Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиографияАрхив публикаций ]
 Распечатать

Игумения Ксения (Зайцева). ПРОСТЫЕ БЕСЕДЫ О ПУТИ В МОНАСТЫРЬ. Россия, Коломна: Свято-Троицкий Ново-Голутвин монастырь, 2005 г. - 336 с.


Двадцать с лишним лет назад, когда мы познакомились, ее звали Ира Зай­цева, она закончила факультет журналистики МГУ, увлекалась живописью, была кандидатом в мастера спорта по волейболу, много и жадно читала и написала дипломную работу под названием "Пространство и время в произведениях Ф.М. Достоевского". Несомненные и разнообразные дарования могли привести ее в газету, к холсту и краскам, в большой спорт или науку. Она выбрала нечто со­вершенно иное – монашество. Теперь ее имя Ксения, она игумения Свято-Тро­ицкого Ново-Голутвина монастыря в Коломне. Возникающий в связи с этим у большинства вопрос "а почему? а что ее заставило?" и вместе с вопросом не­сколько сколь обязательных, столь и банальных догадок, не имеют под собой ровным счетом никаких оснований. Ибо монашество – призвание, удел избранных, путь для тех, кто помечен некоей особой метой и наделен редчайшим стремлением к постоянному предстоянию перед Богом. Избрание и призвание вырывают человека из паутины причинно-следственных связей, сообщая ему непреходящую до последнего вздоха радость от жизни на земле и уверенность в бесконечности посмертного бытия. Вместе с тем монастырские стены не избав­ляют человеческую плоть от томлений, душу – от искушений, а дух – от сомне­ний. Монашество – это еще и постоянная борьба с собой; это неустанная пахота самого себя, и день за днем прокладываемая в глухом лесу нашего "Я" дорога к Богу.

Таким образом, я уже почти сказал, о чем написала игумения Ксения в своей книге "О пути в монастырь".

В монастыре существует обычай так называемого откровения помыслов, обычай, на целительную пользу которого в деле воспитания души и "природне­ния" ее ко Христу указывали святые отцы. Откровения помыслов – это по­стоянная практика Ново-Голутвина монастыря; это очередь насельниц, не­сущих игумении списочки своих убегающих в мир мечтаний, признания в несо­гласиях с сестрами по монашескому житью-бытью, недоумения, обиды, сомне­ния и укоры – в том числе и самой настоятельнице. "Плесень греховности, - с умудренностью старшей не столько по годам, сколько по духовному опыту пишет м. Ксения, - нарастает всякий раз, когда отпускаются вожжи серьезной внима­тельной душевной работы…".

Глубочайшее, до дна души, откровение, в переживании которого отчасти и заключается непрерывное восхождение к Небу, помогает снять накопившуюся плесень.

Книга игумении и есть в немалой степени откровение ее помыслов. Конечно, за пределами отданного на читательский суд повествования осталось нечто со­кровенное, что она может доверить лишь своему духовнику. Но, тем не менее, она и для нас говорит многое, подчас очень многое, не играет в таинственное молчание, не кладет на уста печать затворницы и не глядит на грешный мир от­решенным от всего взором. Ксения открыта как человек и открыта как автор.

Она росла любимым чадом в достойной советской семье, где было все, кроме Бога. Но, вспоминает игумения, "с детства было ощущение, что мне чего-то сильно не хватает, что со мной должен быть Кто-то, Кто мгновенно может мне помочь". Ее, как она пишет, постоянно тянуло к небу. Рассудив, что тому, кто летает, небо ближе, она поступила в авиационный институт. Полтора года спустя она призналась себе в своей ошибке и, оставив позади "груду чер­тежей", ушла в гуманитарии – на факультет журналистики. Великая литература открылась ей в потрясающей мучительности своих размышлений о смысле жизни, бытии Бога, о вере и неверии, грехе и праведности, преступлении и нака­зании. "Если Бога нет, то все позволено!" – восклицал Федор Михайлович Достоев­ский, ставший писателем и мыслителем ее жизни. Но страна Советов по-преж­нему жила в слепой уверенности, что религия – "опиум народа". Разрыв между страстными поисками человеческого духа и человеческим же болотом, между несомненной, как она пишет, "раненностью" мира вопрошанием о Боге, и глу­боким равнодушием к этому главнейшему вопросу на манер советской киноко­медии: "Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе – какая разница", ме­жду священной тревогой и бессмысленным спокойствием – этот разрыв поражал ей сердце и будоражил ум.

Тогда еще немногим была открыта трагическая история Церкви в России. Еще далеко было до прославления сонма Новомуче­ников и исповедников, еще не перевернута была последняя страница написан­ной кровью Книги лютой ненависти к вере и беспримерной – до смертного вздоха – верности Христу. Ложь еще царствовала – но правда уже поднималась.

Признаем, что Ксении повезло. В глухую советскую пору беззаветный поиск Бога и бесстрашные вопросы к себе и к миру прямым ходом привели бы ее в ка­кую-нибудь Потьму или на другой из бесчисленных островов раскинувшегося по всему Отечеству архипелага ГУЛага. Она приняла бы узы бестрепетно, как воз­можность страданиями запечатлеть свою верность Христу, - но судьба, по сча­стью, распорядилась иначе. Коммунистическое царство было исчислено, насту­пал перелом эпох, и Ксения, тогда еще Ира, смогла отправиться сначала трудницей в Псково-Печорский монастырь, а затем в советскую еще Эстонию, в Пюхтицкий Успенский женский монастырь. Человек великого сердца, пюхтицкая игумения Варвара (Трофимова), увидела и ее стремление к монашескому подвигу, и еще не завершившуюся в ней трудную духовную работу. Именно в Пюхтицах она, по собственному признанию, пережила "свое одиночество как боль за весь род, не знающий Бога". Это ее выстраданная мысль – о немыслимой тяжести, которой отягощается душа родными по плоти, но не пришедшими к Богу людьми.

"Это какая-то метафизическая скорбь, - пишет Ксения, - за то, что в роду ты один пред Богом, а они все – вне".

Отсюда самые, может быть, трогательные страницы книги – о дедушке, Ми­хаиле Павловиче Зайцеве, ученом и коммунисте, ушедшим без веры, "в стра­дание" и, по ее убеждению и какому-то неподвластному разуму знанию, много намучивше­гося там, пока внучка своей непрестанной молитвой не вымолила ему иной, куда более радостной участи далеко за пределами земных дней. Об отце, Юрии Михайловиче, яростно спорившем с воцерковленной дочкой и кри­чавшем ей: "Вас единицы, а нас – миллионы", однако мало-помалу сбрасывав­шем с себя атеистические одежды и незадолго до кончины облачившемся в одежды другие – монашеские. Отец принял монашеский постриг с именем Ки­рилл, мама стала монахиней Марией, а она, Ксения, - "монашеской дочкой". Ее убежденная вера стала для родителей доводом необоримой правоты и силы, а она от счастливой полноты сердца могла воскликнуть: "Теперь я не одна, а с возрождающимся родом своим!"

Ее книга - удивительно искренняя, порывистая, горячая, в иных местах даже несколько поспешная, словно Ксения торопилась поделиться с городом и миром всем тем, что довелось ей перечувствовать, пережить и передумать на пути в монастырь. Она, в самом деле, иногда очень спешит - в том числе и вслед Дос­тоевскому, великий ум которого промахнулся, безосновательно связав атеисти­ческий социализм с католичеством. Мне кажется, сражение Иоанна Павла II с мировым коммунизмом, сражение, в котором он пролил кровь, но победил, должно побуждать нас с большей религиозной взыскательностью относиться к яростному антикатоличеству Достоевского. Вообще, какой бы высокий пьедестал мы ни воздвигали в своем сердце тому или иному писателю, всегда, по-моему, надо оставлять для себя возможность отойти чуть в сторону, чтобы взглянуть на него, как сказано в Биб­лии, открытым оком (Числ. 24, 3).

Игумения вовсе не стремится убедить нас бросить все заботы, детишек, жен, мужей, государеву службу и последовать за ней – хотя отречение от мира, по ее словам, это не утрата, а необыкновенный, космической высоты взлет. Кому по силам вместить – пусть вмещает; но монастыри, быть может, нужны в том числе и для того, чтобы в соседстве с ними полнота человеческого бытия чуть стыдилась самой себя и становилась несколько умеренней в своих жадных стремлениях. Что же до самой Ксении, то ей все было ясно в ее судьбе. Зов прозвучал. И книга, собственно, посвящена пути: вот, было дивное время послушничества в Пюхтице, было крошечное местечко Ахкерпи, высоко в горах, на границе Грузии и Армении, куда по благословению своего духовного отца она отправилась помо­гать живущим там стареньким монахиням; подмосковное село Татаринцево, в храме которого она была уставщицей; был тяжкий, но радостный труд восста­новления Хотьковского монастыря, места вечного упокоения родителей преподобного Сергия Радонежского, и величайшее стремление возродить там монашескую жизнь; была, наконец, Коломна, Свято-Троицкий Ново-Голутвин мо­настырь, поднимать который ее направил правящий архиерей. От тогдашнего вида монастырских построек у кого угодно могли опуститься руки. "Немного растерявшись, я села в тени большого дерева и открыла Евангелие на сло­вах: - Не бойся, малое стадо, ибо Отец благоволил дать вам Царство".

За два десятка лет срам и мерзость запустения превратились если не в Эдем, то, по крайней мере, в некое подобие его, где легким быстрым шагом про­летают монахини, веселые, с чистыми лицами и сияющими гла­зами; где прожи­вает верблюд Синай, а в питомнике басовито лают огромные псы – туркменские алабаи; где жителей Коломны ради Христа лечат в медицинском центре; где из­дают газеты – педагогическую, агрономическую, медицинскую; где по своему ка­налу день и ночь вещает радио, неся высокую культуру народу ближней округи; где…

Где неустанно трудится душа.

И ее, Ксении, путь – это бесконечная, изнурительная, непрекращающаяся духовная работа. Ибо ей надо было отгранить из себя – человека, другую себя – мона­хиню. Об этом она и пишет.

Александр Нежный,
для "Портала-Credo.Ru"


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования