Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Мониторинг СМИАрхив публикаций ]
 Распечатать

"ИСТИНА И ЖИЗНЬ": Уральский праведник. Преодолевать тяготы ему помогали людская доброта и ремесло, которому обучил отец


Иван Петрович – инвалид с детства. Родился в деревне Верхний Арий Артинского района Свердловской области в 1922-м – в год, когда был образован Советский Союз. Ещё маленьким он на себе и своих близких почувствовал, что значит быть "кулаком"-изгоем и жить в нужде. Преодолевать тяготы ему помогали людская доброта и ремесло, которому обучил отец.


Пётр и Феодосия Кетовы погорели в тот год. Беда пришла в новогодние дни. Дом, надворные постройки – всё унесло пламя. Супруги не стали стенать на пепелище и решили сразу отстраиваться заново – благо, лес был неподалёку. С рассвета до темноты вдвоём – помощи ждать было не от кого – они валили и пилили стволы для сруба нового дома.

Феодосия ждала ребёнка, была на шестом месяце. От непосильных трудов она и сама с того времени ослабла, и для ребёночка тяготы не прошли даром.

– Голову и грудь ему сдавило, такой он и родился, с врождённой травмой, – рассказывает Ирина Петровна, самая младшая дочь Кетовых, появившаяся на свет в 1925-м. – Сначала все думали, что малыш не выживет, папа с мамой уж хоронить его готовились, а вот поди ж ты, Бог не оставил малютку, услышал мамин плач...

Мальчика назвали Иваном. Видно, и впрямь оберегаемый свыше и любимый родителями, он подрастал, хотя врачи были неумолимы: плохие зрение и слух, сдавленная грудная клетка останутся на всю жизнь. Когда в семье Кетовых появились девочки – Ира и Шура, на Ваню, третьего по старшинству мужчину в большой семье, легли заботы по хозяйству. Дом к тому времени уже поставили, ладный вышел. Пётр Ильич, женив старшего сына Семёна, "зарабатывал деньгу", оставив на небольшом хозяйстве младшего Ивана. Врождённая инвалидность не стала помехой – уральский Филиппок с ловкостью здорового мальчишки косил траву, колол дрова, ходил по воду.

В 1936 году пришла напасть: раскулачили. Семья с маленькими детьми оказалась на улице – кто в чём был, без одной рубашки про запас. Расправлялся с "кулаками" свой же, родной человек – племянник Петра Ильича. Тем больнее было для Кетовых покидать уже обжитой дом. Мало того, Феодосии ещё и пригрозили, что скоро за ней придут как за социально неблагонадёжной. Как ни тяжело было решиться оставить ребят, но, посоветовавшись с мужем, женщина решила бежать, предварительно уговорившись, куда поедет на поселение супруг с детьми. Шла, как она позже рассказывала, кружным путём, лесом. Вокруг всеми красками переливалась золотая осень, но женщине некогда было любоваться природой...

Кто-то из знакомых посоветовал выбрать местом для временного пристанища Башкирию: мол, там поспокойнее. И правда, Петру Кетову сразу удалось устроиться на работу в колхоз, сюда же вскоре пришла и старшая дочка Зоя.

Прошло два года, страсти в Верхнем Арии улеглись, и на свой страх и риск быть арестованными – за укрывательство жены и матери! – они решили вернуться обратно. На родине сама земля согревала и воздух придавал сил. Купили плохонькую избёнку посреди деревни.

Ирина Петровна Кетова вспоминает:

– Когда Ване лет шестнадцать было, мы с ним первый раз пошли на службу на Пристань, за 40 километров – в единственную в округе старообрядческую церковь. Сходили один раз – вроде не заблудились, так и стали по праздникам туда ходить молиться.

Ночевать останавливались у родни. Иван в это время всерьёз стал службой интересоваться, в свободную минутку спешил на клирос – в тишине изучал церковные книги, овладевал древнерусской нотной грамотой.

Так прошли три зимы. Только в сороковом году Ивана, уже давно научившегося читать, отправили в школу. Это сегодня в Верхнем Арии ладно, если пара десятков домов наберётся, а тогда деревня была большая – 300 дворов, своя ферма, школа. Учился возмужавший Иван Кетов неплохо. Как говорит Ирина Петровна, голова у него работала не хуже, чем у других деревенских ребят. И ремеслу отца – плетению лаптей – он обучился скоро, повторяя движения, как заправский мастер. Уже через несколько месяцев родных, соседей, а вскоре и всех нуждающихся селян Кетовы смогли обуть в "лапотки", как в деревне называли импровизированную обувку.

А в начале сороковых на уральскую глубинку упала "манна небесная" – импортные туфли, и несколько пар сельсовет выделил особо нуждающимся ученикам. В администрации решили выдать пару туфель и Ивану Кетову: в своих не по росту коротких штанах да в лаптях он, всем ясно, был первый, кому полагался зарубежный подарок. Куда там! Классный руководитель Ивана, интеллигентный мужчина лет тридцати, лично "ходатайствовал" перед тогдашним главой Артинского района: дескать, с каких это пор советское государство бывшим кулакам помогает?! "Фамилию учителя не помню, – сетует Ирина Петровна, – но глаза его, глубоко посаженные и ничего не выражающие, и сейчас передо мной".

Долгими зимними вечерами из просушенной и обработанной коры липы отец и сын плели лапти на продажу. Иван относился к этой работе со всей серьёзностью – понимал, что помогает семье, а может, и нашёл в этом деле смысл жить дальше. Временами так увлекался, что засиживался до ночи, при свете лучины уставшими, скрюченными пальцами усердно вязал лыко.

Летом рукодельную обувь грузили в тележку и ездили по дальним деревням – продавать или менять на продукты. Вместе с усердием Пётр Ильич передал детям и бескорыстие; он никогда сам не назначал цену: "Мы же их своими руками сплели, нам они ничего не стоили". Уже к концу войны брат с сестрой ходили "в командировки" самостоятельно, по неделе отсутствуя дома. Ночевали где придётся: то в заброшенном бараке, то на сеновале, куда добродушные хозяева охотно пускали бедно одетых брата и сестру, а то и просто у телеги, укрывшись старой шубёнкой. Поднявшись до солнца и умывшись росой, снова неспешно брели по деревне, подтягивая за собой скрипучую телегу.

Свою нерастраченную нежность Иван неумело, "колюче" и в то же время по-мужски деликатно дарил сёстрам. Когда Ирина устроилась работать на стекольный завод в соседнюю деревеньку Уфимку ("Взрослая, дочка, ты у меня стала, работать надо, ведь Гитлер уже к Москве подходит", – сказал шестнадцатилетней девушке отец), каждое утро Ванюша провожал её, нёс котомку с провизией, а потом деловито спешил назад, к немудрёному хозяйству.

Лютой зимой, когда до окончания войны оставались считанные месяцы, Иван каждый день (пожилой отец всё чаще оставался дома), порой проваливаясь по пояс в снег, шёл в лес за дровами, а летом спешил в пойму реки Арийки – накосить травы для единственной исхудалой козы-кормилицы. С развитием колхозов заготовка дров и сена становилась нешуточной угрозой всей семье: лесничества получили строгое предписание "со всей суровостью наказывать нарушителей, расхитителей угодий". Но тяга к жизни была сильнее властных запретов. А когда в доме появилась корова, работы прибавилось. Лошади у Кетовых отродясь не бывало, потому возить огромные копны сена, какие и здоровая кобыла не сразу утянет, Ивану приходилось на себе...

Так, в бесконечных трудах и заботах, проходила деревенская молодость Ивана. Соседи уважали его за трудолюбие и безвозмездную помощь, обращались за советом. Несмотря на физические недостатки, Иван Кетов вырос грамотным и легко схватывал и усваивал всё новое, всегда первым отзывался на просьбу помочь. Скоро его уже величали не иначе, как Иван Петрович, чего редко можно ожидать от деревенских жителей в отношении молодого парня, выросшего на их глазах. Соседи говорили: "Пусть инвалид, но живой. Был бы здоровым, забрали бы на фронт да и убили бы, как брата Семёна". На память о Семёне у осиротевших детей осталось лишь последнее письмо да официальная похоронка, над которой до сих пор не выплаканы все слёзы...

Схоронив отца в октябре 1953 года, Иван Петрович перебрался к родне на Пристань.

– Да как переехал? – вспоминает Ирина Петровна. – Его и маму (Ванюша потом за ней ухаживал) посадили на тележку, скарб домашний погрузили и повезли. Для Ивана это, конечно, было большим событием; он сидел в тележке, свесив ноги, и улыбался – видно, радовался перемене места, а все соседи вышли его провожать, кто-то даже плакал.

На Пристани он нашёл для себя новый смысл жизни: отныне каждый день приходил в церковь, всерьёз и теперь уже без всяких преград изучал книги и богослужебный устав. Занялся чтением ещё и потому, что вокруг не было никого, кто мог бы обучить церковной грамоте, помочь, посоветовать. По словам Ирины Петровны, за долгие годы в старообрядческом приходе пристанинской церкви сменился не один настоятель, и каждый новый священник, познакомившись с Иваном, не стеснялся обратиться к нему за советом или с поручением.

– Даже так бывало иной раз: батюшка на вечерню опаздывает и попросит кого-нибудь: "Зовите Ивана Петровича, пусть начинает службу". На своём веку я много чего повидала, но ничто меня так сильно не поражало, как доверие священников к моему братику. И ведь он никогда никого не подвёл, если пообещает, обязательно сделает.

В помощь церкви стал Иван Петрович ходить по деревням, собирать милостыню – странствовать Христа ради. Клюку в руку, плащ через плечо перекинет и уверенно путь держит. Много деревень так обошёл, со многими людьми познакомился. Конечно, не каждый мог помочь рублём, но привечали его всегда: и в бане вымоют, и на ночлег устроят, и хлебушка в дорогу дадут.

Однажды, в начале шестидесятых, по пути в артинский колхоз Манчаж Ивана сбила машина. Месяц пролежал он в больнице, насилу оклемался. И снова этот очарованный странник, неизменно подпоясанный, правда, уже чуть прихрамывая на правую ногу, шёл по селам и полустанкам.

...Матушка Феодосия упокоилась в 1965 году, на Крещение. Сёстры решили забрать Ивана в Свердловск. Младшая, Александра, взяла его к себе. Но тяга к путешествиям Ивана Петровича не оставила: побывал он в приходах Москвы, Томска, Волгограда, объехал всю Молдавию и Украину. О нём по сей день там и тут помнят, уж больно запоминающийся мужичок: с добрым взглядом да пушистой бородкой, ни разу не тронутой бритвенным станком.

Со времени первых поездок Иван Петрович завёл большую книгу, куда записывал имена своих благодетелей. За тридцать с лишним лет книга изрядно поистрепалась, и он начал новую – "за здравие" и "за упокой".

Пережив со своей инвалидностью страшный голод, войну, претерпевая нужду, человек не сломился, не отчаялся, не возроптал. Спросишь его: "Дядя Ваня, как жизнь прожил?" "Всяко было", – кротко ответит, а то вдруг начнёт рассказывать, где побывал, что видел. О плохом никогда не вспомнит, а вот о хорошем – с удовольствием. Сколько писем шло ему отовсюду, не по одному десятку в месяц. И на каждое он старался ответить, что-то подсказать, а то просто поклон перед иконой положить за болящих. Только последние года полтора поток писем поредел. "Умирают люди добрые", – горестно ответил он однажды на мой вопрос и, чтобы не вспоминать о грустном, начал лестовку перебирать.

Самым ценным в своей жизни дядя Ваня считает уважение, которое он заслужил делом. Придёт в ставший родным екатеринбургский Христорождественский храм, люди к нему подходят, доброго здоровья желают – вот что, говорит, ценно для человека. А ещё ценна и неприкосновенна вера, ведь, как бы тяжко ни приходилось, он никогда службы не пропустил, ни одного поста не нарушил. Говорил так: "Лучше голодом сидеть, чем непостное поесть". Даже когда зимой 1985 года ударил его инсульт (родную сестру Александру перестал узнавать, спрашивал: "Что это за старушка тут ходит?") и сёстры его выхаживали, он упорно отказывался от молочного – "ни в коем случае".

– А вообще он капусту квашеную любит, она ему материнские соленья напоминает. В деревне-то без изысков питались, – рассказывает Ирина Петровна. – Иван всегда старался капусту мелко-мелко рубить в корытце... А вот рыба для него – особое лакомство, ею он и заговляется на пост, и в мясоед с удовольствием кушает.

Их осталось трое из некогда большой семьи Кетовых: Ирина с Иваном да Зоя, которая так и живёт в той самой, уже покосившейся, потрескавшейся и поросшей мхом родительской избе, где даже скрип половиц напоминает о давно ушедших, незабываемо счастливых мгновениях с мамой и папой... Ирина Петровна поделилась со мной: иной раз сядут с Ванюшей и вспоминают, как однажды шли они вдвоём по тёмной, заснеженной деревне из школы, а люди торопились выйти к ним, протягивая кто кусочек хлеба, кто свёколку, кто баночку варенья...

Его старческие кости сильно зябнут в последнее время, а потому и летом его можно увидеть в валенках и телогрейке. На девятом десятке здоровье стало беспокоить, хотя и не привык он обращаться к врачам: "Перемогся, и ладно". О том, что Иван Петрович занемог, можно узнать по пустующему стулу в церкви, на котором он в последние годы сидит, беспрестанно шепча молитвы, чуть покачиваясь из стороны в сторону.

– Иван недавно в больнице лежал, и медсёстры мне рассказали: прежде чем за стол сесть, он сначала всегда помолится. Я как-то пришла его проведать, а ко мне повар подошла и говорит: "Вы знаете, на него все смотрят, жалеют дедушку, я ему и каши стараюсь побольше положить, и масла не жалею", – смеётся сестра, а в глазах блестят слёзы. – А вот когда пенсию по инвалидности я ему оформляла, сколько побегала – никто из чиновников помочь не хотел...

Так и живёт он сегодня в небольшой комнатке на свою пенсию в 2000 рублей, которой государство его щедро одарило. Живёт – не ропщет, варит себе суп да постную кашу.

Кажется, с ранних лет ему было предначертано одиночество. Но, хоть и прошли его детство и юность без товарищей, одиноким он не остался: сначала его друзьями стали трудолюбие и книги, а вскоре – люди, сумевшие разглядеть в нём "правило веры и образ кротости".

Строгость в вере, требовательность к себе ("требуй от себя больше всех, считай себя хуже всех") и простота в обыденной жизни, парадоксальная неряшливая упорядоченность, понятная лишь ему, – всё это невольно заставляло людей обратить на него внимание. Кажется, своей жизнью он осветил беспросветный мрак, став путеводной звездой, что светит лишь избранным странникам, тем чеховским колокольчиком, что звенит у двери каждого счастливого человека. Иван Петрович и сегодня не боится выглядеть смешным: переспросит ли что-то по-стариковски, скажет ли невпопад – трогательно, всегда душевно, беспомощно... свято.

Когда в конце восьмидесятых в Екатеринбурге образовалась старообрядческая община, Иван Кетов стал одним из активных её членов. Чтец, пономарь, уставщик – он смог соединить в себе больше, чем способен иной здоровый человек, и передал другим почерпнутые из священных книг бесценные знания. Не всякий в наши дни останется в церкви после службы, чтобы по листу склеивать старые, потрёпанные книги. Как когда-то в молодости он старательно плёл лапти, сидя за печкой, чтобы не побеспокоить сон родителей, так и сейчас с утра до ночи он не покидал клироса, пока не привёл в порядок все книги, бесценные для молодого, набирающего силу прихода.

...Этот материал Иван Петрович вряд ли сам прочитает: зрение совсем ослабло. Разве что кто-то прочтёт ему громко (слышит-то тоже плохо). И, уверен, вспомнит дядя Ваня о далёком детстве, о родителях, которые выплакали его у Бога, и о всех тех людях, что полюбили его, как родного.

Потом он засветит лампаду, чтобы снова и снова поминать всех родных и близких – сначала "за здравие", а потом "за упокой". †

Максим Гусев
"ИСТИНА И ЖИЗНЬ"
27 августа 2006 г.

Фото автора и из семейного архива Кетовых


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования