Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Лента новостейRSS | Архив новостей ]
12 февраля 2018, 14:14 Распечатать

МОНИТОРИНГ СМИ: Беспамятство — русский недуг. В Париже вышла книга Вероники Дорман «Русская амнезия. 1917-2017»


Вероника — дочь советских эмигрантов, уехавших из СССР в конце 70-х годов прошлого века. Вероника родилась в США. Ее бабушка Вероника Штейн — двоюродная сестра первой жены Александра Солженицына, в их доме бывал Олег Ефремов, Александр Галич и писатель Владимир Максимов.  В шесть лет Вероника переехала с родителями в Париж, училась в Сорбонне и по обмену в РГГУ. Последние несколько лет работала в Москве корреспонденткой французской газеты «Либерасьон». Сейчас занимает должность замредактора международного отдела в той же «Либерасьон» в Париже.

Ее книга «Русская амнезия» многослойна. Это и поиски своей идентичности: внучка советских эмигрантов, ставшая француженкой, приезжает в Россию и не чувствует себя там чужой. Оказавшись на Соловках, журналистка наконец находит свою Россию, она понимает, что «страдает тем же недугом, что и все русские — невозможная память».

Большая часть книги посвящена Соловкам и осмыслению значения этого места для России, ее прошлого и будущего. Вероника Дорман считает, что  государство должно превратить Соловки в место поминовения жертв ГУЛАГа  и в место гражданского паломничества, но это невозможно, пока Церковь не согласится объявить во всеуслышание, что большевистское государство, с которым нынешнее не отрицает своей преемственной связи, подвергало ее преследованиям, и передать монастырь в пользу музея Соловецкого лагеря особого назначения. РПЦ же претендует на единоличное владение этим местом, вытесняя любую память, кроме ее собственной, и восстанавливая память о дореволюционном монастыре, забывая о самом страшном, что произошло в XX веке на Соловках.

С разрешения автора мы публикуем отрывки из книги «Русская амнезия», вышедшей в издательстве «Éditions du Cerf», и надеемся, что эта замечательная работа Вероники Норман в ближайшее время найдет свое издательство и в России для перевода на русский язык.

Русская ли я? По паспорту — нет. Для самих русских — и да, и нет. А для самой себя? Не могу ответить с уверенностью. Я родилась в Нью-Йорке весенним днем 1982 года, когда в Москве Юрий Андропов готовился захватить власть в Политбюро. Я приехала в Париж накануне того самого 1989 года, когда Ростропович сыграл на виолончели у развалин берлинской стены. По национальности американка, по образованию француженка, отчасти русская (но в чем?)  — я, тем не менее, по-своему дитя революции 1917 года.

Я могла бы появиться на свет по другую сторону железного занавеса, в замкнутом коммунистическом мире, уверенном, что у него в запасе вечность. Тогда мое свидетельство о рождении было бы сегодня отмечено невыводимой печатью той действительности, которая теперь настолько отошла в прошлое, что ее уже невозможно понять. Союз Советских Социалистических Республик считал, что стер Россию с лица земли. Он был предметом всеобщей веры и представлялся неким абсолютом — кому раем, кому адом. Это было единственное в истории государство, отказавшееся от собственного имени в пользу абстрактного понятия. СССР воздвиг величайшую в истории империю, арсенал его средств уничтожения угрожал всей планете, а рухнул он совершенно неожиданно, без единого выстрела. Растворились мечта и кошмар, и то родимое пятно, которое я могла бы носить всю жизнь, родись я в СССР, исчезло бы бесследно, словно улетев с моим детством. Тогда я бы знала, что потеряла, и с радостью или горечью могла бы скорбеть по своей потере. Но совсем другое дело, когда безутешно горюешь по тому, чего не знал, хоть и получил в наследство и носишь в себе как недосягаемое воспоминание. Приведения бывают разные.

Для вырванных откуда-то и пересаженных куда-то история продолжается на новом месте, по-другому, пускай ценой неизлечимой боли. Но дочери и сыновья изгнанников — уже не просто изгнанники, лишенные корней и вынужденные придумывать себе будущее. Скорее они из тех, кому ампутировали прошлое, кто потерпел кораблекрушение в океане памяти. Исход моей семьи, решение бежать из СССР, который раньше был черной дырой, а с тех пор, как исчез, и вовсе превратился в бездонную пропасть, привело к тому, что с тех самых пор, как я себя помню, я всегда пыталась заполнить пробелы в осознании себя, в том, что называется идентичностью. Вероятно, эта другая, бесконечно малая черная дыра и есть причина, по которой мне сложно писать от первого лица, но меня к этому здесь принуждает избранная тема.

Вначале был родной язык. Морозным утром 1972 года родители моей матери со своими двумя дочерьми покинули СССР, воспользовавшись появившейся возможностью получения визы на выезд в Израиль. По правде говоря, только дедушка был потомственным евреем из местечка. Бабушка же происходила из рода донских казаков. В послесталинской Москве они близко общались с диссидентами. В тесной двухкомнатной квартире (мама часто спала под роялем, уступив свою кровать засидевшемуся гостю) собиралась интеллигенция почитать самиздат, молча по кругу передавая тонкие страницы запрещенных произведений. Среди завсегдатаев — Александр Галич, Олег Ефремов, Владимир Максимов… Как многие евреи, мой дед утратил следы своей религии, общины и семьи в беспорядках революции. Его еврейство осталось как стигма, которая подпитывала чувство протеста. Со стороны бабушки тоже было много потерь. Ее собственная мать, Вероника Полковникова, в замужестве Туркина, дочь генерала царской армии, управлявшего Провальским конным заводом на юге империи, после революции вместе с матерью и сестрами, все потеряв, переехала в Москву. Один из ее братьев покинул с Белой армией полыхающую Россию, а двоюродного брата, полковника, казнили красные.

Итак, как многих советских детей, мою бабушку, Веронику Туркину, в замужестве Штейн, воспитывали женщины. Меня назвали в честь нее, как залог наследственности. В этот межвоенный период отсутствие мужчин становится особенно заметным. Одни умирают, другие скоро умрут. Одни на фронте, другие в Гулаге. Репрессии не прекращаются. Сама бабушка растет с постоянным чувством страха. Она не уверена, что именно, где и когда ей открыло глаза и освободило сознание («мы, гуманитарии, по-другому относились к миру, ко лжи и правде», — подчеркивает она), но к концу 1950-х гг. она стала убежденным антисоветчиком. Когда муж ее двоюродной сестры, некий Александр Солженицын, вернулся из лагерей, он нашел в ней верного и надежного помощника в своих подпольных литературных делах. В конце концов именно бабушка решила, что все более заметная активность  мужа, моего деда, в движении диссидентов вынуждает их к отъезду.

Они эмигрируют, согласившись физически покинуть родину, но ни в коем случае не намереваясь расставаться с ней духовно. Вместо Тель-Авива они решают ехать в Нью-Йорк. Многие годы, Вероника Штейн будет набивать чемоданы дипломатов, гастролирующих артистов и профессоров в командировке Тамиздатом, то есть книгами, запрещенными или не изданными в СССР, но напечатанными на Западе (такими, как Библия, стихи поэтов Серебряного века, тексты диссидентов, а также труды Конквеста, Кафки и Джойса). А ее дом в Джерси-Сити постоянно привлекал многочисленных гостей.

Такие русские люди, как она, оказавшиеся в эмиграции, выполняли  священную задачу — продвигать антикоммунизм на Западе, жители которого так часто покупались на советскую ложь. Для интеллектуальной среды, к которой принадлежала бабушка, сохранению и углублению идентичности послужило, в частности, и Православие. Приобретение веры стало освобождением от гнета атеизма. Вера также служила культурным цементом. Обращенные и новокрещенные эмигранты новой волны оживили старинные приходы, основанные белой эмиграцией. Эта тенденция коснулась и некоторых евреев в изгнании, в том числе моего деда, который в Православной Церкви увидел не отречение от корней, а осуществление личного пути.

Эти эмигранты, лишенные советского гражданства, которым земля русская была навеки закрыта, придумывают себе Россию. На Манхеттене, а также в Новой Англии, где природа во многом напоминает среднюю полосу России. В Русскую школу Норвичского университета в штате Вермонт американские студенты приезжают изучать русский язык. Язык врага для военных, язык Толстого и Достоевского для филологов. Преподаватели, в числе которых мои бабушка и мама, живут той жизнью, которая была немыслима и невозможна на родине: симпозиумы, посвященные творчеству Ахматовой, пьесы Булгакова и посиделки вокруг костра с бардовскими и казачьими песнями. Норвич — это королевство моего детства, где я проводила все летние каникулы, страна чудес. В подростковом возрасте великолепные строки «Реквиема» меня интересовали меньше, чем восторженные тосты и хороводы у костра. Но именно там я начала мечтать о той России, которой меня всю жизнь убаюкивали. Я начала ее желать, по-настоящему, для себя. Задолго до первых поездок туда.

Итак, я родилась в воображаемой стране, и в закоулках моего сознания притаились воспоминания об идеале. Перенесенной в другие места, пересозданной, переписанной, перепетой на другой лад России. Эта Россия, «наша» Россия, «родина-мать» — страна, чьи история и география совпадали с бабушкиной ностальгией, маминой тоской и меланхолией их друзей, объединенных общим обрядом бесконечного прощания, неотделимого от некоторого чувства вины. Это был бумажный мир, сотканный из образов и слов, культурная и сентиментальная территория, страна мечты, которую мы вычитывали между строк запрещенных в России книг. Символическая, духовная, эстетическая родина, парящая в невесомости над историей и политикой. Сцена и декорации для талантливой труппы, чьи потери чередовались с приобретениями, труппы, которая колебалась между разрушением и восстановлением и жила словно в обособленной и непримиримой деревне, где неизбежно селились одни бунтари, не желавшие сложить оружие, иными словами — ассимилироваться. Племя, заблудившееся во время исхода и мечтающее о земле обетованной, как о будущем прошлого.

В ХХ веке была не одна русская эмиграция, а несколько волн, и все они мне были знакомы с детства и молодости во Франции, в Штатах и в других местах. Только позже я осознала особенность третьей волны, той, к которой принадлежала сама, волны семидесятых годов, «диссидентской», такой отличной от двух предыдущих — от послереволюционной белой эмиграции и волны перемещенных лиц, оказавшихся за границей в результате второй мировой войны. «Наша» волна не была вызвана ни революцией, ни войной. Она испытывала внутреннее, интимное, животное отторжение к когда-то великому СССР. Она была одновременно и антитоталитарной, и настолько патриотичной, что воспроизвела спустя сто пятьдесят лет великий спор, открывший интеллектуальную историю России, — спор между западниками и славянофилами. Мы не были ни красными, ни белыми — мы были настоящей Россией, хранителями ее утерянной, стертой, уничтоженной памяти, Россией такой, какою бы она была, если бы история не пошла по кривому пути.

Изгнание семьи из Советского Союза исключало любую перспективу возвращения в обозримом будущем. Но я, тем не менее, получила воспитание, которое меня к нему готовило: язык, обычаи, праздники, еда… В пятилетнем возрасте я с ошеломлением узнала, что есть другие языки, кроме моего родного, и что, о ужас, не все на нем говорят. Дома английский, а позже и французский были запрещены. Про приключения Тома Сойера и Маленького Принца я слушала на аудиокассетах, начитанных мелодичным голосом советской актрисы. Кино Мосфильма мне было роднее голливудского. Я даже писать училась в советских прописях, которые мама получала оттуда, от своих школьных подруг, которых она не видела с двенадцати лет, но с которыми поддерживала тесное эпистолярное общение.

В итоге в первый же приезд в Москву в 1991 году стало очевидно, что я владела не только грамматикой, словарем и слогом, но и всеми культурными ориентирами. В этой стране я себя чувствовала дома, в ней все узнавала, потому что столько о ней знала. Я оказалась дома, одновременно оставаясь иностранкой, американкой, живущей во Франции, парижанкой. Я не могла еще этого испытать в полной мере, но уже вырисовывалось то необратимое раздвоение, которое меня вело к настоящей встрече с Россией вернее, чем вся предыдущая подготовка. Я была уверена, что у меня русская душа и французский разум. В университете я продолжала готовиться к миссии сохранения: русский язык, литература, история древняя и современная. Незаметно для самой себя я расширяла черную дыру моей идентичности. Оставалось выполнить обещание и вернуться туда, откуда я на самом деле никогда не уезжала. При первой же возможности я отправилась учиться в Москву, чтобы испытать свою «русскость», свою принадлежность, проверить достоверность наследия, которое я несла, в соприкосновении с реальной страной. Единственная задача была коллекционировать физические места, созвучные моим умственным пейзажам.

Свободная от превратностей быта, я могла себе позволить роскошь прогуливаться по развалинам Советского Союза как осведомленный гость, которого ничего ни к чему не обязывало, кроме желания быть причастным. Я удивлялась, как мало интереса мои русские друзья проявляют к тому, что мне казалось главнейшим, самым существенным и абсолютным опытом России в ХХ веке, а именно к испытанию массовыми репрессиями.

Именно на Соловках, посреди Белого моря, в монастыре, который с приходом советской власти превратился в первый концентрационный лагерь, а после падения СССР вновь стал монастырем, я нашла Россию в миниатюре, которую могла изучать. То, чем мне предстояло заниматься целое десятилетие, часто туда возвращаясь, собирая научные исследования и обстоятельные обзоры. Я хотела чувствовать, что не просто вернулась, а что наконец я нахожусь на своем месте.

И там, на этом архипелаге невыразимой северной красоты, где ночи без рассветов сменяются днями без сумерек, на этой россыпи каменных островков, которым вода из сотен озер подставляет бездонное зеркало, у подножия памятника средневековой архитектуры со сверкающими куполами, окруженного разоренными деревенскими постройками, среди десятков и сотен паломников, путешественников и просто любопытных, приехавших со всех концов России, я поняла, что я давным-давно принадлежу к этим русским, к которым так мечтала примкнуть, с кем мечтала слиться воедино: ведь они страдают тем же недугом, что и я. Недуг этот – невозможная память.

(…)

Миф об архипелаге складывался веками. Это русский миф, потому что основан он на эсхатологическом примирении противоположностей. Он воплощает собой Россию, ибо поддерживает необходимость вечно воспроизводить смысл, который без него ослабеет или, что еще хуже, исчезнет. Как вынужденное обобщение, в котором единство наконец преодолевает противоречивую двойственность, бесконечно повторяющуюся и опасную, потенциально смертельную. На Соловках, куда ни глянь, все двойственно. Противоположные силы там в вечной схватке. Два полюса: рай и земля. Два сознания: христианское и языческое. Две идеологии: порядок и революция. Два прошлых: монастырь и лагерь. Две силы: Церковь и государство. Два дискурса: вера и разум. И все это для двойственного народа, верующего и агностического, который должен выбрать единое будущее, опираясь на память опять-таки двойственную, а в сущности на две разные памяти, одновременно отдельные и переплетенные: память жертвы и память палача.

(…)

Жития, воспоминания, исторические исследования, записки путешественников, речи президента и патриархов, а также рассказы всех тех, кого встречаешь на Соловках или кто там побывал, постоянных жителей или мимолетных посетителей, совпадают по смыслу. Одна и та же неумолимая, неизбежная, исключительная особенность, одно и то же озарение сопутствуют любому соприкосновению с этими островами Крайнего Севера и монастырем. Мой собственный опыт не был исключением. Я могу присоединиться к этому хору и славить несравненную красоту и своеобразие  архипелага: это одно из самых прекрасных и волнующих мест, которые мне посчастливилось посетить. «Жемчужина Белого моря», «духовная твердыня Севера», «памятник национального наследия», «святыня», «храм», «усыпальница», «оплот мученичества, образ России-мученицы», «капля воды, в которой отражается океан», «Россия в миниатюре»… Я уверилась в справедливости всех этих высоких слов.

Так я убедилась, что кто не наблюдал за полетом чаек над сводами Преображенского собора, не видел, как в полнолуние отражается в Святом озере крепость, не пробовал морошки, которую просил Пушкин на смертном одре, не испытывал головокружения у подножия лестницы, ведущей на Секирную гору, тот в каком-то смысле лишен существенного человеческого опыта.

Но с особой остротой и горечью я почувствовала отсутствие чего-то абсолютно необходимого в этом списке эпитетов. И неспроста. Необходимо, чтобы Соловки стали местом, воплощающим всеобщую память о репрессиях, — иначе Россия обречена погрузиться в беспамятство. И если Россия считает Православие частью своей самобытности, то после семидесяти лет коммунизма и Гулаг является ее частью не меньше.

Почему именно Соловки? В конце концов, здесь погибли не десятки тысяч людей. На островах не развернулась разрушительная мегаломания сталинских строек. Архипелаг познал индустрию смерти только мимоходом и урывками, между тем как в других местах она приобрела воистину эпический размах. Но благодаря их символическому единству Соловки несут гораздо больший эмоциональный заряд, чем другие лагеря, более характерные для Архипелага Гулаг и загубившие гораздо больше жизней. Сила Соловков в том, что они соединяют две эпохи, здесь встречаются старая Россия и новый СССР. Положение между двумя мирами придает Соловкам символическую и историческую глубину, которой лишен Беломорканал, чистое порождение тоталитарного режима с его манией разрушения и стремлением все начать сначала, с чистого листа. Соловки сумели противостоять этому стремлению, хотя и испытали на себе его давление. И неслучайно именно это место все суммирует и обобщает. Архипелаг в Белом море несет на себе отпечаток великих моментов национальной истории. Монастырь напоминает о торжестве Православия, крепость повествует об имперском величии, следы лагеря не дают забыть черных страниц в истории советского режима. Бесспорна историческая ценность архитектурного ансамбля, пережившего все эти метаморфозы. Приемлемы и социологические аргументы, согласно которым группы, оспаривающие друг у друга эту собственность и связанную с ней память, сегодня могут считаться представителями русского народа. Но еще в большей мере исключительность Соловков определена их центральностью в коллективном сознании. В силу вполне закономерного парадокса, заложенного в самом сердце русской культуры, чрезмерность их судьбы льстит народной мудрости именно из-за присущей им связи между благочестием и богохульством, красотой и безобразием, надеждой и горем, причем в конце концов первое всегда торжествует над вторым.

Из этого вытекают два поразительных следствия в символическом плане. Прежде всего, трагедия не подвешена в вечном состоянии Страстной пятницы. Голгофа — лишь этап на пути к Воскресению, это основная тема православного богословия, постоянно возникающая в русской литературе. Другими словами, на Соловках Бог не замолчал. Но в то же время непоколебим мистический образ «страдающего народа», вписывающийся в то особенное время, к которому отсылают оба смысла слова «стихийность», которое часто относят к истории, подразумевая то внезапность и неожиданность события, то его неизбежность и предопределенность. Искупление невозможно без испытания. И если некоторые течения в православном русском мире толкуют СЛОН (Соловецкий лагерь особого назначения) как божественную кару за грехи человечества — стяжательство, угнетение, войны, то преобладает все-таки истолкование, по которому это — дополнительная благодать, увековечивающая новых мучеников и освящающая новую победу над злом.

И сегодня Соловки продолжают олицетворять расслоение памяти в России, скорее даже конфликты памятей. Для Церкви это — место избыточного определения: как осмыслить то, что среди узников СЛОНа былo огромное количество представителей духовенства и верующих? Для государства это — место неопределенности: что делать с преступлениями коммунизма? Недостает элемента, необходимого для утверждения Соловков в качестве «места памяти», то есть определения его таковым официальной инстанцией. Но государство не в состоянии официально связать Соловки с памятью о Гулаге, превратить их в место поминовения и гражданского паломничества, пока оно не прибегнет к пересмотру, полному и основательному, а главное жестокому и чреватому потрясениями. Церковь же не собирается ни входить в конфликт с государством, ни отказываться от того, что должно принадлежать ей «по праву». Чтобы на самом деле стать хранительницей всенародной памяти, Церковь должна была бы объявить во всеуслышание, что большевистское государство, с которым нынешнее не отрицает своей преемственной связи, подвергало ее преследованиям, и пожертвовать монастырь в пользу музея Соловецкого лагеря особого назначения. Однако сегодня она претендует на единовластное владение этим местом, вытесняя любую память, кроме ее собственной, и восстанавливая память — без прошлого и без будущего — дореволюционного монастыря.

В сегодняшней России настоящее тревожит, а будущее пугает. Ибо обществу не удается по-новому взглянуть на свое прошлое. Все выступают за блаженное забвение вчерашнего дня, чтобы не создавать конфликтов внутри нынешнего поколения и не травмировать будущие. На устах история, полная триумфов, побед и торжества над противниками: молодежь должна гордиться страной, а не испытывать чувства вины и раскаяния, ведь эти чувства — удел слабых, а нам и так угрожает весь мир. У каждой страны свои скелеты, но наш шкаф следует закрыть на засов. Россия величественнее и богаче, чем темные страницы ее истории, которые надо перестать мусолить. Поговорим лучше о том, что составляет ее величие и укрепляет в нас чувство собственного достоинства. Такова официальная риторика. Это складная, последовательная пропаганда мифов национального величия, лежащая в основе нынешнего русского патриотизма, который то и дело грозит соскользнуть от страха перед агрессией к агрессивному национализму.

И мне представилось, что государственный террор — не хворь, постигшая историю вследствие злополучного вируса, против которого русское общество таким образом получило надежную прививку. Судя по опросам, около половины русских считают, что массовые репрессии, похожие на террор тридцатых годов прошлого века, могут повториться еще при их жизни. Кое-кто даже убежден, что такая опасность весьма велика. Не проявляется ли в этих допущениях народная прозорливость? Все может быть. В сущности, прошлое русских не интересует, но ошибкой было бы думать, будто они не знают, что произошло в ХХ веке. Они предпочитают об этом помалкивать, не питают особых иллюзий насчет нынешнего режима, но в то же время ничего не имеют против ужесточения государственной власти, потому что она имеет исключительное право не щадить «врага».

По трагической иронии судьбы среди тех, кого нынешняя власть объявила «врагами», фигурируют именно защитники памяти о массовых репрессиях. В коллективном сознании искажен образ «либералов», которые борются за признание государством памяти о преступлениях сталинизма. Под влиянием грубой пропаганды, распространяемой официальными СМИ, защитники права человека на воспоминание объявляются «пятой колонной», которая с соучастием внешних сил делает все, чтобы не допустить нового взлета России.

Осенью 2017 года в центре Москвы должен быть воздвигнут впечатляющий памятник жертвам репрессий. Это будет монументальная стена, изображающая толпу безликих людей. Одним словом, нечто абстрактное. Будто миллионы жертв были анонимной массой. Город ждал больше четверти века, чтобы наконец увековечить в камне память о репрессированных. Власти, скрепя сердце, все-таки пошли на уступки, но это сопровождается отказом от всякого дальнейшего участия. Хранение трагической памяти о коммунистической России возлагается на гражданское общество и частных лиц.

Каждый год накануне 30 октября общество «Мемориал» организует акцию «Возвращение имен» перед Соловецким камнем, прямо под окнами ФСБ. Весь день сотни москвичей переминаются с ноги на ногу на холоде, ожидая своей очереди подойти к микрофону со свечой в руке и прочесть несколько имен тех, кто стал жертвой репрессий. Списки погибших готовит «Мемориал», но многие приносят и свои. Некоторые пользуются случаем, чтобы поделиться воспоминанием, сожалением. Из года в год в голосах звучит та же скорбь. В последние годы власти настаивают на том, что эта акция не должна служить для участников трибуной. Любой отход от простого чтения имен рассматривается как политическое выступление. И, в сущности, власти не так уж неправы, подозревая, что день памяти негласно перерастает в зашифрованный манифест и в тайную демонстрацию. Потому что поминать репрессированных, вспоминать о преступлениях коммунизма и разоблачать их —– сегодня оказывается политическим выступлением.

Я ходила на эти акции. Это были те редкие моменты, когда я чувствовала, что в самом деле вернулась домой. Когда подходила моя очередь, я, пересекая расстояние, отделяющее журналистику от ее предмета, растворялась в толпе, становилась участницей события, одной из скорбящих жительниц Москвы. Ведь у меня тоже было кого помянуть.

Перевод Елены Баевской.

"МБХ МЕДИА", 11 февраля 2018 г.

 

Пожалуйста, поддержите "Портал-Credo.Ru"!


Ваше
имя:
Ваш
email
Тема:
 
Число:
 
Чтобы оставить отклик, пожалуйста, введите число, нарисованное на картинке.
Текст
 
Эксклюзивный материал21 августа 2018, 23:47  
"ЗОНА РИСКА" (авторская рубрика епископа Григория): Царствие Божие: кому и для чего. Слово на Преображение Господне (06/19.08.2018)
21 августа 2018, 20:44  
МОНИТОРИНГ СМИ: Визит Патриарха Кирилла на Соловки обернулся плохо прикрытым скандалом... Глава РПЦ МП позволил себе впервые публично устроить разнос губернаторам. Не забрел ли он на территорию Путина?
Материал содержит видео информацию21 августа 2018, 19:51  
ВИДЕО: "Ты не будешь счастлив, если вызовешь полицию...". Пьяный клирик РПЦ МП устроил аварию в Кинешме (Ивановской обл.) и угрожал потерпевшим
21 августа 2018, 19:20  
На Камчатке обвинили в экстремизме 71-летнюю пенсионерку - Свидетеля Иеговы
Эксклюзивный материал21 августа 2018, 17:59  
КОММЕНТАРИЙ ДНЯ: Жизнь после Томоса… Часть первая: как УПЦ МП стала лидером "мирового православия-2" и почему Москва обречена на раскол
Материал содержит иллюстрации21 августа 2018, 17:56  
МОНИТОРИНГ СМИ: Выстрел в ногу: Как Москва проиграла православный фактор в Одессе
Материал содержит видео информацию21 августа 2018, 17:26  
ВИДЕО: Курбан-байрам в Третьем Риме. Главный мусульманский праздник в Москве вновь бьет рекорды: молящиеся вокруг Соборной мечети 21 августа растянулись на километр
21 августа 2018, 16:56  
Родители пропавшей на Урале школьницы заявили ФСБ, что она якобы состоит в "секте" из Омска, где верят в пришельцев
21 августа 2018, 16:50  
В Екатеринбургской епархии РПЦ МП не осталось документов о ее участии в строительстве оружейного завода для Уго Чавеса: "истек срок хранения"
Материал содержит иллюстрации21 августа 2018, 14:23  
МОНИТОРИНГ СМИ: Монах-алкоголик, бензопила, голова козы и пушки ФСБ. Чем живет РПЦ в Орловской области
21 августа 2018, 13:58  
В разных населенных пунктах Краснодарского края имущество Свидетелей Иеговы продолжает изыматься в пользу государства
Материал содержит иллюстрации21 августа 2018, 13:05  
Прот. Всеволод Чаплин поддержал веру большинства россиян в "гей-заговор"
Эксклюзивный материал21 августа 2018, 12:55  
Все клирики РИПЦ в Австралии присоединились к РПЦЗ(АСА)
Материал содержит иллюстрации21 августа 2018, 00:30  
МОНИТОРИНГ СМИ: Ежегодное соловецкое патри-шоу. Показуха на северном архипелаге к "высочайшему" визиту


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-18 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования