Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиографияАрхив публикаций ]
Распечатать

ВЕСТНИК И ЗЕРКАЛО РУССКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ (ч.I.) [Вестник русского христианского движения. Париж - Нью-Йорк - Москва, №183, I-2002]


У русской интеллигенции, как культурно-исторического, психологического и парарелигиозного типа есть немало зеркал, в которых она с интересом может наблюдать свое отражение. Но, спору нет, "Вестник Русского Христианского Движения" — одно из наиболее старинных и почтенных. Этот журнал, местопребывающий в Париже, имеет уже более семидесяти лет непрерывной издательской истории, свободной от опеки советской цензуры. Для 1960-70-х — журнал культовый, поскольку в его книжечках, подпольно попадавших из-за границы в Россию было все, в чем нуждалась интеллигентская душа, — и вся правда про советскую власть, и слово великого Солженицына, и глоток запретной эмигрантской культуры, пополам с Ахматовой и Мандельштамом и, главное, все это было обильно сдобрено либеральным, экуменичным, "обращенным к миру" православием. В редакцию неизменно входили богословы в священном сане и без оного, принадлежавшие к так называемому "парижскому" направлению русского эмигрантского богословия, наследующего традиции "религиозно-философского возрождения" начала ХХ века.

Своей интеллигентской, культроцентированной и либерально-православной парадигмы придерживается журнал и по сей день, благо возглавляет его уже не одно десятилетие Никита Струве, а в редколлегию украшают священные для интеллигенции имена Сергея Аверинцева, Владимира Бибихина и Юрия Кублановского (а для интеллигенции более тесно воцерковленной еще и еп. Илариона (Алфеева) и проф. Дмитрия Поспеловского). Журнал продолжает сеять семена разумного, доброго и вечного "широкого" и "творческого" Христианства и в новом, третьем по Рождестве Христовом тысячелетии, однако во всем, что пишется и печатается чувствует некая унылая растерянность, — продолжаются культурологические и литературоведческие изыскания, продолжают изыматься из архивов документы 1930-40-х годов, принадлежащие корифеям тогдашней лево-центристской эмигрантской среды, продолжаются размышления о судьбах Церкви и борьба с мракобесием, но все это как-то растеряно и без запала. Кончился коммунизм, кончился посткоммунизм, на дворе перманентное 11 сентября, и пора меняться, но хрупкий организм либерально-православного интеллигента приспособлен к переменам очень плохо.

Именно 11 сентября посвящена коротенькая (всего две страницы) передовица самого главного редактора — Никиты Струве, содержащая в первом же предложении, словно пароль, цитату из Анны Ахматовой.

Всего две страницы, а сколько путаницы! Тут множество упреков США — и за то, что вырастили Бен Ладена, и за Косово, и за неправильное обращение с Россией, и тут же призыв не давать повода к разжиганию антиамериканских эмоций, поскольку Америка — страна в своей основе христианская и некогда была оплотом против коммунизма, а ныне способна "противостоять универсалистским амбициям исламистов". С исламистами еще интереснее — сперва напоминается история древнего христианско-мусульманского противостояния, потом напоминается о том, как США поддержали албанских террористов в одолении христианской Сербии, потом говорится что в противостояние христиан и мусульман вклинились иудеи, создав с помощью США Израиль, и теперь уже воюют не ислам с христианством, а ислам с иудаизмом. Далее сообщается, что "Ислам, по крайней мере в некоторых странах, — последняя на земном шаре отличная от Запада межконтинентальная цивилизация, пытающаяся разными способами… остановить поступь истории" (состоящую видимо в глобализации "по-американски"). Так все-таки — "универсалистские амбиции исламистов", или отчаянные арьергардные попытки остановить "поступь истории"? Концы с концами не сходятся.

Впрочем, нас ожидают еще более запутанные политологические конструкции главного редактора: "Всемирная мощь, необходимость, при этом, уравновешивать антагонистические силы — арабский мир, располагающий нефтью, и Израиль, обладающий экономическим и политическим влиянием вне своих границ, привели США к жестокой расправе над Сербией и к недружелюбным действиям по отношению к свободной России". В этой фразе решительно всё непонятно — какая нужда была США в том, чтобы для уравновешивания арабо-израильского конфликта, жестоко расправляться с Сербией и обижать Россию. Вроде бы у арабов с Россией были неплохие отношения (за исключением Чеченского вопроса), а Израиль никаких восторгов ни по поводу Косовской бойни, ни по поводу ухудшения отношений России и США не выражал. Или здесь тонкий намек на "мировую закулису"?. Но тогда следовало бы выражаться яснее.

Зато вполне ясен заключительный призыв к европейским христианским народам — не ссориться Москве с властолюбивым Константинополем из-за канонической территории, другим "властолюбивым церковникам" не обвинять никого в "мнимых ересях" (прежде всего, видимо, в экуменизме), поскольку "русское дехристианизированное общество нуждается прежде всего видеть в Церкви образ и пример единства". Хотя грех Никите Алексеевичу упрекать РПЦ в разрушении единства — и без того она представляет собой сочетание взаимопротиворечивых идейных течений и направлений, которые подпадают под репрессии только в совсем уж вопиющих случаях, или же в случае "нарушения послушания священноначалию". Впрочем — что поделать, если заключительная фраза предисловия об "укреплении христианских начал цивилизации и общем деле мира" отдает совсем уже духом ЖМП 1980-х годов. Все смешалось в интеллигентском христианском сознании — ислам страшен, православные фанатики страшны, Израиль тоже неугоден, США повинны в многочисленных грехах, Константинополь — и тот властолюбив — некуда податься мятущейся душе.

Открывающий журнал раздел "Богословие, Философия", начинается с фрагмента извлеченной из архивов работы о. Сергия Булгакова "Христос в мире" (публикация которой анонсирована в издательстве "Русский путь" осенью 2002 г.). Зачинатель "парижской" богословско-философской традиции и первый декан Свято-Сергиевского богословского института в Париже пытается осмыслить пророческое служение Христа миру. Пророчество — вообще любимая для интеллигенции тема, коль скоро именно это духовное дарование приписывает себе априори каждый член этого сословия. Богословие Булгакова дает богатый простор для духовной гордыни — здесь и решительное требование не смешивать служение пророческое (свободное в духе) и иерархическое, которое не должно препятствовать свободному догматическому развитию. Далее философ переходит к еще более смелым рассуждениям, задаваясь вопросом — ограничено ли пророческое служение Христа Новым Заветом и вообще Христианством, или простирается на дохристианское язычество (например платонизм), и на внехристианские религии, такие как буддизм и конфуцианство. Не составляет труда угадать, что автор выступает за предельно расширительное толкование пророческого служения Христа, обосновывая его тем фактом, что еще Адам пророчествовал (правда приводимый им эпизод относится не к падшему, а к пребывающему в Раю Адаму). О. Сергий делает удивительный по авантюристической смелости богословский вывод, что "если Христу свойственно пророческое служение, то постольку оно свойственно человеку", тем самым относя духовные дарования не к подобию Божию, утраченному в грехопадении, а к неизменному и неизменяемому образу Божию. Неизбежен отсюда вывод, что "и Саул во пророках", и все люди пророчествуют, а, если продолжить рассуждение, многочисленные "экстрасенсы", "ясновидящие" и "бабки" — тоже носители пророческой харизмы, только немного неокультуренной (впрочем, если вспомнить, что о. Сергий был большим поклонником "пророчицы" Анны Шмидт, то мы уже будем не так удивляться). Для того, чтобы подтвердить свою максиму "пророческое служение надо поставить в связь с самой человечностью человека, которая в нем есть и его богочеловечность… пророчествование Христово подобночеловеческому пророчеству вообще и должно быть воспринимаемо н е как и з в н е данное повеление…", о. Сергию пришлось пойти на то, чтобы фактически растоптать Символ Веры, совершенно перевернув роль Духа Святого в появлении пророчества. О. Сергий утверждает, что "именно Духом "говорили пророки", хотя Дух и не есть Само Слово", хотя в Символе Веры ясно говорится про Духа Святого "глаголавшего пророки", то есть "говорившего во пророках", являвшегося источником пророчества, а не только передаточной силой между Словом и человеком. Именно Дух Святой, как верует Церковь, есть истинный источник истинного пророчества, но антропоцетричное мировоззрение интеллигента, присваивающего себе пророчество по праву рождения и окончания филологического факультета, не может примириться с тем, что пророчество — это Дар Духа Святого, а не собственность, прилагаемая к "списку публикаций".

Значительно более ортодоксальна по своему богословскому содержанию статья нынешнего декана Свято-Сергиевского института прот. Бориса Бобринского "Таинство Евхаристии и умная молитва" (переведенная с французского). Интерес к богословию Евхаристии традиционен для "парижской школы", в лице таких ее знаменитых представителей, как о. Киприан (Керн), о. Александр Шмеман, о. Николай Афанасьев — их можно было даже упрекнуть в некотором богословском дисбалансе между христианским вероучением и христианской жизнью в целом и Евхаристией, которой они отдавали и отдают несравнимо первенствующее значение в жизни Церкви (плохо здесь не первенство, а получающееся в результате некоторое невнимание ко всему остальному). В продолжающей эту традицию статье автор опровергает расхожее, но неверное противопоставление исихастской умной молитвы и литургии, как "индивидуалистического" и "социального" пути ко спасению. Со ссылками на Святых Отцов (среди которых, в экуменическом духе, присутствуют и святая Тереза Младенца Иисуса, и даже митр. Евлогий (Георгиевский) и архим. Софроний (Сахаров)) автор доказывает, что умная молитва есть "внутренняя литургия", совершаемая исихастом в сердце и проводит параллели между этапами литургии и умной молитвы. Интересно, правда, что при этом автор почему-то игнорирует наследие свв. Феолипта Филадельфийского, Григория Паламы и Николая Кавасилы — наиболее "литургичных" среди наставников умной молитвы. Странным курьезом представляется и специальное опровержение по поводу того, что "умная молитва иногда рассматривается как молитва исключительно христоцентрическая". Такой взгляд и в самом деле недоразумение, но недоразумение не заслуживающее длительных опровержений, поскольку представляет собой полное непонимание сущности молитвы.

Из предисловия переводчика к "духовной беседе" следующего автора приора монашеской общины в Бозе (Италия) Энцио Бьянки "Внутренняя жизнь", мы узнаем, что эта община — плод II Ватиканского Собора, — экуменически-многоконфессиональный (вторым основателем общины был кальвинистский пастор) и объединяющий в одной общине из 70 человек мужчин и женщин. Из сведений об авторе в конце журнала мы узнаем и о том, что экуменическим гостеприимством этой общины пользуются ежегодно конгрессы православных богословов. В своей беседе Энцио Бьянки указывает как на главную внутреннюю проблему в Христианстве на отсутствие внутренней жизни. Обосновывается это ссылкой на буддизм, который не интересуется бытием Божиим, но не является атеизмом как раз потому, что у буддиста наличествует внутренняя жизнь. Да и вся история "любой рафинированной культуры" — это внутренняя жизнь, начинающаяся с "внутреннего зова или приглашения". В дальнейшем автор доказывает важность и необходимость внутренней жизни при помощи весьма смелых ссылок и примеров — от катехизиса Зороастра до гностика-валентинианина Феодота, предлагает выпустить "Новый Завет" с присовокуплением к нему древнехристианского "послания к Диогнету" и другими весьма экзотическими интеллектуальными ходами пытается привлечь внимание слушателей к той простой мысли, что внутреннюю жизнь хорошо бы иметь и что завет "внемли себе" остается актуальным и только следование ему способно помочь человеку разобраться с обессмысливанием жизни и депрессией. После прочтения текста остается только одно недоумение — зачем понадобилось переводчику архимандриту Арсению (Соколову) его переводить с итальянского, если всё то же самое, только без ссылок на Будду и неведомый катехизис Зороастра можно было бы прочесть например у Феофана Затворника и других православных аскетических читателей и проповедников. Неужели только затем, что интеллигентскому сознанию проще осваивать азы внутренней жизни в переводе с итальянского?

Совсем тяжелое впечатление производит текст Юлиана Зинина (Как мы выясняем из данных об авторах — Юлиана Викторовича Зинкеля, скончавшегося в 2001 году эстонского философа, исследователя "истории становления Эстонского государства и вопросов церковной политики в Эстонии") "Введение к изучению первой главы книги Бытия". Уже с первых строк, в которых говорится о "творении Богом нашего трехмерного космического мира" понимаешь, что тебя ожидает очередной опыт согласования "физического вакуума и энергетических видов", равно как и "дискретной формы потоков квантов" с библейским учением о творении мира. И в самом деле — перед нами оказывается скучнейший образец так называемой "естественнонаучной апологетики", зерном которой от текста к тексту является отказ от собственно церковного учения о творении мира, ради всевозможных эволюционистских интерпретаций. Подобная апологетика никого уже давно ни в чем не убеждает. Постмодернистский мир плевал с высокой полки на естественнонаучные аргументы, его скорее заинтересует энергичное настаивание на буквальном понимании рассказа о Творении, самое энергичное подчеркивание его шестидневности (это, по крайней мере, будет "оригинально" и "необычно"). Зато совершенно убийственны для собственно христианского сознания рассуждения о "правде дарвинизма", о происхождении человека от обезьяны, приправляемые неизменной цитатой из Алексея Толстого про хвост и филейную часть тела. Кому и зачем могут быть нужны в начале XXI века подобные разрушающие (или, по крайней мере, серьезно проблематизирующие) церковное учение "аргументы против атеизма", понять трудно. Видимо сознание редакции, поместившей этот текст, так и осталось на уровне глухих 1960-х годов, когда советские космонавты опровергали Бога, а подпольные богословы опровергали советских космонавтов ссылкой на американских.

Следующие несколько материалов богословского раздела посвящены 50-летию Г.П. Федотова, пользующегося устойчивой репутацией "выдающегося русского мыслителя" и специалиста по "русской святости". Читателю предлагается краткая архивная автобиография Федотова, его опыты перевод Псалмов на русский язык, а также извлеченный из ящика в затопленнной части архива ИМКА-Пресс листок с проектом книги "Церковь мучеников", посвященной мученичествам первых веков Христианства по подлинным мученическим актам. Автором указывается значение предполагаемой неосуществленной книги: "1) религиозно-вдохновляющее, свободное от елейности… 3)агиографическое: необходимы поправки к Четьям-Минеям, где мученические жития читаются в позднейших легендарных переложениях. Для привыкшего к Ч.М. читателя подлинные "акты" дают впечатление совершенно неожиданное". И здесь у русского интеллигента нет другого повода взяться за работу, кроме как тот, чтобы исправить не то читающий русский народ — ни чисто научные, ни церковные причины над ним не властны, только страсть к исправлению. Хотя жития из "Четьих-Миней" отнюдь не переполнены елеем и читаются свободно и вдохновляюще любым православным христианином — вряд ли в противном случае в русском народе нашлось бы столько простых людей, готовых на подвиг мученичества, сколько их нашлось на самом деле.

Раздел "Литература" открывает большой блок материалов посвященный погибшему в Первую мировую войну французскому поэту Шарлю Пеги, католическому романтику, чувствовавшему "такую рознь с современной церковью, что не мог ни посещать её, ни причащаться её таинств". Наряду с переводами из Пеги, принадлежащими Сергею Аверинцеву, Никите Струве, Льву Зандеру и др. помещены статьи о Пеги Максимилиана Волошина, Льва Зандера и Ганса Урса фон Бальтазара (иезуитского богослова и исследователя богословской эстетики, долгое время упрекавшегося многими за неортодоксальность, но в конце жизни назначенного кардиналом) раскрывают духовный смысл творчества поэта.

Из этих текстов можно понять — чем особенно дорог Пеги представителям "парижской" либерально-православной традиции. Он, подобно основателям этой традиции, уходил от Христианства к социализму, а потом вернулся от плоского социализма к Христианству, при этом заявляя, что "не нуждается в оправдании", что он "грешник, обладающий сокровищами благодати". Пеги погружается "в глубину, лежащую под всеми вторичными противоположностями" и при этом видит в себе корень "возрождения католичества". Раскрываются и личные обстоятельства Пеги, не бывшие для него драмой: "Брак не был счастливым, был гражданским, и, поскольку супруга противилась до самой смерти мужа церковному браку, а Пеги не хотел ее к нему принуждать, то Пеги остался далек от таинств даже после возврата в Церковь, и его дети не были крещены… Никакой горечи не возникает у Пеги по этому поводу. Он всегда наравне говорит о молитвах и о таинствах и перед клерикальной и односторонней переоценкой таинств подчеркивает, что молитва — это "по меньшей мере половина".

Доклад православного литературоведа из Канады Вильяма Буша "Пеги в свете мистического богословия Восточной Церкви", начинается с утверждения, что православный христианин "испытывает глубокую симпатию к произведениям Шарля Пеги", как выясняется далее — в силу того, что полная скорбей жизнь "великого франкоязычного пророка" Пеги прошла вне католической церкви. В заостренной по отношению к католичеству статье Буш видит подлинное "православие" Пеги в его расцерковленности, в неучастии Пеги в католических таинствах, что сопоставляется с опытом св. Марии Египетской (хотя это был опыт не расцерковленности, а глубокого покаяния в блудной жизни) и затворников Афона. Логика Буша находится в удивительном противоречии с вышеупомянутой статьей Бориса Бобринского, она насквозь антилитургична и антиевхаристична, молитва здесь противопоставляется таинству как другой путь к "нетварным энергиям" со всей решительностью и это противопоставление выдается едва ли не за центральное в православном учении. Пеги поднимается автором до поистине пламитских высот (что говорит не столько о Пеги, сколько о неаккуратно профанном обращении большинства "православных" авторов с учением св. Григория Паламы, сводимым до одной-двух плакатных фраз). Во всей богословской конструкции Буша слышатся отзвуки введенного Владимиром Лосским противопоставления "христологического" и "пневматологического" аспектов Церкви, ставшего одним из краеугольных камней "неоортодоксальной" догматики многих западных православных богословов, верующих в несовпадение границ Церкви Христа и Церкви Духа (к которой можно принадлежать, даже не принадлежа "видимым образом" ко Христу). Столь же энергично автор настаивает и на огромном значении, придаваемом Православием человеческой плоти в деле спасения (еще один характерный для "нового богословия" догматический элемент), автор блестяще подтверждает предположение, которое не раз и не два высказывалось более ортодоксальными православными богословами, что в конечном счете превозношение "роли плоти во спасении" обязательно сведется к превозношению блуда, чувственной плотской страсти. Выясняется, что сложные семейные и эротические коллизии Пеги, которых не понимали кюре, и стали тем источником, из которого пробилась его "почти православная" поэтическая мистика, превзошедшая интеллектуализм томизма. Назвав Пеги вместе с матерью Марией (Скобцовой) и, почему-то преп. Германом Аляскинским, теми, кто "бросает вызов благонамеренным христианам" автор предоставляет свой доклад на суд католических богословов — таких как Анри де Любак и Жан Даниелу. Приводимый в журнале текст обсуждения доклада Буша также весьма выразителен — поражает то доверие, с которым католические богословы, претендовавшие на знание православной традиции, относятся к построениям Буша и как робко они пытаются нащупать экуменические мосты между "православием" в интерпретации докладчика и католичеством.

Еще один блок материалов посвящен 80-летию со дня кончины другого внецерковного поэта-мистика Александра Блока, исполнившемуся в 2001 году. Открывается подборка тремя документами из переписки свящ. Павла Флоренского и искусствоведа и философа Эриха Голлербаха (1917-1921). Из нее мы могли бы узнать кое-что о Флоренском миссионере, повлиявшем наобращение ко Христу строптивого разумом философа. Но, к сожалению, не узнаем, поскольку сохранились только начальные письма (включая оставляющее крайне тягостное впечатление письмо Голлербаха, излагающего свои религиозные воззрения), и письмо Голлербаха и изъявлением решимости принять православие. Окончательно на решение Голлербаха повлияло отпевание Александра Блока, раскрывшее для философа красоту православного богослужения, последним обстоятельством и объясняется включение переписки в данную подборку. Далее в подборку включены статьи из эмигрантской печати тех лет, посвященные кончине Блока.

Завершает отдел литературы небольшой очерк Марии и Никиты Струве, посвященный влиянию Диккенса на Достоевского.

Егор Холмогоров

Продолжение рецензии, с обзором разделов "Судьбы Церкви", "Судьбы России", "Прошлое и настоящее РСХД", "Памяти ушедших" и "Библиография", см. на нашем сайте в ближайшие дни.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования