - "кулацким"):

- А все-таки, Осип Эмильевич, мозги у Вас еврейские!

- Но стихи-то у меня русские!?

- Да, стихи русские.

Разговор этот можно предположительно датировать 1934 годом. Александр Блок, как мы знаем из его дневников, еще в начале 1921 г. заметил, что поэтическая сущность Мандельштама теперь вытесняет его еврейство, хотя несколькими годами раньше он считал О.М. лишь "поэтом лучшего сорта" на фоне других еврейских поэтов, чье появление в русской литературе по-видимому не вызывало энтузиазма у Блока.

Сам О.М., как можно судить по одному из писем, не стремился обсуждать в повседневных разговорах тему своего еврейства. В письме 17 февраля 1926 г. из Ленинграда к Надежде Яковлевне в Ялту он пишет о встрече с В.К. Шилейко: "А я сказал ему, что люблю только тебя - то есть я так не сказал, конечно - и евреев (выделенные слова выделены Мандельштамом. - Ю.Ф.). Он понимает, что я совершенно другой человек и что со мной нельзя болтать, как прочие светские хлыщи..." Судя по всему, о том, что он любит евреев, Мандельштам Шилейке тоже не сказал.

Но вернемся к праздникам.

Сначала еще раз "в прозе".

В письме, датируемом 1 марта 1926 г., из Ленинграда в Ялту, к Надежде Яковлевне, О.М. описывает такой эпизод: "Вчера у деды (так к тому времени в семье стали называть отца О.М., Эмилия Вениаминовича. - Ю.Ф.) была трагикомедия: он собрался в гости на "Пурим" (название праздника О.М. берет в кавычки. - Ю.Ф.) к еврею часовщику и попал в "засаду". Просидел с 9 вечера до 2.30 дня с множеством разных случайных людей. Страшно волновался, бедненький, ссылался на то, что он "отец писателя Мандельштама". С ним обошлись бережно и его не обидели. Но как жалко деду: подумай, пошел раз в год в гости".

Так к числу еврейских праздников, перечисленных О.М. в прозе середине 20-х годов, прибавляется еще один -Пурим.

Это позволяет, в соответствии с тем, что пишет в своей книге Л.Ф. Кацис, утверждать, что О.М. был несомненно знаком с еврейской традицией (а судя по тому, что было сказано им о речи отца, разбирался немного и в талмудическом синтаксисе).

В его стихах еврейские праздники появились далеко не сразу.

Сначала были праздники христианские, причем не только русские, но и католические, за что Мандельштама корили его православные друзья-акмеисты. В одном из самых ранних допущенных им в печать стихотворений 1908 г. встречаем отмеченную христианским праздником строку: "Сусальным золотом горят / В лесах рождественские елки..." В стихотворении "Неумолимые слова..." (август 1910 г.) изображена сцена распятия отчасти в духе традиционной европейской живописи ("Стояли воины кругом / На страже стынущего тела; / Как венчик голова висела / На стебле тонком и чужом"), но датировка не позволяет нам соотнести это стихотворение с непосредственным впечатлением от праздника христианской Пасхи. Более известное стихотворение 1915 г. "Вот дароносица как солнце золотое...", возможно, отражает праздничное богослужение, но и здесь мы не знаем, с каким праздником его можно сопоставить, равно как и стихотворение 1919 г. "В хрустальном омуте какая крутизна!..." Еще одно богослужение О.М. описывает снаружи, а не изнутри храма и даже нескольких храмов - в стихотворении "В разноголосице девического хора..." (февраль 1916 г.). Это стихотворение раннего московского цикла, связанного с Мариной Цветаевой, когда та "дарила ему Москву", возила в Кремль и на Воробьевы горы. Следующее кремлевское стихотворение "О этот воздух, смутой пьяный..." (апрель 1916 г.), кажется, описывает кремлевские соборы вне богослужения ("А в запечатанных соборах, / Где и прохладно, и темно..."). Зато самое известное стихотворение этого цикла - "На розвальнях, уложенных соломой..." (март 1916 г.) - легко приурочить к определенному празднику, если прочесть строку, густо зачеркнутую в одном из автографов: "Сжигает масленица корабли"; за масленицей, как известно, идет Великий Пост, предшествующий Пасхе.

Последнее, в определенном смысле итоговое упоминание богослужения встречаем в 1921 г.: "Люблю под сводами седыя тишины..." Возможно, поводом для стихотворения послужила панихида по Пушкину, отслуженная в Исааки-евском соборе 14 февраля 1921 г. по случаю 84-й годовщины смерти; дневник современницы донес до нас сведение, что идея панихиды принадлежала Мандельштаму. Первое стихотворение, прямо связанное с иудейским праздником, О.М. пишет в конце 1917 г. - "Среди священников левитом молодым..." Там непосредственно, с местоимением первого лица, упомянуто празднование Субботы ("Мы в драгоценный лен Субботу пеленали"). Более того, Л.Ф. Кацис связывает это стихотворение с комплексом осенних еврейских праздников (прибавляя к тем, которые упомянет позднее О.М. в "Шуме времени", еще Суккот и Симхас Тойре), а также с некоторыми текущими на тот момент событиями новейшей еврейской истории (проект Декларации Бальфура).

Такая сложность и неполная определенность трактовки представляется достаточно оправданной для нашего поэта. Ведь если даже богослужения в "христианских" стихах О.М., гораздо более простых на их поверхностном уровне, не удается четко связать с конкретными праздниками или торжествами, и не только из-за незнания точных до дня дат написания стихотворений, но и из-за особенностей поэтики О.М. (в ее темпоральной структуре, часто без полного набора четких граней и маркирующих обозначений, легко смешиваются газетная современность и книжная древность, непосредственные впечатления и давние воспоминания), то что уж говорить о гораздо более "темных" стихотворениях иудейской тематики.

Самым представительным иудейским праздником в стихах Мандельштама является, безусловно, Суббота. Конкорданс Кубурлиса дает нам четыре упоминания. Три из них достаточно известны и разобраны Л.Ф. Кацисом.

Это, кроме упоминавшегося выше стихотворения "Среди священников левитом молодым..." ("Мы в драгоценный лен Субботу пеленали"), еще стихотворение начала 1915 г. "От вторника и до субботы..." (при поверхностном чтении не вполне очевидно, назван так иудейский праздник или просто день недели, но Кацис полагает, что это не просто иудейская суббота, а суббота Хануки конца 1914 г. и, в согласии с Дианой Майерс, допускает, что здесь же отрази¬лось и православное Рождество).

Следующее известное многим читателям Мандельштама упоминание субботы встречаем полтора десятилетия спустя в "Отрывках уничтоженных стихов" (1): "А перед тем я все-таки увидел / Библейской скатертью богатый Арарат / И двести дней провел в стране субботней, / Которую Арменией зовут". Оставляя в стороне трактовки, связанные с тем, что писала Н.Я. во "Второй книге" о восприятии Мандельштамом Армении как "младшей сестры земли иудейской" (глава "Начальник евреев"), выскажем и такое предположение: О.М. вполне мог знать, что такое "субботний год". В Армении он пробыл с начала лета до середины осени 1930 г., то есть никак не "двести дней". Но в целом путешествие по Кавказу длилось в этом тридцать девятом, предъюбилейном году его жизни, с конца марта по ноябрь, семь месяцев, то есть, действительно, немногим более двухсот дней. В этот период естественно вошли все главные иудейские праздники за исключением Хануки. Сравнительно благополучнейшее время, равного которому не было ни в предыдущие двенадцать, ни в оставшиеся восемь лет жизни поэта, он вполне мог воспринимать как "субботнее", метонимически перенеся свое праздничное ощущение на землю, к которой так упорно стремился и которая дала пищу его новым (после пятилетней немоты!) стихам и новой прозе. На рациональном уровне остается неясной как в смысловом, так и в грамматическом отношении строчка "Библейской скатертью богатый Арарат", но, раз уж мы занимаемся нашей "логией", то должны смириться с тем, что настоящая "логия" дает ответ не на все вопросы.

Еще одно упоминание субботы в конкордансе Кубурлиса указывает на первое из стихотворений 1913 г. "Старик" ("Уже светло, поет сирена..."), на его - во всех прижиз¬ненных изданиях - предпоследнюю строфу: "Так, соблюдая день субботний, / Плетется он - когда / Глядит из каждой подворотни / веселая нужда" (в издании 1928 г. - "веселая беда"). Строфа исключена из основного текста в издании "Библиотеки поэта" 1973 г. со ссылкой на то, что автор вычеркнул ее, перелистывая в 1937 г. экземпляр "Стихотво¬рений" 1928 года. Комментаторов, начиная с Н.И.Харджи-ева, занимало, что старик сначала описывается как "похожий на Вердена", а в конце называется Сократом ("А дома - руганью крылатой, / От ярости бледна, / Встречает пьяного Сократа / Суровая жена!"). Поясняется известное сходство Вердена с дошедшими до нас изображениями Сократа, а также легендарно сварливый характер жены Сократа Ксантиппы. А.Е. Парнис предположил, что линия внешнего сходства захватывает Николая Кульбина, благополучного чиновника и немолодого покровителя юных футу¬ристов, в круг которых в то время недолго был вхож и О.М. Кажется, не останавливались специально на том обстоятельстве, что этот на многих похожий старик соблюдает "день субботний", а такая деталь вроде бы является однозначной. Но не для Мандельштама. Потому что у его старика на шее "турецкий / Узорчатый платок", да вдоба¬вок "он богохульствует, бормочет / Несвязные слов; / Он исповедоваться хочет - / Но согрешить сперва". И вот эта способность легко, незаметно и пластично совместить несовместимое, создать из противоречивых компонентов единую конструкцию, интуитивно приемлемую, даже когда она на рациональном уровне не вполне понятна, и внутренне сложную, даже когда она поверхностно, казалось бы, вполне ясна, - может быть, одно из характернейших свойств поэзии Мандельштама.

Мы затронули тему будней и праздников в творчестве О.М. Конечно, поэт, которого Цветаева еще в 1916 г. назвала "молодым Державиным", нередко претворял в торжество, в празднество не только обидную будничную повседневность с ее бедой и руганью, причем ругань становилась крылатой, а беда - веселой, но и переживания гибельные, катастрофические, эсхатологические. Это его качество, обретенное через преодоление юношеской "иудейской" печали и "роковистости", наглядно выявится в поздних, воронежских стихах, создаваемых в атмосфере неумолимо надвигающегося конца "с гурьбой и гуртом". Только и торжество там станет последним, трагическим торжеством "Тайной вечери" и Страшного суда.

Что же касается самоопределения... Три десятилетия назад Майя Каганская озаглавила свою яркую статью "Осип Мандельштам - поэт иудейский (Мандельштам и Хомяков)". Если забыть о заключенном в скобки сопоставлении, можно слишком буквально воспринять первую часть заголовка. О.М., безусловно, стал не еврейским, не русско-еврейским, а просто русским поэтом. Не отвергающим своего еврейского происхождения, не замалчивающим его, но превращающим из тягостной проблемы в часть творческой палитры. Одну из частей.

Опубликовано в сб. "Праздник - обряд - ритуал в славянской и еврейской культурной традиции", Москва, 2004 г.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-17 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования