Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Мониторинг СМИАрхив публикаций ]
 Распечатать

"КОММЕРСАНТЪ": Кладбище номер один. Приехавшие в Беслан чиновники провели свой митинг на кладбище, но родственники погибших их не замечали


Вчера в Беслане похоронили 162 погибших в результате теракта. На городском кладбище руководство страны хотело встретиться со своим народом и поддержать его в трудную минуту. Но потом раздумало. Из Беслана передает специальный корреспондент Ъ АНДРЕЙ Ъ-КОЛЕСНИКОВ.

Казалось, ты и сам на том свете, что ли. Утром возле каждого дома в Беслане – тишина, гробы и люди в черных одеждах. Ты идешь по городу – и на улицах одно и то же: тишина и гробы. На асфальтовых дорогах возле домов на металлических стержнях растянуты длинные шатры. Сквозь них можно проехать на машине. Эти шатры будут заставлены скамейками и столами, когда люди вернутся с похорон на поминки.

Я стою возле одного дома. Альбине Цокаевой через семь дней исполнилось бы 12 лет. Она погибла, получив две пули в лоб и осколок в рот. И все-таки гроб открыт. С ней все хотели проститься. Ее отец ходил от огромных чанов, в которых варилось мясо (ранним утром родственники принесли в жертву двух бычков), к дому, не зная, чем помочь родственникам, которые взяли на себя похороны. Обычно это делают, не давая ни к чему прикоснуться родителям, соседи, но у соседей тоже кто-то умер. И к ним тоже кто-то приехал, и делал все за них.

Рядом со мной стоял двоюродный брат отца Альбины Руслан. Он живет в Геленджике. Летом у него гостила еще одна девочка из Беслана, его племянница Залина Албегова. За неделю до отъезда она сделала себе татуировку на плече. Если бы она посоветовалась с дядей, он бы запретил. Но когда он увидел, что татуировка в виде солнца, успокоился. К тому же девочка сказала: через две недели сойдет сама. Он все-таки договорился с ней, чтобы она постаралась не говорить об этой татуировке маме: сойдет и сойдет.

Уже несколько дней у них вся надежда на эту татуировку. 1 сентября Залина пошла в школу #1. Ее не нашли ни среди живых, ни среди мертвых. Она пропала без вести. Руслан объездил все морги и все больницы, и уже не по одному разу – ее нет нигде.

– Я перерыл все фрагменты тел,– тихо говорил он, стоя в тридцати метрах от гроба Альбины.– Мы бы узнали ее. Узнали бы по зубам, по татуировке, но ее нигде нет. Ну сколько из фрагментов можно сложить людей? Мы, родственники, собирались, прикидывали: ну 30, ну 40, но не больше. А пропало без вести почти 250, как нам сказали. Где наши дети? Есть одно предположение.

Он даже оглянулся, не подслушивает ли нас кто-то из тех, кому не нужно про это знать:

– Люди видели, как нашу Залину боевики выкинули в окно. Но на земле ее не нашли. Где же она?

Он внимательно посмотрел на меня. Я молчал, конечно. Я не понимал, к чему он клонит.

– Говорят, эти животные забрали с собой наших детей,– сказал он.– Не всех, конечно. Но кого-то явно забрали. Им же надо было обезопасить себя.

– И где же, вы думаете, ваши дети?

– Могли выбросить их по дороге, когда стали им не нужны. Ну сами посудите, зачем им лишний груз? А дети настолько в шоке, что просто не знают, куда им идти. А может, увезли с собой совсем. Но главное, они живы, понимаете? И мы все равно найдем их. Вы поможете? Вы опубликуете ее фотографию?

На столе возле стоящих на огне чанов с мясом лежали осетинские пироги.

– Вы наши обычаи знаете? – спросил меня высокий пожилой осетин.– Если два пирога – это горе. Три – радость. А знаете, что мясо нарезают по-разному, если похороны и если свадьба? Если похороны, то куски больше, а если... ну, в общем, много у нас тонкостей. Вам не обязательно обо всем знать. Вот, например, Александр Сергеевич к нам приезжал, так вообще не понял.

– А как фамилия? – уточнил я.

– Да Пушкин. Пушкин фамилия. Поэт. Он это потом подробно описал. Стоят люди, руками машут, плачут, а в чем дело – непонятно. А просто гроб в доме был. Он и сейчас в доме. Там с Альбиной женщины сидят.

– А где мать? – спросил я.

– А она в больнице лежит,– объяснил Руслан.– Она тоже среди заложников была и дочку собой прикрыла, когда взрыв раздался. На нее плита упала и позвонки с ребрами переломала. Ребра в легких застряли. Она не говорит ничего, потому что ей очень больно, но в глазах у нее один вопрос: что с Альбиной? Мы хотели сказать, но врачи говорят: если вы хотите и мать потерять, скажите, конечно.

– Парни когда уехали могилу копать? – подошел к Руслану молодой осетин.

– Да с раннего утра. Уже должно быть все готово. Вы знаете наши могилы? – спросил меня Руслан.– Они как дом. Мы обкладываем их кирпичами под расшивку. Ну то есть с узорами красными.

– А вот смотрите, человек идет,– подошел к нам старик.– Видите, видите? Он тоже девочку свою ищет. Знаете, что с ней случилось? Страшное горе: он ее вытащил из спортзала, посадил в белый "Шевроле", побежал спасать других – и вот уже третий день найти ее не может. Она жива была, она говорила с ним. Где же она?

Парень в камуфляже принес кожаный чемоданчик средних размеров, положил на стол и достал из кармана брюк несколько свернутых в трубочку тетрадок. Ему начали давать деньги. Он складывал их в чемоданчик и записывал фамилии и имена в тетрадку. Давали по 50 рублей и по тысяче.

Фото: ИЛЬИ ПИТАЛЕВА, ВАЛЕРИЯ МЕЛЬНИКОВА

Все улицы Беслана вчера вели на кладбище — в этот день были похоронены 162 человека. Родственники тех, кто числится пропавшими без вести, не теряют надежды их найти. На фото внизу слева: родные Залины Албеговой верят, что она жива и просто не может найти дорогу домой

– Не думаешь, что мало людей соберется? – озабоченно говорил Руслан своему соседу.– Я знаю, что еще подойдут, но мне кажется, везде в Беслане похороны, и все к кому-то должны прийти. Если бы только у нас похороны были, людей было бы больше.

Но людей было и так много. И они все подходили. Молча стояли перед отцом и дедом Альбины, потом обнимали их и отходили в сторону, уступая место другим.

– Дед у Альбины – герой,– ни с того ни с сего рассказывал мне еще один осетин.

Души этих людей были поразительно открыты даже в этот день.

– Он герой, но не потому, что воевал и в плену в Италии был, а потому, что когда старший сын у него умер, он ни одной слезинки не проронил. А вот теперь он тоже герой. У него внучка умерла, и он все время плачет, ты видишь, слезы текут у него сейчас, а он выдержал, не умер,– говорили мне уважительным полушепотом.

Когда собралось, мне показалось, около двухсот человек, гроб вынесли из дома, и началось прощание. Женщины плакали навзрыд. Мужчины, впрочем, тоже. Один из родственников сказал, как полагается в этих случаях, короткую речь. Говорил по-осетински.

– Что он говорит? – спросил я у соседа. 

- Благодарит всех, что пришли. Никакой политики,– ответил он и посмотрел на меня, мне показалось, с сочувствием.

Снова прощались девочкой. Потом пошли за гробом на главную улицу. Проходили мимо 1-й школы, и никто даже не взглянул в ее сторону. Этой школы больше нет для этих людей. Альбину повезли на кладбище.

Рядом с 1-й школой стоят две пятиэтажки. У них общий двор. Вчера в этом дворе хоронили шестерых: двух взрослых и четырех детей.

Пошел дождь. Люди стояли под навесами, такими же, как и у дома Альбины, и под открытым небом. Места под навесами не хватало. Женщины плакали, обхватив руками гробы. Одна из них потеряла сознание, и ее оттащили под навес. Я удивился, что рядом нет ни одной скорой помощи или хотя бы врача. Нигде в Беслане я в тот день не увидел врачей. Все врачи дожидались людей на кладбище.

Женщине прикладывали ко лбу мокрый платок и натирали ей кончики пальцев. Принесли три стакана воды. Больше ей ничем помочь не могли.

Здесь, во дворе, тоже говорили короткие речи по-осетински и прощались, потом понесли гробы к машинам.

А на улицах уже были заторы из машин, людей и гробов. Поверх голов и капотов на руках плыли гробы. И мне казалось, что начался хаос и люди не понимают, куда идут и что делают. Гробы не могли пробиться к машинам, которые должны были отвезти их на кладбище. Никто не управлял происходящим. Никто словно не знал, что в Беслане в этот день будут хоронить столько людей и что отовсюду в этот город приедут родственники, друзья и обычные, не имеющие никакого особенного отношения к погибшим люди.

Те, которые несли гробы, останавливались в нерешительности, им кричали, что надо поворачивать, и они, плача, поворачивали и снова останавливались. А те, которые кричали им, разводили руками и тоже плакали, бессильно. А в это время из дворов подходили и подходили.

Я пешком дошел до кладбища. Единственное в Беслане кладбище – в полукилометре от города. Эти полкилометра надо пройти по федеральной трассе Ростов–Владикавказ. На ней обычно много машин. Вчера я увидел на ней такой же поток из машин, гробов и поднятых рук. Все хоронили всех в один и тот же час, как заведено.

Прямо к кладбищу примыкает пустырь. На этом пустыре и были выкопаны могилы. Огромное поле было уже усеяно могилами и людьми, стоявшими вокруг них. Все это время дождь не прекращался ни на минуту и уже давно превратился в ливень. Те, кто добрался, не замечали его. Почти все гробы были закрыты, а больше им не о чем было беспокоиться.

Не было никакой музыки. Позади одного гроба шел оркестр, но он замолчал, как только ступил на пустырь.

Люди стояли в разных концах пустыря и, плача, опускали детей в могилы, обложенные кирпичом под расшивку, накрывали гробы бетонными или металлическими плитами, засыпали землей. Над пустырем стояли рыдания и стоны.

Через час поток тех, кто уходил с кладбища, стал больше того, который только еще двигался к нему. Я тоже собирался уйти. Из-за дождя я уже почти ничего не видел впереди себя. И тут я услышал, как кто-то сказал кому-то:

– Смотри, это что за ребята там стоят?

Я невольно посмотрел по сторонам. И я был ошарашен. Я не видел этой трибуны из-за ливня. Она возникла из ниоткуда, как в кино. Я даже отшатнулся, когда поднял глаза и увидел ее слева, в двадцати метрах от себя. Трибуна была обтянута черным и стянута красной полосой. На этой трибуне прямо перед собой я увидел человека, похожего на генерального прокурора. Он стоял, держа в руке зонтик. Честно говоря, я и подумал только одно: ну до чего похож. Я посмотрел на тех, кто стоял рядом с ним, и мне вдруг стало ясно: да, это генеральный прокурор. Он это, он. Ведь рядом с ним стояли председатель Госдумы России Борис Грызлов, председатель Совета федерации России Сергей Миронов, глава администрации президента России Дмитрий Медведев, представитель президента в Южном федеральном округе Владимир Яковлев, мэр Москвы Юрий Лужков, губернатор Санкт-Петербурга Валентина Матвиенко, президент Северной Осетии Александр Дзасохов... Не было только членов правительства страны и ее президента, который, впрочем, заезжал ведь сюда уже днями, а значит, в этот раз его присутствие и не считалось необходимым.

Известный осетинский поэт с фамилией, которую я не смог запомнить, уже открывал, тоже стоя на трибуне, траурный митинг.

– Мы будем искать тех, кто это сделал,– говорил президент Северной Осетии господин Дзасохов,– и тех, кто их направил, а пока не найдем, мы должны быть вместе и держать себя в руках...

Юрий Лужков объяснял, что тех, кто это сделал, нельзя назвать зверями, потому что это нелюди, которые подняли руку на детей, и мы, москвичи, может быть, больше, чем кто-нибудь другой, понимаем их боль, потому что у нас произошел теракт в "Норд-Осте" и мы потеряли тех, кого должны были оберегать. У нас, говорил он, взрывались дома со спящими людьми. Да, мы чувствуем вашу боль и понимаем, что главная их цель – посеять панику. Вот мы, москвичи, не поддались, а консолидировались, повторял он, не стали осуществлять внутренние разборки, а противостояли злу, которое пришло в нашу вселенную... Так он говорил, и я понимал, как важно дать понять всем этим людям, копающим внизу, в каких-нибудь ста метрах от них и не слышащим их, что не надо мстить, а надо успокоиться.

А люди почти не обращали на них внимания. Вокруг трибуны стояли журналисты, сотрудники службы безопасности и человек шестьдесят из тех, кто, как и я, шел от могил к дороге и задержался, случайно увидев в стороне эту трибуну.

Господин Грызлов рассказывал им, как большинство граждан нашей страны и представить себе не могли, что может случиться такая трагедия, и я делал вывод, что меньшинство-то, он отдает себе отчет, представляло. Сегодня по всей нашей стране проходит линия фронта, утверждал председатель Государственной думы, и я соглашался с ним. Но правду, говорил он, надо защищать на земле, в воздухе, в горах и на равнине, и здесь, именно в этом месте, говорил он, уместно вспомнить слова президента России о том, что обеспечение безопасности – предмет заботы всего общества и что... И я снова, как в тот момент, когда только увидел эту трибуну, начинал сомневаться в реальности происходящего.

Потом митинг объявили закрытым, и его участники сошли с трибуны. Поразительно, но никто, кроме журналистов, к ним не подошел. Людям от них ничего было не нужно. От них никто уже ничего не ждет. Никто даже не ждет, что они подойдут к могилам на кладбище Беслана. Я понимал в этот момент: люди, которые прилетели из Москвы в Беслан на траурный митинг, просто никому не нужны.

Я потом спрашивал: почему? Ну все-таки – почему они даже не подошли? Ну просто положить цветы? Раз уж все равно прилетели? Только батюшка, тоже стоявший на трибуне, сойдя с нее, пошел, чавкая по грязи ботинками, к могилам.

Я потом от них самих услышал, почему они не пошли. Во-первых, из соображений безопасности. Они очень хотели, но им не разрешили.

И грязно же было, ответили мне. Ты же видел, сказали мне, что дождь лил как из ведра.

 Андрей Колесников

7 сентября 2004 г.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования