Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Мониторинг СМИАрхив публикаций ]
 Распечатать

"НГ-EXLIBRIS": Две жизни императрицы. Дневник 1917 года. В издательстве "Вагриус" выходит книга "Дневники императрицы Марии Федоровны"


В издательстве "Вагриус" выходит книга "Дневники императрицы Марии Федоровны". Эта удивительная женщина прожила две жизни, разительно отличающиеся друг от друга. Первую - в которой, казалось, сбылось все, о чем можно мечтать: принцесса Мария-София-Фредерика-Дагмар, представительница датского королевского дома, стала супругой наследника российского престола, впоследствии императора Александра III. Ее брак (что случалось тогда нечасто) был заключен не только из династических интересов, но и по большой любви. Сама Мария Федоровна (это имя было дано принцессе после принятия православия) приобрела любовь и уважение народа России за свою доброту, благородство и благотворительную деятельность. Но затем наступила вторая жизнь. Безвременная смерть мужа и старшего сына, стремительное падение авторитета династии Романовых, Первая мировая война и, наконец, Октябрьская революция 1917 года, отнявшая у нее двух оставшихся сыновей (императора Николая II и великого князя Михаила), четырех внучек и внука - цесаревича Алексея. Самой Марии Федоровне чудом удалось выжить, уехав за границу... События этой "второй жизни" императрицы описаны в ее дневниках с 1914 по 1923 г., которые и вошли в книгу. Большую их часть (1916-1920 и 1923 гг.) приобрел в свое время музыкант, коллекционер и меценат Мстислав Ростропович. Он же передал их для публикации издательству "Вагриус". Составителем, руководителем переводческого коллектива, научным редактором, автором предисловия, комментариев и именного указателя к дневникам выступила ведущий специалист по истории России и Дании конца ХIХ - начала ХХ, вице-президент Ассоциации историков Первой мировой войны, кандидат исторических наук Юлия Кудрина. Представляем вниманию читателей "НГ-ЕL" отрывки из выходящей книги, относящиеся к 1917 году. В конце марта 1917 г. после посещения Николая II в Ставке императрица Мария Федоровна вместе с дочерьми Ксенией и Ольгой и их мужьями переехала в Крым. Пребывание в Крыму стало для нее практически домашним арестом, полным лишений и унижений.

"Это все Божья милость, что будущее сокрыто от нас и мы не знаем заранее о будущих ужасных несчастьях и испытаниях; тогда мы не смогли бы наслаждаться настоящим и жизнь была бы лишь длительной пыткой"

(Из письма императрицы Марии Федоровны сыну,
великому князю
Георгию Александровичу)
26 апреля. Среда.

Поскольку мне так и не вернули три моих дневника, я вынуждена продолжать мои записи в новой тетради с 26 апреля. В этот день в 5 1/2 часа утра, когда я еще крепко спала, меня неожиданно разбудил стук в дверь. Дверь была не заперта, и я с ужасом в полумраке разглядела мужчину, который громким голосом объявил, что он послан от имени правительства для проведения в доме обыска на предмет выявления сокрытых документов, которые ему в случае их обнаружения приказано конфисковать. В первый момент я подумала, что это пришел Сандро, чтобы сообщить мне дурную весть, и очень испугалась. Но когда я услышала голос незнакомого человека, который назвался морским офицером и поставил караул у моей постели, я не могла поверить своим ушам. Потом, несмотря на мои настойчивые возражения, на которые никто не обратил ни малейшего внимания, они отдернули полог, и лейтенант сказал, что теперь я могу встать с постели. Разумеется, я отказалась сделать это в присутствии его и других мужчин, но не успела я произнести ни единого слова, как появилась молодая отвратительная особа в шляпке на шнурке и в коротком платье. Она наглым образом встала у моей постели, а лейтенант и караульный вышли из комнаты. Она уставилась на меня и даже не отвернулась, когда я, будучи совершенно вне себя из-за такого неслыханного обращения, вскочила с постели. Я едва успела набросить на себя халат и надеть домашние туфли, как вернулись офицер с караульным. Поскольку я была лишь в легком одеянии и с "прекрасной" ночной прической, мне ничего не оставалось, как спрятаться за ширму, в то время как эта дрянь начала срывать с постели все белье, простыни вместе с подушками и матрацем на пол, чтобы посмотреть, не спрятаны ли там какие документы. Лейтенант, правда, оказался все-таки достаточно любезен и принес мне стул, а сам занялся моим письменным столом и, выдвинув ящики, вытряс все в них находившееся в большой мешок, который держал перед ним матрос. Было невыносимо видеть, как он и еще двое рабочих роются в моих вещах. Все фото[графии], все бумажки, на которых было хоть что-то написано, эти негодяи забрали с собой. Я резко выразила им свое неудовольствие; правда, не помню точно, чтo именно я говорила, настолько я была вне себя. Помню только, как офицер довольно обиженным тоном заявил: "Вы меня оскорбляете", на что я резко ответила: "Не я вас оскорбляю, а вы - меня".

Они открыли все мои ящики, даже те, в которых хранились драгоценности. Все-все перерыл он и двое мерзких рабочих, которые шныряли по моим шкафам, прощупывая каждую юбку, каждое платье, пытаясь найти что-то скрытое в них. Даже икону, подаренную мне моими родными 28 окт[ября], они взяли с собой, считая, что между окладом и образом могли быть спрятаны документы. Когда один из рабочих начал снова ощупывать матрац, я сказала, что женщина уже обыскала его, на что лейтенант возразил: "Прежде всего она барышня, а не женщина". Просто смешно.

Проведя таким образом примерно два часа, лейтенант перешел в мою гостиную, где, усевшись за мой письменный стол, опустошил все его ящики, в которых я хранила связки писем, среди прочих от моего любимого Саши, моего ангелочка Джорджи и, кроме того, датское Евангелие, которое подарила мне мой ангел Мамкa! Я наблюдала за его действиями в зеркале и сказала, что это письма 1894 года и мое Евангелие, и попросила вынуть их из мешка, куда он швырнул все, но он ответил мне, что он ничего никуда не швырял, а положил в мешок и что там они и останутся. Таким образом, мои самые дорогие, самые святые реликвии исчезли. Поистине что-то невообразимое!

Пока он находился в соседней комнате, моя спальня наполнилась многочисленными матросами, даже не удосужившимися снять головные уборы. Они расхаживали с красными бантами и цветками в петлицах и заглядывали ко мне за ширму. Я мерзла, и в то же время по мне от гнева струился пот, ведь со мной обращались, как с последней преступницей. Я наконец-то смогла одеться, когда офицер только к 10 часам закончил свою работу и поставил у моей двери караульного. Тогда же Кикилии [служанка императрицы] позволили войти ко мне. Правда, матросы неоднократно открывали дверь, чтобы заглянуть внутрь, но всякий раз я пыталась их выдворить, говоря, что офицер приказал им убраться вон. Ничего более постыдного представить себе нельзя. К тому же они сознательно делали вид, что я была слишком груба с ними. Так, когда я самым вежливым образом попросила караульного выйти из комнаты и закрыть дверь, он сердитым голосом ответил, что мне следует обращаться к нему на "вы", эдакая каналья! Все слуги были арестованы, так что я не могла ни принять ванну, ни выпить кофе. Наконец, в 12 часов ко мне поднялась Ольга с мужем и кем-то из мальчиков. Мы выпили кофе, делясь ужасными впечатлениями. Немного позднее появилась бед[няжка] Ксения, будучи совершенно вне себя из-за случившегося. Она подробно рассказала, как их с Сандро разбудили, рассадили сразу по разным комнатам, а после этого все обшарили и все забрали. Правда, к ним те матросы оказались немного добрее, они разговаривали с Ксенией и даже помогли ей отыскать ее чулки и т.п. Но все делали так, чтобы другие не видели этого, поскольку они боялись друг друга и друг другу не доверяли. Весь Ай-Тодор был взят под стражу, повсюду выставлена охрана и произведены обыски. Мне было видно со своего балкона, как эти неряшливо одетые матросы валялись на траве, ели, курили; некоторые дремали, выполнив свою "образцовую работу". Они выглядели очень неопрятно, без военной выправки, обращались друг к другу не так, как было принято раньше в армии, - ведь старые правила уже отменены. Офицеры говорили низшим чинам "вы" и называли их "товарищами". Невозможно было представить, что это те самые наши доблестные моряки, которых мы так хорошо знали и которыми так привыкли гордиться.

В Севастополе им было сказано, что здесь их встретят пулеметами, оружием и все такое прочее, поэтому они и сами были вооружены не только револьверами и ножами, но и топорами и секачами. Они были очень удивлены, что не встретили ни малейшего сопротивления, это их даже оскорбило. В 2 часа пополудни мы позавтракали с Ольгой, Кул[иковским], Дмитрием (456) и Ростиславом, Андрюшей (57) и Долгоруковым - с теми, кто находился здесь. Всем остальным не разрешили покинуть свои дома. Только в 5 1/2 я смогла выбраться к ним к чаю, когда эта банда грабителей наконец-то удалилась. Конечно, говорить мы не могли ни о чем другом, а лишь о том, что произошло с каждым из нас, о том, каким гнусным образом эти негодяи обращались с нами. Никогда в жизни не забыть мне этот жуткий день, покрывший нас позором, но также - и прежде всего - их самих. Вот так и закончился этот страшный, памятный день.

27 апреля. Четверг.

Спала, разумеется, очень плохо, поскольку спальня, постель и все здесь, в этой комнате, представляются мне пронизанным каким-то отвратительным запахом. Я чувствую себя совершенно раздавленной и обесчещенной, даже хуже, чем вчера, если это вообще возможно, как будто я проснулась после жуткого кошмара. Бедняжка Ксения в полном отчаянии, все время плачет, я же, напротив, слез не показываю, поскольку возмущена и оскорблена до глубины души. Ненадолго выходила в сад, так как погода замечательная, однако ничто уже не может доставить мне наслаждения. Все порушено, настоящий кошмар. За завтраком говорили только о вчерашних событиях - каждый рассказывал о том, что случилось с ним. Не тронули лишь м-ра Никиля, он ведь швейцарец. В Свитском доме тоже произвели обыск, правда, не такой основательный, как у нас. Зину М[енгден], моих господ и всех слуг, а также австрийского [военно]пленного вывели в коридор, где все они фактически находились под арестом, пока бандиты копались в их вещах. Как стыдно перед этим австрийцем, ведь он был всему свидетелем, какое же впечатление произвело на него то, как эти варвары обращаются со своими же соотечественниками! К чаю была Зинаида Юсупова, преисполненная участия и до глубины души потрясенная всем произошедшим. Руки у нее дрожали больше обычного. Затем мы с Ксенией, Зиной и Орбелиани отправились прогуляться пешком, так как ездить мы больше не можем, ведь эти негодяи отобрали у нас весь бензин. Я смертельно устала и чувствовала себя настолько отвратительно, что едва передвигала ноги, это, наверное, le contre сoup организма на все треволнения и т.п. Обед и вечер прошли как обычно, у меня были Ольга, Ку[ликовский] и Никита, с которыми играли в домино.

28 апреля. Пятница.

Кажется, что с каждым днем все становится хуже и хуже. Я чувствую себя отвратительно, ничего не хочется, страшная меланхолия и хандра. Побродила немножко по саду, где все еще валяются цветы, сорванные этими выродками и разбросанные повсюду. Затем села за письмо к любимой Аликс, которое завтра возьмет с собой м-р Никиль. Незаконченное длинное письмо к Вальдемару на четырех страницах, которое лежало на моем письменном столе, эти мерзавцы тоже украли, так же как и мою небольшую почтовую книжечку, памятную книжечку с датами дней рождений, и небольшую записку из моего несессера с дарственной надписью дорогого Вилли. Стыд и срам. Зачем им все это? И, наконец, взяли также маленькое Евангелие Мамкa, которое, наверное, мне уже никогда не вернут! <...>

30 апреля. Воскресенье.

Дни идут, похожие один на другой, не внося никакого разнообразия или каких-либо изменений в мою жизнь. Все так печально и ужасно. Но какое отчаяние охватило меня в церкви. Даже там сердце мое не нашло мира и утешения, оно было полно воспоминаний об огромных несчастьях и страшных переменах, предвещающих только беды и горести. Фамилию нашу даже в храме уже более не поминают за ектеньей. Ко всему прочему, чувствую, что нездорова, наверное, простудилась.

2 мая. [Вторник].

Уже год, как я покинула Петербург и перебралась в Киев. Кто мог тогда подумать, что все обернется таким образом! А теперь вот ходят слухи, что Аничков заняли под министерские службы и все помещения на 2-м этаже ими используются. Эта мысль не дает мне покоя и выводит из себя. Стало быть, мне его [Аничков] уже, по-видимому, не вернут, а ведь там остались самые мои драгоценные воспоминания и вещи! Чувствую себя прескверно, оставалась весь день дома из-за простуды, насморка и кашля, отчего и пребывала в таком чрезвычайно угрюмом настроении, какого никогда раньше за собой не замечала. К завтраку была Ксения. Какой же это жестокий удар для меня - остаться без вестей от моих дорогих - всех тех, чьи письма до сих пор служили мне единственным утешением в разлуке и ободряли в моем однообразном и замкнутом существовании! И все же хвала Господу за то, что я имею возможность жить здесь вместе с моими любимыми Ксенией и Ольгой, в окружении моих дорогих внуков.

6 мая. Суббота.

Пятидесятилетие бедного моего любимого Ники [на самом деле, ему исполнилось 49 лет], даже телеграмму послать не могла. Никакой службы не было! Завт[ракала] со всеми в другом доме, потом побродила немножко около своего. Ничего не хочется. Обед и вечер прошли как всегда.

7 мая. Воскресенье.

Была в церкви, затем - завтрак, после чего мы с Ксенией пошли посмотреть новую Ольгину квартиру, где и застали ее с мужем за обустройством их будущего жилья. К сожалению, вечером они покидают меня и переезжают туда. Ирина и Феликс были к чаю и рассказывали о тех жутких событиях, что произошли в Петербурге. Тем не менее они оба дали понять, что доверяют Керенскому. Внушили себе, что он is the Man in his plane (человек на своем месте - англ.). <...>

1 июня. Четверг.

35-й день рождения моей любимой Ольги. Боже, спаси и сохрани ее в счастии и добром здравии! Нас в этот день ожидало еще одно страшно унизительное событие. Из Севастополя прибыла комиссия, и всех наших отвели в Св[итский] дом на своего рода суд, где каждому из нас поодиночке предстояло ответить на вопросы в связи с обысками 26 апреля. Как раз в этот день меня навестил бедный С[ергей] Долг[оруков] в первый раз после того, как с ним случилось страшное горе. В тот момент, когда он появился, за мною как раз пришли и отвели в Свитский дом, где находился Сандро, уже успевший дать свои показания. Признаться, я была настолько возмущена этой новой неожиданной гнусной выходкой, что меня затрясло от негодования и ярости, когда я вошла в помещение и увидела, как они сидели за длинным столом в роли судей, готовые допрашивать меня, точно какого-то вора или убийцу. Но, к счастью, со мною был Сандро. Я оказалась между двумя нижними чинами - матросом и солдатом, остальные присутствующие расположились за столом. Роль председательствующего исполнял некий генерал, который сидел прямо напротив меня. Он зачитал мои объяснения, в которых мною были изложены по порядку события того дня или, вернее, той ночи, ведь я спала крепким сном, когда все началось. Эти события оказались самым оскорбительным и омерзительным из всего того, что мне пришлось пережить в моей жизни. Никогда мне не забыть, как подло и гнусно они со мной обращались, они просто старались унизить меня. Среди присутствовавших офицеров, к счастью, не оказалось знакомых мне лиц. Думаю, что они отказались участвовать в таком спектакле. Эта отвратительная комедия продолжалась примерно полчаса. В конце допроса генерал спросил, не хочет ли кто-либо задать мне вопрос. Какой-то толстяк в гражданском поинтересовался, помню ли я, что я сказала ворвавшимся в мою спальню: "Выйдите вон!" Я ответила четко и громко, что, разумеется, помню. Я говорила еще много других разных слов, какие именно, я уже, к сожалению, забыла, что вполне естественно, если тебя будят подобным образом и абсолютно чужие люди врываются ночью в твою спальню. Мое заявление они приобщили к протоколу, который мне пришлось подписать. Потом я наконец-то покинула это мерзкое сборище. Пот катился с меня градом, и лицо пылало от гнева. <...>

29 июля. Суббота.

Ужасно находиться в таком заключении. Это приводит меня в бессильную ярость. <...>

20 октября. [Пятница].

В этот день вечной скорби [день смерти Александра III], отслужили панихиду, на ней присутствовали только дети. Я побеседовала недолго с милым стариком священником, которого очень люблю. Потом я ушла к себе в спальню - в этот день я предпочитаю остаться наедине с мучительными воспоминаниями о том жестоком дне, события которого так отчетливо стоят у меня перед глазами! <...>

21 октября. [Суббота].

<...> Все более тревожные и грозные вести приходят из Петербурга. Верховский, занимавший пост военного ми[нистра], ушел в отставку, он, впрочем, на эту должность не слишком-то годился. Газеты полны сообщений о самом ужасном, что только можно себе представить. Повсюду царит анархия, и никто ничего не делает, чтобы этому помешать. Говорят, нынешнее правительство низложено.

27 октября. [Пятница].

Слухи подтвердились. Большевики свергли правительство и арестовали его, так что вся власть теперь у них. Избрано 14 большевиков, среди них: Ленин, Зиновьев, Троцкий и др[угие]. Все они евреи под вымышленными именами. Мы не получаем ни писем, ни газет. Ленина германцы перевезли в Россию в пломбированном вагоне. Какая подлость, какой блестящий спектакль они разыграли, эти негодяи...

28 октября. [Суббота].

До нас дошли слухи, что все министры арестованы и пешком препровождены в крепость, где и находятся в заключении. Лишь первый [министр] избежал этой участи. Говорят, он, Керенский, уехал в Псков, назначил сам себя Верховным главнокомандующим и сейчас вместе со своей Красной Армией идет на Петербург и уже взял Гатчину. Какая ужасная смута! В первый раз за долгое время посидела на солнышке на своем балконе, поскольку погода была прекрасная, 16 гр[адусов] тепла. В Ялте атмосфера напряженная, но все настроены против большевиков.

30 октября. Понедельник.

В Петербурге произошли ужасные события. Большевики разграбили Государственный банк, а также захватили телегр[афную] и телеф[онную] станции. Ночью Зимний дворец был обстрелян артиллерией из крепости и с корабля "Аврора", после чего на следующий день состоялось заседание Совета министров. Министр Терещенко исчез, никому не известно, где он находится, полнейший хаос.

1 ноября. Среда.

После завтрака я решила пойти в соседний дом, где застала всех на балконе. Рассказывают, что Троцкий явился в Мин[истерство] ин[остранных] д[ел] и объявил себя мин[истром]. Какое же это страшное испытание - в это напряженное и трудное время не получать ни писем, ни каких-либо других известий. 3-го был 22-й день рождения бедняжки маленькой Ольги, которой я даже телеграмму отправить не могла. Но мысли мои с ними, за них я молюсь.

4 ноября. Суббота.

Из Севастополя вернулись наш комиссар Вершинин и Жоржелиани и кое о чем рассказали, среди прочего о том, что Зимний дворец наполовину разрушен и разграблен, последнее в особенности касается покоев моего любимого Ники и Алики - какая подлость! Великолепный портрет Ники кисти Серова эти скоты вытащили из рамы и вышвырнули в окно, а когда какой-то мальчик поднял его, желая спасти, негодяи вырвали холст у него из рук и разорвали на куски. В настоящий момент никакого правительства нет и в помине. Мы уподобились судну, плывущему по штормовому морю без руля и ветрил. Керенский исчез, и все теперь в лапах у большевиков. Сегодня годовщина свадьбы Ольги, поэтому они оба и Шервашидзе завтракали у меня. Потом он, как всегда, еще немного беседовал со мной. Он приходит каждый вечер, и мы играем в безик, и всякий раз в его присутствии я действительно приободряюсь. Мальчики [внуки] теперь бывают у меня только к обеду, поскольку все они играют в покер со своим отцом. Никаких изменений за все эти дни не произошло, ходят только слухи, что моего Миши в Гатчине больше нет, и где он находится - неизвестно! Шервашидзе доставляет наибольшее удовольствие рассказывать Апрак[синой] всяческие ужасы, чтобы напугать ее, вот бесстыжий, она ведь и так пребывает в страхе. В особенности по вечерам он любит рассказывать ей страшные истории о том, что нас ожидает, и потом она никак не может заснуть.

9 ноября. Четверг.

Утро прошло, как всегда, затем появились Апрак[сина] с Шервашидзе и рассердили меня, заявив, будто надеются, что скоро сюда придут немцы, чтобы навести здесь порядок. Всячески превознося к[айзера] Вильгельма, они в конце концов вывели меня из себя, что очень плохо для моего слабого сердца. Ко всему прочему скрыли от меня прибытие Долгорукова, почему - не ведаю. О делах Миши говорят, что двое большевиков увезли его из Гатчины в Петербург, где он вместе с семьей живет у к[нязя] Путятина, но при этом не арестован. Жаль несчастных юнкеров, выступивших за правое дело и претерпевших такие мучения. Вдоволь поиздевавшись над ними, их потом убивали и топили в реке! Какой ужас, как это все возмутительно!

14/27 ноября. Вторник.

День моего рождения по старому стилю, который ни мне не в удовольствие и никому другому не в радость. В 12 часов в моей комнате отслужили благодарственный молебен, на который собрались все родственники, в том числе и Ирина с Феликсом - он наконец-то приехал сегодня ночью. Так страшно было слышать его рассказ о событиях в Петербурге. В особенности о том, как жестоко обошлись с несчастными юнкерами, им выкалывали глаза, у них отрезали носы и уши, после чего топили их в реке. Нет, это просто невероятно и неслыханно. Германцы действуют в открытую, пленные офицеры имеют полную свободу передвижения, повсюду сплошь предатели и шпионы. Представители военных при Ставке в письменной форме направили против этого протест, равно как и Военный комитет выступил против снятия Духонина и не признал этого прапорщика Крыленко в качестве Верховного главнокомандующего, чье назначение было верхом безумия. Несчастный народ не понимает, что страну уже предали и она находится в руках врагов! Как все это ужасно! У нас был праздничный завтрак (до того, как мы все это узнали) внизу, в зале, с прекрасной закуской - вероятно, в последний раз, поскольку нам все больше и больше приходится себя ограничивать. <...>

17 февраля 2005 г.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования