Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Мониторинг СМИАрхив публикаций ]
 Распечатать

"АХИЛЛА": Почему христиане идут убивать? "В советское время до этого не додумались — торговать памятью и болью, а теперь — при полном поощрении РПЦ — это сделалось мейнстримом"


Для меня с детства праздник Победы — это песня, которую поет усталым печальным голосом Бернес, крутится пластинка, хочется плакать от жалости к солдатам, превратившимся в журавлей. А еще фильм «Летят журавли», эпизод, где на вокзале встречают фронтовиков, а потерявшая любимого Вероника пробирается в толпе счастливых людей и рыдает, уткнувшись в букет цветов… Спазм в горле и изо всех сил сдерживаешь слезы. А еще — «У войны не женское лицо» Светланы Алексиевич, книга, по которой я писала реферат в девятом классе. История, которую рассказывает одна из героинь, про партизанку-радистку, как она утопила младенца в болоте, чтобы голодным плачем не выдал отряд карателям.

С чем растут нынешние дети, какой для них праздник Победы? Хорошо, если только «Бессмертный полк» и портрет погибшего прадеда. Но от георгиевских ленточек, заполоняющих в преддверии великого дня наши города, им не уйти. Повязанные на детских колясках, на дамских сумочках, нарисованные на девичьих ногтях; в витринах магазинов, на бутылках водки, на айфонах, развевающиеся за лобовым стеклом и на антеннах машин, а еще — «клубенек Победы» в кафе, разгромные скидки к дню Победы. А безумные наклейки «если надо повторим», «на Берлин», «я помню, я горжусь», «спасибо деду за трофей», «за Родину, за Сталина», вся эта милитаристская индустрия; а малютки в форме с игрушечным оружием, которых научили петь военные песни и прыгать воинственно по сцене, а форма НКВД для мальчика? «Красивые военные костюмы пробуждают в детях чувство патриотизма»…

Мы живем в эпоху глорификации и гламуризации войны. В советское время до этого не додумались — торговать памятью и болью, а теперь — при полном поощрении РПЦ — это сделалось мейнстримом.

Не дожил, слава Богу, до этого Виктор Петрович Астафьев, так страдавший от того, что не хотят люди знать настоящую войну, такую, какой видели ее солдаты — «грязную тварь, состоящую из желтой жижи, покрытой красной пеной», извивающуюся, неумолимо наползающую на человека тварь. В такую войну не поиграешь, такую войну никому не захочется повторить. Война, о которой рассказывается в романе «Прокляты и убиты», вызывает не гордость, не тягу повторить подвиги отцов, а омерзение и ужас. Этого, наверное, и добивался Астафьев, много раз говоривший, что чем больше мы будем врать про войну прошедшую, тем быстрее приблизим войну грядущую.

«Я пишу книгу о войне, чтобы показать людям и прежде всего русским, что война – это чудовищное преступление против человека и человеческой морали, пишу для того, чтобы если не обуздать, то хоть немножко утишить в человеке агрессивное начало», — объяснял Виктор Петрович в 1995 году одному из своих читателей, «уличающему и обличающему» писателя.

В 86-м году Астафьев еще не начал писать «Прокляты и убиты», и не приобрело нынешний размах победобесие, а Булат Окуджава написал стихи:

Слишком много всяких танков, всяких пушек и солдат.

И военные оркестры слишком яростно гремят,

и седые генералы, хоть и сами пули льют, —

но за скорые победы с наслажденьем водку пьют.

Я один. А их так много, и они горды собой,

и военные оркестры заглушают голос мой.

Будто сегодня написано…

В начале девяностых, помню, я прочитала где-то, что в Прибалтике провели акцию уничтожения военных игрушек, и я, молодая мама недавно родившегося мальчика, мечтала, чтобы мой сын вырос без войнушек, пистолетиков, пулеметов и проч. И какое-то время мы не покупали ребенку ничего военного, правда, потом убедились, что это не решает проблему — дети играли в войну и без фабричных игрушек. Но тогда казалось, что никаких войн больше быть не может — Запад, оказывается, не хочет воевать, с Америкой и Европой можно дружить.

Трудно представить сейчас в России мощное антивоенное движение, у нас и опыта такого нет, в отличие от Америки. Антивоенные выступления перед и во время Первой мировой скомпрометированы последующей революцией и тем, что за мир были большевики, которые оказались совсем не мирными людьми. Идеи Толстого тоже не прижились на нашей почве, а теперь и не приживутся, ведь для православных аксиома, что Толстой — еретик, а значит его антивоенный пафос так же еретичен, как и его евангелие.

Мало кто знает о потрясающем священнике — Спиридоне Кислякове. Отец Спиридон был в Первую мировую на фронте в качестве полевого проповедника, воодушевлял солдат идти в бой. В сан архимандрита он был возведен в качестве награды за заслуги перед Отечеством. А в 1916 году написал «Исповедь», которую опубликовали только в 1919 году. Цитата будет длинной, но она стоит прочтения.

«Перо выпадает из рук при одной только мысли о том, что я делал на войне. Я, будучи священником Алтаря Христова, все время войны с крестом и святым Евангелием в руках ревностно занимался кровавой травлей одних христиан на других. Я запричастил Святыми Тайнами около двухсот тысяч солдат, которые от меня шли убивать христиан. Во что я превратил Святые Тайны? Не в одно ли из могучих средств воодушевления солдат на убийство подобных себе солдат? Через причащение солдат, идущих в кровавый бой, не посылал ли я Самого Христа убивать людей и Самому быть убитым? Своими кощунственными безбожными проповедями я безумно вдохновлял своих отечественных воинов на бесчеловечное убийство и зверское истребление немцев и австрийцев. С пеною у рта я убеждал их в том, что настоящая война есть Божие правосудие над тевтонами, и мы, русские, вкупе с верными нам союзниками в настоящее время являемся в руках Божиих грозным всеистребляющим орудием Его праведного гнева на властолюбивую Германию, поэтому мы должны считать своим священным долгом без всякой пощады убивать немцев и железной рукой уничтожать и сметать их с лица земли, как самый вредный элемент человечества. Я мастерски подтасовывал евангельские тексты и исторические факты с тою целью, чтобы перед судом христианской совести воинов не только оправдать эту народную бойню, но и придать ей характер чисто религиозно-нравственный.

Теперь же за все мои военные “подвиги” совесть моя беспощадно меня мучает. Особенно меня мучает смертельная тоска по живому Христу. Я ради интересов государства, своей русской нации и личной жизни давно отрекся от Него. (…)

Ради Христа я отвергаю и всем своим существом отрицаю и проклинаю всякую войну со всеми ее свойствами, принадлежностями, церковными благословениями, молитвами и молебнами о победе врагов и все это считаю явным и сознательным отречением от Христа и Его евангельского учения.

Ради Христа отрицаю и всем своим существом отвергаю и проклинаю все свои военные проповеди и считаю их за открытую вражду и измену Христу и Его святейшему учению».

Призывы к пацифизму и антимилитаризму могут показаться наивными, а может, и кощунственными в дни празднования Победы. Ведь если признать, что любая война — это ад, сорвавшийся с цепи, дьявольская пляска на костях, предельное для мира выражение падшести и зла, что для христиан недопустимо сопротивление этому злу силой или допустимо лишь ненасильственное сопротивление, тогда за что погибли герои, которых мы вспоминаем, чествуем, которым ставим памятники? Не хотите ли вы, пацифисты и антимилитаристы, сказать, что они погибли зря, напрасно?

Я не знаю ответа на этот вопрос. Мне понятна религиозная вера в то, что каждый погибший на справедливой освободительной войне наследует рай и ему прощаются все грехи. Это вера очень утешительна, а главное, способна укрепить тех юных воителей, которые призваны стать пушечным мясом на уже идущих и грядущих войнах. Она способна убедить родителей, что они правы, воспитав сыновей готовыми отдать жизнь за высокие идеи, а главное — безоговорочно верящими в чистые помыслы вождей и руководителей, посылающих их умирать.

Но все ли утешительное является правдой? И истинна ли вера, оправдывающая убийства? Почему одна из базовых заповедей Божьих стала для христиан, начиная чуть ли не с IV века, настолько не безусловной? Ведь стоит кому-то заикнуться о других заповедях, тут же хор благочестивых голосов начинает грозно вопиять об их нерушимости и недопустимости оправдания их нарушения. Но те же благочестивые голоса и еще более грозно звучат против пацифизма и антимилитаризма.

Христиане защищают смертную казнь, защищают право государства отправлять своих граждан на войну, пропагандируют воинскую доблесть и отвагу. И ладно бы христиане отправлялись сами и отправляли своих сыновей на войну умирать. Можно понять — они верят, что наследуют таким образом жизнь вечную, что «за други своя» гибнут. Но они отправляются и отправляют — убивать. Есть и еще вопрос: а как быть с атеистами, за что должны они умирать на войне? А вот тут, скажут верующие, и нужно работать РПЦ: пусть больше будет священников в армии, пусть лучше батюшки работают с личным составом, чтобы никто не дерзал усомниться в необходимости класть жизнь свою на алтарь отечества.

Но Церковь денно и нощно молится за мир, возразят мне. Знаете, это прекрасно, но все равно, что женщина, молясь о даровании чада, одновременно принимала бы противозачаточные таблетки.

Мне скажут: а вы-то что же хотите? Чтобы страна вот так взяла и сдалась, без сопротивления? Ведь если бы мы сделали это в 1941-м году, то часть населения была бы попросту уничтожена, а остальные стали бы рабами!

Странно рассуждать христианам на тему «если бы да кабы». Разве не должны мы руководствоваться принципом «делай что должно и будь что будет»? И кто знает, какой была бы история человечества, если бы христиане не капитулировали перед государством и не служили бы ему, а отказывались бы от насилия в любой форме, при этом сопротивлялись бы  попыткам использовать их в качестве пушечного мяса? Какой была бы история, если бы не только иеговисты, меннониты, квакеры, адвентисты и подобные отказывались брать в руки оружие, а все христиане? Да, это наивные, детские вопросы, но как они важны для меня последние годы, когда пропаганда войны и победы становится все навязчивей, все агрессивней и скоро совсем затмит скорбь по погибшим и ту молитву нецерковную, с которой мы росли: «Лишь бы не было войны».

Почему же у православных так непопулярен пацифизм? (По пальцам можно пересчитать тех священников и публично высказывающихся верующих, кто не стесняется говорить в антимилитаристическом духе.) Боюсь, то, что я сейчас скажу, может обидеть или даже оскорбить некоторых читателей. Но давайте не будем оскорбляться и обижаться, давайте просто подумаем вместе.

Я думаю, что для человека в любой религии, особенно в христианстве, важнее всего — утешение в земных скорбях и надежда на встречу в будущей жизни. Сколько бы святые отцы не писали о незначительности и бренности земных родственных связей, о греховности привязанностей к кому-нибудь, кроме Бога, о суетности и страстности земной любви, большинству из нас важно именно это — чтобы было где приклонить голову и поплакать, и чтобы была ясная надежда увидеть дорогих и любимых в лучшем мире.

Сами верующие любят посетовать, что людей в храм приводит чаще всего беда, и крайне редко — радость. Это ставится людям в упрек и говорит, по мнению проповедников, о низком качестве подобной веры. А мне кажется, это самая нормальная, самая естественная вера, и то, что людям, когда все хорошо, не нужны молитвы и богослужение — понятно и правильно. Если человек живет в мире и любви с окружающими, честно работает, счастлив в семье или своем призвании, то что изменит в его жизни соблюдение постов, ежедневное правило и ежемесячные исповедь-причастие? А вот когда все это рушится, то наступает самое время для постов, молитв и бдений.

Что же следует из этого? А то, что, как ни печально это признать, любая религиозная организация выигрывает от того, что приводит в ее ряды как можно больше людей: от примитивной медицины, плохих дорог, дурного образования, из-за которого в итоге падают самолеты и рушатся торговые центры, и, конечно, от военных конфликтов. Недаром же некоторые бойкие на язык священнослужители открыто заявляют, что всяческие лишения и война — это благо для страны и спасительно для людей. Очень хочется верить, что это оговорочки по Фрейду, а не осознанная и корыстная позиция.

Но уж слишком часто последние годы мы видим, как наше духовенство и верующие сливаются в экстазе с военщиной, с упоением освящают боеголовки, позируют с автоматами и танками, рассуждают о геополитических выгодах, охмуряют молодежь «военно-патриотическим воспитанием», твердят о самопожертвовании и подвигах во славу отечества, сетуют на погрязшую в потребительстве и компьютерных играх молодежь, не желающую рваться под пули.

И никто не спросит тех, кто погибал на полях Великой войны, кости многих из которых до сих пор рассеяны по нашей земле, поросли травой, а кое-где закатаны асфальтом — согласились бы они отдать свои единственные жизни ради того, чтобы их портреты несли потомки под ярким майским солнцем, а потом садились бы эти потомки в иномарки, обклеенные безумными девизами «на Берлин», «если надо — повторим», и ехали на природу пить водку и закусывать шашлыками, мусоря кругом, но гордясь собой и победой, к которой они не имеют никакого отношения?

Я думаю, что единственное, может быть, ради чего кто-то из погибших и искалеченных и согласился бы пожертвовать своей жизнью или способностью ходить, видеть и слышать, то ради того, чтобы ничего подобного больше ни с кем не повторилось. В малоизвестном широкой публике романе американца Далтона Трамбо «Джонни получил винтовку» (предисловие к русскому переводу которого написал В. Астафьев) главный герой, лишенный на войне рук, ног, лица, слуха и зрения, пытается говорить с окружающими при помощи азбуки Морзе — стуча головой о подушку. И о чем же он просит их?

«Выпустите меня, сигналил он, выпустите меня отсюда! Я не доставлю вам особых хлопот. Заботиться обо мне не нужно. Сам прокормлюсь. Я могу работать, как всякий другой. Снимите с меня ночную рубашку, сделайте стеклянный ящик и возите меня в нем повсюду, куда люди приходят развлечься или поглядеть на всякие ужасы. Возите меня в этом стеклянном ящике по пляжам и сельским ярмаркам, показывайте на церковных базарах, на аренах цирков, на карнавалах.

(…) Взгляните на эти медали, они настоящие, может, из настоящего золота; приподнимите крышку ящика, и в нос вам шибанет смрадным духом славы.

 (…) Показывайте меня в школах, во всех школах мира. Разрешайте детишкам подходить ко мне, что тут плохого? Сперва они, пожалуй, будут кричать и по ночам видеть кошмары, но потом привыкнут, потому что должны привыкнуть, а лучше всего приучать к этому сызмальства. Соберите их вокруг моего ящика и скажите им — девочки и мальчики, подойдите-ка поближе и посмотрите на вашего папочку. Подойдите и взгляните на себя самих. Скоро вы вырастете и, вместо того чтобы стать большими и сильными мужчинами и женщинами, станете такими, как он. Вам предоставят возможность умереть за родину. Но, быть может, вы не умрете, а вернетесь домой вот такими, как он. Ибо, милые детки, умирают не все.

(…) Повезите меня по колледжам и университетам, по академиям и монастырям. Созовите девушек, здоровых и красивых девушек. Укажите на меня пальцем и скажите — вот, девушки, ваш отец. Еще прошлой ночью этот парень был сильным. Вот ваш маленький сынок, ваш младенец, плод вашей любви, ваша надежда на будущее. Взгляните на него, девушки, и вы не забудете его. Взгляните на эту глубокую красную рану — в этом месте, девушки, у него было лицо. Дотроньтесь до него, девушки, бояться нечего.

(…) Созовите всех молодых ребят и скажите им — вот ваш брат, вот ваш лучший друг, вот вы сами, молодые люди. Это весьма любопытный случай, молодые люди, нам известно, что там, внутри, заключен мозг. Фактически — это просто кусок живого мяса вроде того среза мышечной ткани, который мы прошлым летом сохраняли живым в лаборатории. Но тут перед вами совсем другой кусок мяса, ибо в нем, помимо всего прочего, содержится еще и мозг. Теперь слушайте меня внимательно, юные джентльмены. Этот мозг думает. (…) Он немой и беспомощный, но все-таки живой. Вот ваше будущее, вот осуществление ваших светлых и дерзких мечтаний, вот чего так усердно добиваются ваши лидеры. Хорошо подумайте об этом, юные джентльмены. Взвесьте все до конца, после чего мы продолжим изучение истории варваров, погубивших Рим.

Повезите меня в города, где есть парламенты, и рейхстаги, и конгрессы, и палаты представителей. Я хочу побывать там, когда они станут говорить о чести и справедливости, о демократии для всего мира и о самоопределении народов. Я напомню им, что не имею языка и не могу выпятить им изнутри щеку, тем более что и ее у меня нет. Но у государственных деятелей есть языки. Есть у них и самоуверенность. Поставьте мой стеклянный ящик на стол спикера так, чтобы при каждом ударе молотка он позвякивал. А потом пусть себе говорят про торговую политику и эмбарго, про новые колонии и старые распри. (…) Пусть поговорят о расширении производства боеприпасов, и самолетов, и боевых кораблей, и танков, и ядовитых газов — все это нам очень нужно, без этого нам никак не обойтись, да и как, черт возьми, защищать мир? Голыми руками, что ли? Пусть они вступают в блоки и союзы, пусть заключают пакты о взаимопомощи и гарантируют чей-то нейтралитет.

(…) Повезите меня по вашим церквам, по вашим величественным соборам, которые через каждые пятьдесят лет приходится перестраивать, потому что войны разрушают их. Пронесите меня в моем стеклянном ящике от портала до алтаря, к которому столько раз проходили короли, священники, невесты и дети-конфирманты, чтобы поцеловать осколок дерева от того самого креста, на котором было распято тело человека, на чью долю выпало счастье умереть. Поставьте меня высоко на ваших алтарях и взывайте к Господу — пусть смотрит на своих милых, возлюбленных чад, пристрастившихся к убийству. Помашите надо мной кадильницей с ладаном, запаха которого я не восприму. Пролейте на меня священное вино, вкуса которого я не почувствую. Бубните надо мной молитвы, которых я не услышу. Проделайте все старинные обряды, для совершения которых у меня нет ни рук, ни ног. Затяните хором аллилуйю, которой мне не спеть. Пойте громче, пойте звонче, пойте для меня, идиоты вы этакие, ибо я знаю правду, а вы, идиоты, не знаете ее…»

Ксения Волянская,

"АХИЛЛА", 7 мая 2017 г.

Пожалуйста, поддержите "Портал-Credo.Ru"!


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования