Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Мониторинг СМИАрхив публикаций ]
 Распечатать

"ПРАВОСЛАВИЕ И МИР": "Я стараюсь не унывать, ведь уныние - страшный грех". Интервью с балериной и актрисой Илзе Лиепа


Наталья Ярцева. Илзе, миллионы людей узнали вас, ваш облик, ваш талант, когда в начале 80-х годов на телеэкраны вышел фильм "Михайло Ломоносов", где вы сыграли роль жены главного героя. Вы ведь были тогда совсем юной, только что закончившей хореографическое училище артисткой, а играть пришлось роль драматическую, разновозрастную... Наверное, трудно приходилось? Какие у вас остались воспоминания?

Илзе Лиепа. Самые теплые. Конечно, были и неприятности, но они забылись. А вот ощущение какого-то подъема от настоящей творческой работы, от общения с прекрасными актерами, моими партнерами, оно осталось на всю жизнь.

Н. Я. Вы известная балерина, известная актриса, и вы одновременно человек верующий, православный. Совместимо ли служение искусству, тем более такому, как балет, с каким-то возрастанием духовным?

И. Л. Мне кажется, что все-таки совместимо с трудом... Наверное, если бы я выросла в религиозной семье, мне даже и в голову не пришло пойти по этому пути. И родителям тоже. Но так сложилась судьба, что к вере я пришла намного позже, чем стала балериной, и много лет отдала балету. Но во всем этом есть рука Божия... Я давно уже пришла к мысли, что моя жизнь в балете -- это путь. Это не смысл жизни для меня, ни в коем случае! Но это путь. Путь, на котором тоже можно как-то внутренне совершенствоваться. Мне, наверное, трудно объяснить... Но ведь в балете большое место занимает преодоление, обуздание себя. Подготовка к любому серьезному спектаклю -- это жизнь очень аскетическая. И с годами я начинаю этот период подготовки к спектаклю использовать для духовной работы. Конечно, в такой ситуации легче всего уйти в себя, впасть в этакий эгоцентризм, что ли. Это, вообще-то говоря, артистам свойственно. Тем более в таком сценическом искусстве, как балет, где ты, твое тело, твоя душа, -- это инструмент, которым работаешь. Но есть и какой-то другой путь, и в последние годы я его мучительно ищу. И похоже, нахожу... А на этом пути маленькие удачи приносят большую-большую радость.

Н. Я. Что же это за удачи?

И. Л. Ну, например, в репетиционные периоды, когда проводишь в репетиционном зале много времени, когда надо держать строгий график еды, сна, когда надо строго распределять свое время. В этой суете если удается сохранять внутреннее сосредоточение и каждое маленькое дело начинаешь с молитвы, то понимаешь, что ты себя не растрачиваешь. Это приносит настоящую духовную радость.

Н. Я. Вы сказали, что семья у вас нерелигиозная, а отец - выдающийся танцовщик Марис Лиепа - латыш. А ведь латыши по преимуществу лютеране. Почему вы выбрали Православие?

И. Л. Да, семья была нерелигиозной, но и не атеистической. Отец, например, часто заходил в церковь, любил и собирал иконы. Андрис, мой брат, как и отец, крещен в лютеранской церкви. И уже взрослым человеком сам, совершенно сознательно, перешел в Православие. Он и на меня очень сильно повлиял в этом плане, хотя крестилась я самостоятельно, тоже уже взрослой...

Теперь мне очень жаль, что при жизни отца мы никогда не говорили с ним о вере. Не сложилось так как-то... Может быть, потому, что я тогда еще не созрела для таких разговоров, вся была еще в каких-то метаниях, поисках. И я теперь часто думаю, как это печально, что рядом с отцом не оказалось ни одного верующего человека. Меня как-то попросили написать предисловие к книге об отце, и я написала, что у отца не было стержня. Когда у человека нет веры, то нет и стержня, якоря, за который можно удержаться в этой жизни.

Н. Я. У него было искусство...

И. Л. Но это же не настоящий, не подлинный стержень...

Н. Я. Да, это как бы замена. Если нет настоящего, человек держится за что-то мнимое...

И. Л. В этом большая опасность для человека. Это-то и подвело моего отца. Ведь когда мы заменяем истинные ценности на мнимые -- веру на искусство, то мы сами себя обрекаем на неизбежные разочарования и даже катастрофы. Вот и в случае с моим отцом: когда искусство, которому он всецело служил, ему изменило, то почва буквально ушла из-под его ног.

Н. Я. Этим вызвана его ранняя смерть?..

И. Л. Он потерял театр, потерял возможность что-то делать и не смог удержаться...

Н. Я. А у вас не возникало желания с приходом к вере порвать с балетом, с театром? Ведь, наверное, ваш взгляд на искусство, на то, чем вы занимаетесь, изменился?

И. Л. Конечно, изменился во многом. Балет для меня стал некоей внутренней лабораторией. Скажу вам честно, я давным-давно устала от балета. Но заявить, что с завтрашнего дня я не балерина, и мотивировать это тем, что я человек верующий, поэтому не могу больше танцевать на сцене... сказать так, я понимаю, будет лукавством. Да, я устала, мне тяжело, но преодоление этого для меня на данный момент, скажем так, благодатно. Я себя заставляю и получаю от этого чисто духовную радость.

Н. Я. Балет у вас теперь как послушание?

И. Л. Да, да, как послушание. И это не выверт какой-то, это совершенно искренне.

Н. Я. А батюшка в храме вам не говорил: "Все оставь"? Такое бывает...

И. Л. Нет. Он, конечно, меня призывает задумываться. Но ведь я задумываюсь. Я задумываюсь и над выбором того, за что я берусь и какие вещи начинаю делать на сцене... Так, например, три раза в моей творческой жизни возникал образ Саломеи. Первые два раза как-то неосознанно, просто по милости Божией, мимо меня прошла возможность сыграть эту плясунью. А в последний раз я уже совершенно сознательно решила отказаться. Я теперь поняла, что есть такие вещи, на которые никогда не соглашусь. Балет "Саломея" я не буду танцевать никогда.

Н. Я. Это понятно... Хотя есть, может быть, возможность сыграть ее сатирически, разоблачительно.

И. Л. Нет. Нет. Все равно ведь ты вживаешься в образ, сопереживаешь. Ты не можешь, в конце концов, внутренне не оправдывать свою героиню. Иначе невозможно играть. Ты должен ее полюбить...

Н. Я. По Станиславскому: играя злого -- ищи, где он добрый, и наоборот...

И. Л. Конечно. А как я могу оправдывать Саломею, выпросившую голову Иоанна Предтечи? Нет, лучше уж от греха подальше, не подвергать себя таким "испытаниям"... Я стараюсь прислушиваться к себе, к своему внутреннему голосу. И конечно, более ответственно отношусь и к себе, и к тому, чем я занимаюсь. Этому, кстати, учит храм, молитва и исповедь...

Н. Я. А в какой храм вы ходите? Наверное, в Воскресения Словущего? Он ведь совсем рядом с вашим домом...

И. Л. Чаще всего в него. Или ездим с мужем к своему батюшке в Домодедово, у него там небольшой храм...

Н. Я. Как это хорошо -- жить под боком у храма. Может быть, это промыслительно, как теперь любят говорить, что ваш дом, ваша квартира так расположена?

И. Л. Не знаю... Но мой приход в Церковь был таким сложным. Хотя я и рада, что он был таким. Ведь говорят, что не мы выбираем, а Господь нас выбирает. И даже неважно, через кого, -- это не заслуга проводника. Тем не менее мне очень радостно, что таким проводником стал мой брат Андрис. Хотя я крестилась раньше, тоже, как и он, в сознательном возрасте, уже работая в Большом театре, но никто мне не сказал, а мне не пришло в голову спросить: а что, собственно, дальше делать? Ну крестилась и крестилась -- было у меня такое ощущение, что это надо сделать, -- и все на этом закончилось. А у брата было не так. Он крестился и подошел к этому очень осмысленно, что ли. Он спросил: а что же дальше, как жить дальше?

Н. Я. То есть у него было чувство, что жизнь должна перемениться после крещения...

И. Л. Да, он это почувствовал гораздо сильнее, чем я. И к тому же, будучи человеком твердым и целеустремленным, он как-то сразу проникся громадной переменой в своей жизни: ведь крещение -- это второе рождение. И вскоре после этого мы с ним серьезно поговорили, и он мне на многое открыл глаза. А меня не нужно было долго убеждать. Я до этого, вот что удивительно, очень много искала, пыталась действительно какой-то смысл найти во всем... Перелистывая сейчас свои дневниковые записи юношеского возраста, я поражаюсь своему мятущемуся состоянию, ощущению себя как человека без внутренней опоры. Об этом -- на каждой странице. Меня все время куда-то тянуло, я искала опору. В свое время я читала книги о буддизме, и мне казалось, что я находила там много верного, созвучного моим мыслям...

Н. Я. Это путь многих: начинать с восточных религий, с йоги...

И. Л. Но что самое интересное, все эти вещи, вот эти изучения оставались на уровне сознания. Я читала и головой понимала, что это все замечательно, верно, прекрасно, но никогда душа моя на этом не останавливалась, душевно не откликалась. А вот когда брат дал мне почитать маленькую, простенькую, вроде бы примитивную книжечку о Православии, я всей душой откликнулась на нее.

Н. Я. Может быть, в такой отзывчивости "виновата" ваша артистическая натура?

И. Л. Я думаю, что это просто женская натура... Вообще, мне кажется, в каком-то смысле женщинам проще, они не умствуют, они просто говорят: да, верю. И не нужны никакие доказательства. Так и я -- просто всей душой приняла... Хотя по-своему у меня тоже был непростой путь. Ведь мы сами себя в этом мире так запутываем... Мне очень тяжело далась первая исповедь, первое причастие... Еще и потому, что мы ничего не знаем, стыдимся. Многое в храме смущает, особенно поначалу... А если тебя еще одергивают...

Н. Я. А вас многие узнавали в лицо?

И. Л. Не сказала бы... Я начала ходить в храм еще совсем молоденькой... Так что был довольно долгий и трудный период, пока все это не вошло в жизнь, не стало главным в жизни.

Н. Я. А в крещении вы - Елизавета?

И. Л. Да, я названа в честь великой княгини Елизаветы Федоровны. Я очень чту ее... Ее жизнь, ее подвиг -- это было такое открытие для меня. Так же как позже книги Ивана Шмелева. Он теперь один из самых любимых моих писателей. Он и Пушкин. Их книги всегда у меня на полке, под рукой, и я могу их перечитывать бесконечно. Читаю и жалею, как много мы потеряли, утратили в своей жизни... Оттого что мы с детства не воспитаны в вере, мы созреваем как-то поздно, поздно формируемся. К тридцати годам только начинаем понимать, что такое брак, семья. Начинаем понимать, когда уже столько наделано ошибок. А ведь понятия о том, как можно поступать, а как нельзя, должны с детства врасти в плоть и кровь. Это должно быть впитано буквально с молоком матери... Хотя... Хотя сейчас, многое читая и интересуясь этими проблемами, я увидела, что XIX век был не менее безбожным, чем наш, что мы подчас идеализируем то время.

Н. Я. Там были лишь "цветочки"...

И. Л. Да. Для меня это было открытием... Я раньше думала: как же тогда было замечательно, ведь религия была узаконена, Закон Божий преподавали в школах, и семьи все были религиозные, люди -- верующие. А потом увидела, что все не так просто...

Н. Я. Но в народе вера еще долго сохранялась. Интеллигенция -- обезбоженная, либеральная, вся проникнутая позитивизмом -- эту веру в народе долго не могла поколебать.

И. Л. На свою голову... Вообще, сейчас, на сломе столетий и тысячелетий, многое видится иначе.

Н. Я. Потому такой интерес к истории, как к недавней, так и к древней, отечественной и мировой. Вам пришлось играть немало исторических персонажей и в кино, и в театре... Что вам это дало?

И. Л. Первая моя драматическая роль (я имею в виду в драматическом театре) была Мария Стюарт. Автор пьесы -- женщина, Людмила Разумовская, я ее до этого не знала, но пьеса мне очень понравилась. Я, помню, рыдала, читая ее, а когда закрыла книгу, подумала: Боже, это совершенно православная вещь! По духу, конечно... Тогда я схватила аннотацию -- там, между прочим, было написано, что автор очень религиозный человек. Это чувствовалось по всему... Хотя образ Марии Стюарт -- глубоко противоречивый. Она женщина очень страстная... В пьесе есть все, вся глубина ее падения. Но там есть слова, ради которых я стала играть эту роль. Эти слова вошли в меня. Собственно, это молитва Марии Стюарт, ее вопль из бездны греха, вопль к Богу о помощи и помиловании. Иногда я ловлю себя на том, что повторяю их про себя... Вот они: "Господи и Всемогущий Боже! Нет ни одной Твоей заповеди, которую бы я не нарушила. я убивала, прелюбодействовала, лгала... И только бесконечность Твоей любви может искупить мой грех".

Я всегда страшно волнуюсь, когда произношу в спектакле эти слова.

Н. Я. Наверное, ваше волнение передается и залу...

И. Л. Не знаю, но надеюсь.

Н. Я. Илзе, как вы думаете, есть какая-то закономерность в том, что многие балерины - талантливые драматические актрисы и успешно снимаются в кино и играют в театре?

И. Л. Думаю, что закономерности тут нет никакой, а есть воля случая, судьбы. У каждого свой путь. А вообще, когда-то ведь было единое театральное училище, до революции.

Н. Я. Императорское?

И. Л. Да. И начинали в нем дети учиться всему: и пению, и балету, и драматическому искусству. А потом распределялись по способностям. Та же Ермолова в свое время с большим успехом занималась балетом.

Н. Я. Синтетическое образование... Как вы считаете, это правильная методика?

И. Л. Не знаю, правильная или нет, но я сейчас ощущаю, что занятия балетом мне во многом помогают в драматическом театре. Мне сейчас помогает и владение телом и дыханием, и многое другое... Хотя мой первый режиссер говорил: "Илзе, забудь свое темное прошлое!"

Н. Я. "Темное прошлое" -- это балет?

И. Л. Да, наверное... Это так он шутил... Но из себя ведь не вылезешь, и хочу я или не хочу, но балет останется частью моей жизни. Ведь вы представляете себе, что значит заниматься им с самого детства? Ведь закладывается не только осанка, походка, фигура, но и определенные черты характера. Но надо сказать, что трудолюбие, которое прививает балет, без которого в балете ничего не сделаешь, ничего не добьешься, мне очень помогает в жизни и в работе.

Н. Я. Илзе, а в искусстве балета у вас есть какие-то идеалы, может быть, эталон? Ну, кроме вашего отца, естественно...

И. Л. Сейчас я как-то мало слежу за балетом... Но мне всегда нравился западный драмбалет, до которого мы так и не дошли. Петербург еще более или менее приблизился, стал какие-то спектакли танцевать из этого репертуара.

Н. Я. Это балет Робинса?

И. Л. Да, это балет Робинса, это "Дама с камелиями" Веймайера, это "Онегин" Кранку и другие балеты такого же плана. Эти балеты очень женские, тонкие, такие я люблю. В них всегда есть интересная женская роль...

Н. Я. А вы как-то невольно примеряете к себе драматические роли... Наверное, вы себя уже в основном видите только драматической актрисой? Именно с этим, так сказать, поприщем связываете свои планы на будущее?

И. Л. Нет, я вообще-то не загадываю... Как можно загадывать? Ведь театральный актер -- это не художник-живописец, который взял краски, холст и стал творить свой собственный мир. Для того чтобы играть в театре, сниматься в кино, надо по меньшей мере, чтобы тебя туда приглашали. Много всякого нужно... Просто везенье -- тоже. Поэтому, если ко мне приходит роль, я благодарна и с радостью за нее берусь. Это дает мне, во-первых, большую свободу от балета. Не в том смысле, что я от него ухожу: прошедшее лето, кстати, у меня было очень "танцевальное", я много выступала... А в том смысле, что я внутренне от балета становлюсь независимой. А во-вторых, в моей жизни есть творчество, творческий процесс. Без этого мне было бы тяжело. Без настоящей творческой работы я тоскую.

Н. Я. Стало быть, вы не домашний человек?

И. Л. Не в этом дело. Я дом очень люблю, дом, домашний уют... Просто пока я не могу ограничить этим свою жизнь. Не знаю, может быть, это плохо...

Н. Я. Почему? Вы считаете, что настоящая женщина - это прежде всего жена, мать семейства?

И. Л. Что поделаешь, такими создал нас Господь. Когда женщина "выламывается" из этого своего предназначения, это всегда драма. Вот я сейчас играю в очень интересной, на мой взгляд, пьесе Андрея Максимова "Сон императрицы". Поставил спектакль сам автор. Я играю Екатерину Вторую, играю с наслаждением... Потому что это как бы вечная история...

Н. Я. Что-то в последнее время мода пошла на Екатерину...

И. Л. Не знаю, может быть. Но она личность необыкновенная. Я не знаю, хотя могу предположить, какая была Екатерина на самом деле. Но та, которую я играю, очень близка к Богу, она в постоянном диалоге, в постоянном общении с Ним. В пьесе столько ее размышлений, и разговоров, и молитв... А в принципе, я думаю, в этом и есть смысл нашей жизни: в том, чтобы этот диалог не останавливался.

Н. Я. Да, конечно. Хотя вообще-то известно, что Екатерина Вторая была если не неверующий, то мало верующий человек. В отличие, скажем, от Петра Первого. Он, как ни странно, несмотря ни на что, был глубоко верующим. Он храмы ставил, она - упраздняла... Екатерина -- вольтерьянка...

И. Л. Это очень спорная точка зрения...

Н. Я. Ее религиозность была чисто внешней, политической.

И. Л. По-моему, это не совсем так... Что было в ней внешним? Может быть, внешним было как раз ее вольтерьянство?

Н. Я. Скорее наоборот. Оно было сутью, нутром. А внешним - соблюдение всех обычаев, православных обрядов, праздников. Она их очень даже соблюдала. И на богомолье в Троице-Сергиеву лавру ходила. Она понимала, что она русская царица, что Россия - это ее страна...

И. Л. Тем не менее, умирая, она пригласила к себе православного священника, исповедалась...

Н. Я. Иначе быть не могло. Она была государыня православной страны и сама приняла Православие. Но недаром Пушкин сказал про нее: "Тартюф в юбке". В лавру ходила, а сколько монастырей закрыла... Хотя и величие подлинное в ней было.

И. Л. В нашей пьесе берется тот момент ее жизни, когда она еще не стала императрицей, когда она была молодой. Рассматривается история ее отношений с мужем, Петром Третьим. Это очень необычный, редкий взгляд...

Н. Я. Автор, по-моему, там все сочинил...

И. Л. Вы знаете, в этом сочинительстве он дал нам, актерам, возможность импровизировать и говорить о том, о чем мы хотим. Это очень ценно, очень важно, когда ты можешь вложить в роль свои собственные мысли, свои собственные ощущения, свою собственную жизнь. Такое случается редко, не всегда есть материал для этого. А здесь есть.

Н. Я. Да, конечно, для актера это важно... Мы с вами говорили о внешнем и внутреннем. Вы, Илзе, красивая женщина. Это важно для сцены, для артистической карьеры. А для жизни? Для чего человеку дана телесная красота?

И. Л. Вы знаете, я себя никогда не ощущала носительницей какой-то особой красоты. Это не кокетство, это правда. Во-первых, потому, что большая часть моей жизни отдана балету. А что это значит? Определенный образ жизни, как бы раз и навсегда заведенный. Большой театр от моего дома близко, пешком можно дойти. И вот изо дня в день ходишь туда и обратно, туда и обратно... Класс, репетиция, спектакль, репетиция, спектакль, класс... А какие мы в театре, какие в работе, наш вид и образ, -- это очень далеко от слова "красота".

Н. Я. Но художники так любили изображать балерин именно на репетициях, на "разминках", в классе.

И. Л. Они все равно идеализировали. А на самом деле -- красные, потные лица, натруженные ноги... Ну что здесь красивого? Но и в обычной жизни я не считаю себя женщиной, которая идет по улице -- и на нее все оборачиваются. Я, пожалуй, впервые стала ощущать красоту как какую-то силу на драматической сцене. А до этого, честное слово, никогда не ощущала. А на драматической сцене я вдруг почувствовала, что есть в этом некая сила... Сила, которой я могу владеть и управлять. А когда ты чувствуешь, что тебе что-то удается... Тогда как будто крылья вырастают. Мне кажется, что ко всему, что тебе дано, будь то красота, талант или что-то еще, ты должен относиться именно как к дару. Как к подарку, как к тому, что не твое, а тебе подарено. И ты этим пользуешься и получаешь радость.

Н. Я. А что еще приносит вам в жизни радость?

И. Л. Очень многое. И природа, и искусство, и общение с близкими людьми... Хотя очень много в нашей сегодняшней жизни и моментов удручающих, но я стараюсь не унывать. Ведь уныние -- страшный грех.

Н. Я. То есть вы своей судьбой довольны, вы счастливая женщина?

И. Л. Собой я далеко не всегда довольна. Но помню слова апостола: "За все благодарите". А мне столько было подарено Господом, просто ни за что! Конечно же, я счастливая!

Н. Я. А вам повезло с учителями? У кого вы учились, например, в балете?

И. Л. У меня был замечательный педагог. Я заканчивала у Натальи Викторовны Золотовой. Она и человек удивительный. Вы знаете, иногда бывает человек и нерелигиозный, но от рождения ему дана какая-то такая огромная сердечность и доброта, просто можно удивляться, учиться. Я Наталью Викторовну никогда не видела без улыбки, никогда не видела недоброжелательной. Преподобный Серафим Саровский всех встречал словами: "Радость моя". И что-то похожее всегда светилось в ее взгляде. Я очень люблю и ценю этого человека, и мы до сих пор близки друг другу.

Н. Я. А как вы смотрите на нынешнюю ситуацию в Большом театре?

И. Л. Ну что я могу сказать? На все воля Божья. Если так происходит, значит, так и надо. И если это к худшему для Большого, значит, такого мы все и заслуживаем...

Н. Я. Хотя мнения на этот счет разные, но мне казалось, что в последние годы было какое-то падение, понижение, что ли, "уровня искусства" в Большом.

И. Л. У меня тоже нет ощущения успехов... Я даже не могу сказать больше, и не потому, что не хочу... Ведь успехи не только в ладно поставленном балете. Успех выявляется в атмосфере. Вот если бы хоть на чуть-чуть появилась творческая атмосфера, чтобы люди загорелись, чтобы они ходили и говорили об этом часами, чтобы готовы были репетировать сутками, чтобы появилось это творческое горение... Но ведь этого нет... За все эти годы -- нет.

Н. Я. Говорят, что подлинное творчество рождает необыкновенно сильный отклик в душах и ответную реакцию. Ты как бы становишься сотворцом...

И. Л. Совершенно верно. И мне это чувство знакомо. Недавно мы с мужем были на концерте Михаила Плетнева. Я его очень давно люблю как пианиста, а здесь была просто поражена, каким он стал великолепным, удивительным дирижером. И мне вспомнилось, как несколько лет назад, на другом концерте, где он в первом отделении играл Моцарта, я не смогла остаться на второе. Я просто ушла. настолько была потрясена его исполнением, что не могла остаться... Я была как бы раздавлена, хотя это слово не подходит, потому что у меня было ощущение полета... И вы знаете, я шла по улице и думала: "Господи, какие глубины чувств, сколько непостижимого и таинственного из глубины души может вызвать исполнение такого гениального музыканта". Я поняла тогда, что балет на это не способен. Балет, конечно, искусство чувственное. От этого никуда не уйти. Балет "разговаривает" телом, и в основе его лежит чувственность.

То, на что способна музыка, -- несоизмеримо с воздействием балета. Мне кажется, что сам Михаил Плетнев имеет какой-то очень благодатный "заряд" таланта. Может быть, это тоже играет свою роль...

Н. Я. А какую музыку вы любите?

И. Л. Конечно, предпочтение отдаю классической музыке. Даже в машине всегда ставлю классическую волну -- "Орфей" или еще что-нибудь. Просто потому, что я ощущаю на себе: классическая музыка гармонизирует, когда ты в каком-то дисгармоничном состоянии, музыка помогает тебе встать на место. Я думаю, что это не случайно, потому что в основе всей классики лежит мелодия, а в основе современной музыки лежит ритм, который, конечно, как-то определенно действует на человеческую душу. Я, например, совершенно не выношу современной музыки. Если мы с мужем заходим перекусить в кафе и там звучит современная музыка, мы уходим.

Н. Я. Но сейчас она звучит всюду, во всех кафе, от этого невозможно избавиться нигде...

И. Л. Вот мы и ходим голодными... Я шучу, конечно, но иногда мне не до шуток, так меня эта кошмарная музыка доводит...

Н. Я. Ну а кроме музыки? Вы уже сказали, что любите Пушкина, Ивана Шмелева...

И. Л. Да, очень люблю. И самое мое недавнее эстетическое, что ли, наслаждение связано с тем, что муж купил мне четыре кассеты с записью "Евгения Онегина" в исполнении Смоктуновского. Это непередаваемо! Я получила такое наслаждение! Недавно я была в поездке и решила взять с собой все четыре кассеты. Так пока все не прослушала, не могла оторваться.

Н. Я. Илзе, а как вы проводите свое свободное время, как вы отдыхаете? У вас есть дача?

И. Л. Нет, дачи у меня нет. Но мы с мужем, когда выдается свободное время, любим ездить куда-нибудь на природу, за город. Если, конечно, хорошая погода... Очень ценим, когда получаются паломнические поездки. Летом, например, поехали на рыбалку под Калугу и вдруг обнаружили, что рядом Тихонова пустынь. Заехали туда, в монастырь, искупались в источнике и будто родились заново...

Н. Я. Вы любите путешествовать?

И. Л. Да, но особенно как паломник. Я уже говорила, что крещена в честь великой княгини Елизаветы Федоровны, и представьте себе мой трепет и восторг, когда в Иерусалиме я была у ее святых мощей, приложилась к ним! Хотя как раз на Святой земле я была не как паломник, а на гастролях.

Н. Я. А вы не чувствуете некоторого отчуждения от своих коллег из-за того, что вы верующая?

И. Л. У меня многие друзья и знакомые верующие, и в Большом театре тоже. Про семью я уж и не говорю: и муж, и брат -- люди православные... Так что особой неловкости я не ощущаю. Я думаю, что эти изменения в моей жизни благотворны не только для меня. Ведь праведный Серафим Саровский говорил: "Спаси себя, и тысячи вокруг тебя спасутся..."

Беседовала корреспондент журнала "Москва" Наталья Ярцева

3 апреля 2006 г.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования