Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Мониторинг СМИАрхив публикаций ]
 Распечатать

"ИСТИНА И ЖИЗНЬ": "И ветер свещей не гасит". После периода спокойствия в царствование Екатерины II, Павла I и Александра I на приверженцев "древлего благочестия" снова обрушились репрессии


После скоропостижной и таинственной смерти императора Александра I на российский престол взошёл его младший брат Николай Павлович. Самое начало его правления омрачилось Декабрьским восстанием на Сенатской площади и последовавшими за ним казнями и ссылками. Это наложило мрачный отпечаток на всё царствование Николая I.


Пушкин, встревоженный судьбами друзей-декабристов, посвятил новому государю знаменитые стансы — "В надежде славы и добра гляжу вперёд я без боязни". В стихах великий поэт призывал царя уподобиться Петру I, который "не презирал страны родной — он знал её предназначенье".

Наверное, Николаю I было не до стихов и не до Пушкина. Он не услышал призыв поэта быть не только неутомимым и твёрдым, как пращур, но и незлобным. Его царствование (1825–1855) стало самым неудачным за всю историю династии Романовых. Поэтому другой великий поэт, Тютчев, откликнулся на смерть Николая I такими стихами:

Не Богу ты служил и не России.
Служил лишь суете своей.
И все дела твои, и добрые и злые, —
Всё было ложь в тебе, всё призраки пустые.
Ты был не царь, а лицедей.

Если в чём-то этот государь и уподоблялся Петру I, то только в ненависти к старообрядцам. В "просвещённом" XIX веке их так же жестоко преследовали, как на "тёмном" рубеже XVII—XVIII вв. Казалось, что правительство Николая I руководствуется по отношению к староверам определениями нижегородского епископа Питирима († 1738). В книге "Пращица", изданной по велению Петра I, этот архиерей пояснял, как власть и официальная Церковь должны относиться к старообрядцам: "Аще в Ветхозаветной Церкви непокорных повелено убивать, кольми паче в новой благодати подобает наказанию и смерти предавать непокоряющихся Восточной Церкви". Питирим считал, что староверы "достойны суть преданы быть к наказанию гражданского суда".

Этими определениями столетней давности вольно или невольно руководствовалось чиновничество и синодальное духовенство в отношении старообрядцев. После продолжительного периода относительного спокойствия в царствование Екатерины II, Павла I и Александра I на приверженцев "древлего благочестия" снова обрушились репрессии. Их вдохновителем, "новым Питиримом", стал московский митрополит Филарет (Дроздов, 1783–1867).

Историк Сергей Соловьёв писал об этом иерархе: "Талант находил в нём постоянного гонителя. Выдвигал, выводил в люди он постоянно людей посредственных, бездарных, которые пресмыкались у его ног. Это пресмыкание любил он более всего… Филарет требовал одного — чтобы все клали поклоны ему, и в этом полагал величайшую нравственность".

Для Филарета священники были такими же "должностными лицами", как чиновники или военнослужащие. Поэтому его особый гнев вызывали "беглые попы", оставившие Синодальную Церковь и перешедшие в старообрядчество. Митрополит утверждал: "Мысль позволить должностному лицу безнаказанно дезертировать или скрываться где хочет есть разрушительная для общественного порядка".

Правительство Николая I приняло несколько законов против "беглых попов". Указ от 10 мая 1827 г. воспретил старообрядческим священникам переезжать из уезда в уезд для исполнения треб. А указ от 8 ноября того же года запретил староверам-поповцам принимать священнослужителей, переходящих из государственной Церкви. В том же году переход в старообрядчество был объявлен уголовным преступлением. Так началось новое гонение на благочестивых христиан, сохранивших верность святоотеческому православию.

В 1838 г. правительство издало бесчеловечный закон, разрешающий насильно присоединять детей "раскольников" к официальной Церкви и отдавать в кантонисты. Прежде всего этот закон касался староверов-беспоповцев, браки которых не венчались, а потому считались "незаконным сожитием" и "любодеянием". Дети, прижитые в таких браках, считались незаконными и даже "сиротами".

Николай Лесков в своей записке "О раскольниках города Риги" рассказывает, как этот жестокий закон реализовался в Прибалтике, где издавна существовали многочисленные беспоповские общины. Рижский полицмейстер получил предписание: "Немедленно, но с осторожностью, внезапно и совершенно негласно взять в распоряжение полиции круглых раскольничьих сирот — как мальчиков, так и девочек". На маленьких старообрядцев начались облавы, и несчастные дети прятались от полиции. Ненастной поздней осенью они укрывались в холодных балаганах на конском рынке, где их находили ночные патрули и доставляли в участки, а оттуда в храмы для присоединения к Синодальной Церкви через миропомазание.

Облавы и насильственное присоединение, или, как говорили староверы, "примазывание", продолжались до середины XIX в. В 1850 г. рижский полицмейстер докладывал начальству о таком случае: квартальный надзиратель вёл в храм мальчика-беспоповца Андриана Михеева. Его провожала сестра Марфа, всю дорогу отговаривавшая брата от "примазывания". При этом она говорила: "Хоть и голову тебе отрежут — не поддайся!" Далее, как сообщает полицейский, "она громким плачем возбудила внимание проходящей публики, и несколько человек сопровождали её к церкви. По прибытии на место Марфа насильно ворвалась в церковь, стала позади своего брата, произнося жалобы. И когда священник хотел приступить к обряду присоединения, Андриан сего не дозволил, так что св. миропомазание дОлжно было оставить". Брат и сестра были арестованы…

А в 1857 г., уже при императоре Александре II, не менее драматичная история произошла в Дерптском уезде Эстляндии. Граф Сологуб, чиновник особых поручений прибалтийского генерал-губернатора, рассказывал в донесении начальству: "В комнату мою ворвались крестьянин и крестьянка, с воплем и слезами кинулись на пол и начали просить защиты против священника. Сбежавшаяся моя семья не могла утешить почти ослепшую, рыдающую мать, вопиющую, что у неё отнимают детей".

Выяснилось, что крестьянин Осип Дектянников — беспоповец, но записан в метрической книге Успенской церкви города Дерпта (Тарту). Его дети Иван, Василий и Андрей были крещены в старообрядчестве. Местный священник насильно перекрестил мальчиков. Тотчас же после перекрещивания тринадцатилетний Василий кинулся в реку, чтобы "смыть с себя священную печать дара Духа Святого". Власти решили отобрать сыновей у Дектянникова и "передать на воспитание православным родственникам или опекунам". Родители вынуждены были прятать детей.

Из этой истории Сологуб сделал неутешительный вывод: "Раскольники не имеют пред законом ни наставников, ни молельни, ни жён, ни детей, ни прав, ни обязанностей. Они не возвышены до степени разумного общества, а унижены до степени стада без пастыря". Эти горькие слова как нельзя лучше характеризуют тогдашнее отношение властей к староверам всех согласий.

В 1848 г. правительство Николая I издаёт ещё один жестокий закон, призванный уничтожить главный оплот старообрядчества — купечество. От всех торговцев и промышленников потребовали предоставить удостоверения, что они принадлежат к Синодальной Церкви. В противном случае их могли исключить из гильдий и лишить сословных прав, с которыми было связано и освобождение от воинской повинности — 25-летней рекрутчины. Купцам предстояло выбирать: или отречься от веры или как-то приспосабливаться.

В связи с указом были подготовлены списки московских купцов-староверов (более 500 семей). Некоторые из них, не выдержав давления, заявили о переходе из "раскола" в пресловутое единоверие. Впрочем, большинство из них вернулось в старообрядчество после того, как в 1856 г. нелепый закон был отменён. Многие вышли из купеческого сословия и записались в мещане, а затем воспользовались неожиданной льготой: для скорейшего заселения основанного в 1848 г. городка Ейска староверам было разрешено приписываться к местному купечеству. Так поступили знаменитые Рябушинские, ревностные прихожане храмов Рогожского кладбища. Павел Рябушинский (1820–1899) на перекладных отправляется за 1400 вёрст за гильдейским свидетельством для себя, брата и зятя. В Москву он вернулся ейским купцом третьей гильдии и числился таковым до 1858 г.

Но власти не ограничились одним лишь изданием репрессивных законов. По всей стране разорялись старообрядческие монастыри и храмы, изымались древние книги и иконы. Современник этих погромов, религиозный философ Алексей Хомяков удивлялся: "Бог не требует ни крови, ни гонений за веру: мечом не доказывают истины".

А чиновник особых поручений по делам старообрядцев Павел Мельников — более известный как писатель Андрей Печерский — докладывал великому князю Константину Николаевичу: "Многие сотни молитвенных зданий были уничтожены; десятки тысяч икон, сего древнего достояния прадедов, были отобраны, огромную библиотеку можно составить из богослужебных и иных книг, взятых в часовнях и домах старообрядцев".

Типичное для той эпохи описание погрома мы находим в "Соборянах" Николая Лескова. Старгородский протопоп Савелий Туберозов пишет в 1836 г. в своей "Демикотоновой книге":

"9-го мая. На день св. Николая Угодника происходило разрушение Деевской староверческой часовни. Зрелище было страшное, непристойное и поистине возмутительное. А к сему же ещё, как назло, железный крест с купольного фонаря сорвался и повис на цепях, а будучи остервененно понуждаем баграми разорителей к падению, упал внезапно и проломил пожарному солдату из жидов голову, отчего тот здесь же и помер. Ох, как мне было тяжко всё это видеть. Господи! Да, право, хотя бы жидов-то не посылали, что ли, кресты рвать!

Вечером над разорённою молельной собирался народ, и их, и наш церковный, и все вместе много и горестно плакали и, на конец того, начали даже искать объятий и унии.

10-го мая. Были большие со стороны начальства ошибки. Пред полунощью прошёл слух, что народ вынес на камень лампаду и начал молиться над разбитою молельной. Все мы собрались и видим, точно, идёт моление, и лампада горит в руках у старца и не потухает. Городничий велел тихо подвести пожарные трубы и из них народ окачивать. Было сие весьма необдуманно и, скажу даже, глупо, ибо народ зажёг свечи и пошёл по домам, воспевая "мучителя фараона" и крича: "Господь поборает вере мучимой; и ветер свещей не гасит!" Другие кивали на меня и вопили: "Подай нам нашу Пречистую покровенную Богородицу и поклоняйся своей простоволосой в немецком платье!" Я только указал городничему, сколь неосторожно было сие его распоряжение о разорении, и срывании крестов, и отобрании иконы".

Описание погрома — не художественный вымысел Лескова. Точно так были разорены сотни моленных по всей стране, знаменитые монастыри в Стародубье, на Иргизе и Ветке, славная Выговская пустынь в Поморье.

Ужас староверов был столь велик, что некоторые объявили Николая I антихристом. Часть поповцев, живших на Урале и духовно окормлявшихся священниками из монастырей на реке Иргиз (Саратовская обл.), приняла беспоповское учение о наступлении последних времён. После того как в 1825 г. в Нижнем Тагиле умер отец Архип, последний старообрядческий священник на Урале, а иргизские обители были уничтожены, эти староверы отказались от дальнейшего приёма "беглых попов" и фактически превратились в беспоповцев. Богослужение у них стали совершать простые миряне — "старики" или "дьяки". Свои моленные они называли "часовнями", отчего и получили прозвище "часовенных старообрядцев" или "Часовенного согласия". Это согласие (весьма многочисленное) сохранилось по сию пору на Урале и Алтае, в Забайкалье и Туве.

Главным орудием правительственной борьбы властей со старообрядчеством стало единоверие (подробнее см. "ИиЖ" № 2/97 — Ред.). С его помощью поповцев и беспоповцев насильно присоединяли к Синодальной Церкви. От единоверия пострадали и всероссийские староверческие центры — знаменитые Преображенское и Рогожское кладбища в Москве.

В 1847 г. богадельный дом на федосеевском Преображенском кладбище подчинили гражданским властям (с 1853 г. — Императорскому человеколюбивому обществу). Беспоповцы были обвинены в "немолении за царя" и "противозаконных действиях". Попечитель кладбища, престарелый фабрикант Фёдор Гучков (1780–1859), глава династии известных предпринимателей, был арестован и сослан в Петрозаводск. Другого попечителя, купца Константина Егорова (1783–1860), сослали в Пензу.

В 1853 г. в единоверие перешли сыновья Гучкова (Ефим и Иван) и "почтенные лица из купечества" — всего 53 прихожанина храмов Преображенского кладбища. По их прошению власти отняли у беспоповцев соборную Успенскую часовню. Здесь в 1854 г. митрополитом Филаретом был освящён Никольский придел. В 1857 г. весь величественный Успенский храм, перестроенный Гучковыми, был освящён как единоверческая церковь.

А в 1866 г. вся мужская половина Преображенского кладбища со всем находившимся там имуществом была захвачена Синодальной Церковью. По благословению Филарета здесь открылся единоверческий Никольский монастырь. С тех пор духовным центром Федосеевского согласия стала Крестовоздвиженская часовня на бывшей женской половине.

Поводом для разгрома поповского Рогожского кладбища послужило появление в России епископов и священников Белокриницкой иерархии, основанной в 1846 г. митрополитом Амвросием (см. "ИиЖ" № 2/06). Русские светские и духовные власти не признали законности этой иерархии, для них староверческие священнослужители были "самозванцами" и "простыми мужиками". Но борьба с ними на многие годы стала основным занятием духовенства официальной Церкви.

В 1853 г. в Москву прибыл архиепископ Антоний (Шутов), возглавивший Русскую Старообрядческую Церковь. Между тем 19 декабря того же года скончался Иоанн Ястребов, наиболее уважаемый и авторитетный священник в староверии, признавший над собою власть владыки Антония и белокриницкого митрополита Кирилла (Тимофеева). На Рогожском кладбище остался последний "беглый поп" — Пётр Русанов.

В начале 1854 г. группа прихожан-купцов во главе с Владимиром Сапелкиным заявила о переходе в единоверие и обратилась к властям с просьбой об открытии на кладбище прихода Синодальной Церкви. Тотчас об этом был составлен рапорт императору. Николай I наложил на нём резолюцию: "Слава Богу, хорошее начало".

Этим незамедлительно воспользовался митрополит Филарет. Ренегатам была передана Никольская часовня со всеми находившимися в ней иконами, книгами и облачениями. Единоверцам была отдана и звонница, поскольку колокольный звон был запрещён старообрядцам ещё в 1826 г.

Высочайшим повелением от 9 августа 1854 г. было предписано принять в отношении Рогожского кладбища те же меры, что были установлены для Преображенского богадельного дома. Больницы и богадельни были переданы в ведение правительства, двенадцать лучших строений отданы единоверцам. Полиция учинила обыск, однако всё ценное было заблаговременно перевезено в дома богатых членов Рогожской общины. Несмотря на это, в часовнях и кладовых было найдено несколько тысяч священнических и диаконских облачений (фелоней, стихарей, орарей и пр.). Там же было обнаружено несчётное количество икон. Было найдено 517 рукописных и старопечатных книг, в том числе несколько уникальных.

Наиболее ценные иконы и книги забрали единоверцы. Значительная часть икон была передана в новообрядческие храмы, туда же передали подсвечники и лампады. А облачения духовенства по указанию Филарета были сожжены как "бывшие в святотатственном употреблении лишённого священства".

В конце 1854 г. в единоверие перешёл поп Пётр Русанов. Власти полагали, что теперь Рогожское кладбище будет окончательно уничтожено, но оно выжило. Для Православной Старообрядческой Церкви завершился период "бегствующего священства" и началась эпоха Белокриницкой иерархии. †

Дмитрий Урушев
"Истина и жизнь"


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования