Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Мониторинг СМИАрхив публикаций ]
 Распечатать

"ФОМА": В поисках потерянного рая. Сыграем со старостью в прятки? Интервью о проблемах старости с молодым диаконом Михаилом Першиным


 Почему так популярен нынче культ молодости? Почему многие пожилые (и не только) люди готовы омолаживаться любой ценой и как к их попыткам относится Церковь? Как вообще христианам воспринимать возраст? Об этом мы беседуем с диаконом Михаилом ПЕРШИНЫМ – заведующим информационно-издательским сектором отдела по делам молодежи Русской Православной Церкви.

– Отец Михаил, чаще всего человек не стремится к физическому бессмертию, понимая, что оно невозможно, а просто хочет и в старости оставаться молодым. Такое стремление – оно было во все времена или появилось только сейчас?

– Заблуждаются те, кто полагает, будто христианство – это мрачная мироотрицающая религия, запрещающая удовольствия, наслаждения и красоту. Будто нормой оно считает морщины, седые волосы, согбенную фигуру, черный платочек. Этот стереотип бытует не только в России, но и на Западе. Однако вера говорит совсем о другом.

Христос не запрещает радости жизни, просто во главу угла должно быть поставлено восхождение к их источнику, к Богу, с целью стяжать нечто большее – благодать. А коли так, возникает вопрос меры, вопрос приоритетов. Какова в вашей жизни мера косметики, развлечений, путешествий? Тут общего ответа не найти, тут, чтобы ощутить эту меру лично для себя, нужна более-менее упорядоченная церковная жизнь, нужны советы духовника.

Поэтому, я думаю, не стоит вот так сразу порицать всех, кто, казалось бы, чересчур заботится о себе, – попытаемся их понять. В урбанистическую эпоху люди слишком одиноки, а потому хотя бы в своем внутреннем мире пытаются казаться моложе, чем на самом деле. К тому же, браков все меньше, детей рожают реже – а значит, одиноких становится все больше. И люди начинают бояться одиночества. Многие пожилые горожане сейчас живут без детей, без родных. И они просто физически боятся, что заболеют, а ухаживать будет некому.

Потому многие сегодня так помешались на здоровье. А подспудно человек просто хочет вернуться в рай. И чувство, будто все дороги перед тобой открыты и все сердца покорены, создает эту эфемерную иллюзию.

Не стоит забывать, что косметика одного корня со словом космос, означающим в древнегреческом "убранство, порядок". Так вот пространство, космос души не менее важен, чем внешний "прикид". Как очень точно сказал Владимир Зелинский: "Церковь юнеет в своих старухах". Это удивительная молодость – не внешняя, а внутренняя. Она свойственна всерьез воцерковленным людям. Именно такой внутренней красоты, внутренней гармонии подспудно ищут многие – но как найти, не знают. Потому и волосы красят, и в молодежные наряды одеваются. Но обычно это приводит лишь к разочарованию. Оттого сейчас так распространена депрессия.

– А почему именно "сейчас"? Все-таки в нашем времени есть что-то, усиливающее эти тенденции?

– Дело здесь не в прогрессе как таковом, но, скорее, в культуре, в тех целях, которые ставит перед собой европейская цивилизация. Культ моложавости – лишь следствие пути, которым она идет вот уже несколько веков, одно из проявлений ее кризиса.

Культурологи делят цивилизации на два типа – сотериологические и гедонистические. Критерий – вопрос о том, ради чего человек живет на земле. Если только ради наслаждения и счастья в этой земной жизни, – перед нами гедонистическая цивилизация, если же самое главное совершается в посмертии, то это цивилизация сотериологическая. Легко привести примеры. Древний Египет – цивилизация сотериологическая, Рим эпохи упадка – гедонистическая.

СССР – тоже, кстати, пример гедонистической идеологии, которая исходила из того, что реальность универсума исчерпывается миром материи, никакого духа нет, а тем самым нет и посмертия. И неслучайно, проектируя рай на земле, большевики до неузнаваемости исказили все глубинные архетипы народа – в образах смерти, рождения и брака. Если погребение издревле уподоблялось сеянию, то уже в 1921 году Корней Чуковский описывает, как в Петрограде бани переоборудовали в крематории, куда комиссары вместе с красной интеллигенцией ездили смотреть на сжигание трупов. Тогда же была крайне упрощена процедура развода. Женились по нескольку раз в год, что привело к росту венерических заболеваний и числа беспризорников. Впервые в истории человечества были полностью легализованы аборты. А затем, по мысли Ясперса, те, кто научился предавать "партнеров" и убивать нерожденных детей, органично вошли в ряды доносчиков и исполнителей приговоров. Гедонизм обернулся ГУЛАГом.

И наша современная европейская цивилизация по мере дехристианизации все более сползает к гедонистическом типу. Ее манифестом могут служить слова апостола Павла: "По рассуждению человеческому … какая мне польза, если мертвые не воскресают? Станем есть и пить, ибо завтра умрем!" (1 Кор 15:32).

Вот почему во всех подобных культурах табуируется тема смерти. Наступает "вакуум" смысла: ни у болезней, ни у страданий, ни у умирания его нет – и это самое страшное. От этой бессмысленности хочется спрятаться, закрыться. По-всякому – или простым умолчанием, или с помощью словесной эквилибристики вроде парадокса Эпикура: "Смерти нет, потому что пока мы есть, ее еще нет, а когда она есть, нас уже нет". Он построен на вере в то, что человек равен своей биологии, абсолютно без-душен и без-духовен, а потому в нем нет ничего, что могло бы пройти сквозь врата смерти.

Отсюда и вытекает желание максимально продлить жизнь. А за этим таится подспудный страх: вдруг за чертой смерти все-таки что-то есть, и это что-то нас там ждет. (Отметим в скобках, что христианину бесконечно легче: умирая, он проходит мимо смерти, поскольку из лап смертного ужаса его освобождает распятый и воскресший Господь. "Истинно, истинно говорю вам: кто соблюдет слово Мое, тот не увидит смерти вовек" (Ин 8:51). Для верующего смерть становится эпизодом жизни).

Идея наслаждения любой ценой вкупе с идеей земного бессмертия и порождают тягу к повальному омоложению. И подобно Волан-де-Морту, полагавшему, что "нет ничего страшнее смерти", такие люди ради продления своей жизни готовы уничтожать чужие. К примеру, превращать эмбрионы в сырье для изготовления препаратов.

Именно в отказе признать то, что есть вещи страшнее смерти, и коренятся мечтания об эликсире бессмертия, настоянном на отнятых жизнях других.

– Вы говорили об уничтожении эмбрионов. Видимо, имеется в виду проблема "стволовых клеток", получаемых из "абортивного материала". Как известно, Церковь решительно против. Но какова ее аргументация?

– Знаете, в Папуа Новой Гвинее, людоеды, когда есть было нечего, в одном из племен поступали так: ловили кого-нибудь из другого племени, а затем скакали вокруг него, повторяя: "ты лягушка, ты лягушка". И не трогали. И так до трех суток. И лишь после того, как измученная жертва сама соглашалась с этим, эти совестливые люди приступали к трапезе. Если пленник упорствовал, его могли и не съесть.

Вот так и современная цивилизация, не желая признать, что занимается каннибализмом, придумала себе массу оправданий – почему можно клонировать человека, почему можно отказать эмбрионам в праве именоваться людьми. Все эти теории обслуживают одну-единственную затею: оправдать собственное омоложение ценой жизни людей. И тут мы недалеко ушли от нацистской Германии, где тоже ценой жизни целых народов ковалось благосостояние правящей расы. Разница лишь в том, что нынче, уничтожая миллионы эмбрионов, решают не национальные, а личные проблемы.

Однако уже сейчас страны, вышедшие на уровень технологий, который необходим для подобного омоложения, начинают диктовать миру свои условия. И наряду с рынком нефти возникает рынок "эмбриональных эликсиров". Рынок жизни. А на любом рынке спрос формирует предложение. Спрос на жизнь неисчерпаем. Тем же, кто станет возражать, заявляют: да вы негуманно мыслите, вы против жизни, против человечности!

Всё как в фильме "Матрица": человеческие жизни превращаются в батарейки.

Если говорить о позиции Церкви – то, прежде всего, вспомним, что она исходит из опыта Воскресения. Каждая зачатая жизнь – это не просто биологическая ткань, а замысел Бога именно об этой душе, об этом человеке. Бог ведет человека с момента его зачатия, независимо от внешних обстоятельств: в пробирке он зачат или в материнской утробе (что, конечно, гораздо естественнее).

Чаще всего те, кто хочет распоряжаться эмбрионами как "сырьем", говорят: ведь если бы эти дети родились, далеко не все из них были бы счастливы, многих ждали бы страдания и болезни. На это можно возразить, что Бог не делит людей на счастливчиков и неудачников, на бедных и богатых, на здоровых и больных. Он в равной мере любит и тех, и других. И всем желает даровать Свою предвечную благодатную славу. И ради этого идет на Крест.

Мы знаем, например, что в сонме святых есть блаженная Матрона. Она родилась инвалидом. Ножки и ручки короткие, слепая была. Есть ли смысл в ее жизни с точки зрения гедониста? Конечно, нет! Но и она сама, и через нее тысячи людей обрели жизнь вечную.

Какими бы болезнями человек ни страдал, смысл в его жизни все равно есть. Пускай мы его не видим, не понимаем – но Бог видит. Поэтому аборт – убийство, ведь каждый эмбрион – это отдельная, Богом данная жизнь. Грех детоубийства выжигает душу и матери, и ее супругу или "партнеру", и родственникам, толкнувшим на это, и врачам. А что происходит после убийства, мы знаем хотя бы из романа Достоевского "Преступление и наказание", где до Раскольникова доходит: "Я не старушонку, я себя убил".

Всякое действие имеет и обратные последствия. Продление биологической жизни ценой уничтожения человеческих эмбрионов умерщвляет душу, и та начинает распадаться.

Именно в этом контексте мы воспринимаем аборты и клонирование человека.

– И все-таки позвольте вновь вернуться к нашему первому вопросу: быть может, основная проблема стремления к вечной молодости еще и в том, что каждому возрасту свойственно нечто свое, и от этого нельзя убежать, будет только хуже?

– В принципе, это так. Влияет и физиология, и накопленный к данному моменту жизненный опыт. Но бывают и исключения. Мне приходилось видеть восьми-десятилетних детей, приговоренных к смерти различными болезнями, и близость исхода давала им мудрость, которой не встретишь у взрослых. Но встречались мне и люди весьма зрелого возраста, которые в стремлении прихорашиваться, омолаживаться, говорить только про кофточки и модные машины закупоривали себя в отрочестве. И здесь важно понять одну вещь: время — благословение, а не прокрустово ложе нашей судьбы. В каждом возрасте человеку по-своему открывается жизнь. По-разному воспринимается не только мир, но и вера. К примеру, подросток готов идти во всем до конца – в том числе и в служении Богу. Не случайно многие из тех, кто стали монахами, приняли такое решение в раннем возрасте, в 12-14 лет. Конечно, с течением времени мы меняемся. Приходит опыт компромиссов, и уже нет той решимости и жертвенности. С каждым годом все сложнее менять свою душу, сложнее ее перевернуть. Человек ищет утешения, уверения... каких-то совсем не юношеских интонаций в нашей церковной традиции.

Но тут возникает вопрос о границах. Что считать молодостью, что зрелостью, что старостью? В реальной жизни все очень сложно, единых критериев нет. Возраст биологический и возраст духовный далеко не всегда совпадают. Поэтому не всегда нужно подгонять себя под свои года. Можно до старости играть в детство, а можно
и будучи ребенком, прикоснуться к вечности.

Беседовал Алексей СОКОЛОВ,

"Фома", 15 марта 2006 г.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования