Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Мониторинг СМИАрхив публикаций ]
 Распечатать

"НОВАЯ ГАЗЕТА": "Это - не музей и не церковь, это - символ". Директор Государственного музея-памятника "Исаакиевский собор" Николай Буров - о новом кипении страстей вокруг передачи храма РПЦ МП


Передача Исаакиевского собора Русской православной церкви - сегодня вопрос нерешенный. Документа нет. Все прочее - слухи, вбросы, домыслы, информационная война. Последняя новость от источников РБК: "Патриах Кирилл договорился с Путиным о передаче собора". Путин в курсе? Директор музея Николай Буров - нет. Ему не сообщили. Но с этой информационной войны он ушел первым - разорвал контракт со Смольным. Буров объяснил: у людей отнимают не собор, а смысл.

- Почему уходите? Почему сдались? Обещали "стоять до последнего".

- А я и стоял до последнего. Я ускорил процесс всего на четыре дня. У меня контракт закончился бы 5 июня, а я уйду 1-го. Все равно 6 июня я бы получил "черную метку". Нельзя работать, сопротивляясь. Процесс идет.

- Ваше решение об уходе совпало с отказом Законодательного собрания Петербурга провести референдум по вопросу передачи Исаакиевского собора.

- Я изначально не очень верил в референдум. Но я бы не называл это противостоянием, я бы охарактеризовал это как спор, потому что у слова "противостояние" нехорошее развитие, до боевых действий, не приведи господь, а я бы хотел, чтобы все решалось цивилизованным путем. Хуже то, что противостояние возникло на том месте, где его не должно быть. Если законы, по которым мы живем, соответствуют реалиям и выполняются всеми, такого не может быть. А если закон имеет целый ряд недоработок, а я уверен, что ФЗ №327 ("О передаче религиозным организациям имущества религиозного назначения, находящегося в государственной или муниципальной собственности". - Ред.) недоработан и вступает в противоречие с другими законами, принятыми раньше, то возникает протест. И здесь нужно обсуждать слабые места закона, а не конкретно событие, вытекающее из этого закона. Закон говорит о возвращении целого ряда позиций: земель, зданий, имущества РПЦ. Но здесь столько нюансов и игр! Церковь сегодня - совершенно другой институт общества, нежели был до революции. Все это не учитывается законом.

У меня еще есть много вопросов: целесообразность, нынешнее состояние страны, города, народа, отечественной туриндустрии, потребностей в том или ином музейном объекте. Но что случилось, то случилось. Я все время надеялся на какое-то разумное разрешение. Разумным разрешением был бы временный мораторий на исполнение этого закона для того, чтобы все-таки осознать проблему. И если уж производить какие-то действия, то в соответствии с законами, регламентирующими музейную деятельность и обращение с музейными предметами. Но хорошо так говорить, когда есть какие-то волевые стороны. А я со своей позицией был поддержан лишь Союзом музеев и стихийными выступлениями горожан.

- Но таких больших и отчаянных митингов протеста еще не было. Почему столько людей вышло и неоднократно? Что их возмутило?

- Люди обиделись не на слово "передача", они обиделись на то, что их поставили перед фактом. Довольно определенно. А они не хотели бы так жить в этом городе. Исаакий - это не только музей и не только церковь. Исаакий - символ и очень серьезный. Художественный, общекультурный, гражданский. Это не только великий дом, построенный для определенных целей и используемый сейчас для целей иных. Это не дом, которым управляет контора "а" или "б". Это - совсем другое. В нашем городе, вспоминая о войне, прежде всего вспоминают о блокаде. И из нее Исаакий выходит как защитник Ленинграда, символ непокорности города, сохранения по максимуму ценностей общенародного характера. В недрах Исаакиевского собора сохранялись сокровища царских музеев-пригородов и сокровища Эрмитажа, который, не надеясь на толщину своих стен, кое-что переместил в Исаакий, чтобы спрятать. И Исаакий, и Эрмитаж не просто так стояли, вокруг них жили люди, в чудовищных условиях, когда и жить было невозможно. Но они жили и сохраняли музей. Быстро отказаться от такого, мгновенно переключиться, я не знаю, кто может. У меня не получается.

Я устал. Устал переживать за коллектив, потому что это больше всего беспокоит. Бог с ними с драгоценностями! Больше и значительнее, чем человек, ничего нет. Но я услышал заверения властей, что о людях позаботятся. Я устал в этом стоянии своем. Утрата Исаакия, а дальше - какое развитие ситуации? Что за Исаакием тут же не последует Спас на Крови? Я не уверен. Я как раз уверен в обратном.

- Решение о прекращении борьбы созрело не за один день? Вы сопротивлялись?

- Мы прорабатывали лихорадочно все варианты. Нужно было время. Но тот же закон №327 предусматривает возможность передачи в течение срока до шести лет! Однако началась дерготня по срокам: "хочу через месяц", "хочу через два месяца"... "Хотелки" при обсуждении государственных интересов (а я уверен, что защищаю прежде всего государственные интересы) должны значить меньше всего.

- О чьих "хотелках" вы говорите?

- Городской парламент большинством своим определил свою позицию. Позиция Смольного определена заявлением губернатора. Желание РПЦ обозначено совершенно четко. Куда больше?

- Георгий Полтавченко проявляет редкую упертость в этом вопросе. Это его самостоятельная позиция?

- Боюсь гадать. Такие вопросы нужно адресовать непосредственно человеку, который так поступает. Я всю жизнь стараюсь отвечать за свои действия и не моделировать поступки иных людей. Это - неблагодарное занятие, потому что там могут быть обстоятельства, о которых я не догадываюсь, а они могут быть космического масштаба. Не знаю. Я могу отвечать только за то, что я делаю.

- Не боитесь, что ваш уход подорвет настрой у многих петербуржцев, они тоже сложат руки?

- Не думаю. Исаакий важнее меня, важнее других событий. С самого начала я обозначил противоречивость позиций: есть противники, есть сторонники. Многочисленность или малочисленность любой из сторон для меня понятна. Не хочу это озвучивать по одной простой причине - это всем понятно. Одни прикрываются одним, другие - другим. А далее развивается гражданское противостояние. Я настолько противник гражданских противостояний, особенно - в "датский" год. Мы люди - "датские", особенно - те, кто вырос в советское время. И столетие революции - это не совсем пустое. Тут есть какая-то надчеловеческая муть, которая может привести к тому, к чему привела сто лет назад.

Мой отец мне рассказывал. Ему было 17 лет, когда разразилась революция. Он говорил: "Все началось настолько неожиданно... Может быть, те, кто заваривал эту кашу, и планировали что-то, но все случилось неожиданно для всех, какие бы там интриги ни плелись вокруг этого". К чему это впоследствии привело, опять же все знают. Я противник противостояния, способного перевернуть наше общество и вновь обнаружить белых и красных или синих и зеленых. Все это крайне губительно для России. Страна, пережившая за одно столетие столько потрясений (а столько, сколько ей досталось в ХХ веке, никому еще не доставалось), не должна еще раз подвергать себя опасности. Я считаю, что затеять это дело именно в этот период крайне неосмотрительно. У нас еще впереди президентские выборы, столетие Великого Октября. Попытка все это разворошить совершается обеими сторонами.

- Сознательно или бессознательно? И главное - зачем?

- В чем-то сознательно, в чем-то - бессознательно. Складывается впечатление, что у нас, поскольку мы не слишком успешны в футболе, любимым видом спорта становятся грабли. Наступим, получим по лбу, потом аккуратно готовим поле, зарываем грабли, опять бежим, бежим, с тем чтобы найти их и наступить и снова получить по лбу Это - очень опасный вид спорта. Грабли могут больно ударить. Сегодня определить - что ошибка, что нет - достаточно сложно. Время обычно определяет. Но когда что-то определяется с горьким осознанием чудовищности совершенной ошибки - это страшно. Еще одна из причин ухода - мне надо сосредоточиться и понять: где я не прав?

- Не правы?

- Да, я не могу сказать, что я все делаю абсолютно правильно. Мне нужно понять: где я не прав? Но я уверен, что на сегодняшний день Госдума должна проявить волю и скорректировать законы, мешающие другим законам. Скорректировать, отложить, постругать - не знаю, как это делается, но это должно быть сделано. В возникшей ситуации оптимальным решением было бы наложить временный, пусть небольшой, мораторий на исполнение решений, которые вызывают такой протест. И не делать вид, что все незначительно. Это значительно. И тем самым прекратить такие игрушки: "вот я тебе покажу - нас выйдет столько", "а у нас будут деревянные палки", "а у нас будут кресты" - это опасные игрушки.

- А есть ли шанс сегодня так разрешить ситуацию?

- Для того чтобы что-то решать, надо поставить перед музеем задачу: выполнимую, согласуемую с существующим законодательством и подзаконными актами. Закон не должен противоречить своим братьям и сестрам - другим законам. А дальше уже идти тем путем, который определен. Но идти не как выходят при пожаре или наводнении, а цивилизованно.

И еще я бы хотел, чтобы государственные учреждения защищались государством. Я сегодня попал в ситуацию, когда защищать меня некому при таком стечении обстоятельств. А иных форм защиты я не знаю. Я не лезу в мирские дела церкви. Но церковь почему-то позволяет себе упрекать меня в духовных делах. Это нечестно.

Служа государству и выполняя как работник функции, определенные контрактом с властью, я бы хотел, чтобы мои дела оценивались не по личному мнению и не по мгновенному выполнению отданной команды. Я не собака, чтобы прыгать по команде "фас" неизвестно на что. Я человек и подумаю, на кого прыгать и за что. Я бы хотел, чтобы заслуги оценивались с позиций полезности для государства.

Моя главная задача как руководителя музея получить госзадание и выполнить его. За 9 лет мы сделали такой рост всех показателей по госзаданию, который нельзя было не замечать. Я хотел, чтобы государство защитило меня как своего служащего от грязных нападок. А не пыталось с помощью управляемых проверок и еще чего-то ставить под сомнение мою работу. Я не противник проверок. Я как раз сторонник того, чтобы обязательно все всегда проверялось. Но лишь в декабре мы закончили четыре государственных плановых проверки нашего учреждения. А буквально в январе, когда возникли возражения с нашей стороны, начались новые проверки. Для чего? Чтобы испугать? Мне пугаться нечего. У нас очень чистое хозяйство. Мне, правда, не стыдно за свою работу. Мы хорошо поработали.

- Сотрудники вашего музея могут перейти в штат другого музея, к которому их будут присоединять?

- Об этом можно будет говорить только после определения судьбы музея. Ведь нигде ни документально, ни твердым словом не определен ни наш пункт, ни наш путь: куда нам идти и когда нам начать движение? До сих пор этого нет. И эта неопределенность больше всего мучает.

- Но разные даты передачи музея называются постоянно. То к Пасхе, то к Троице... Откуда берутся даты?

- Это все на уровне слухов. Ни одного серьезного решения нет. Ни одной бумаги я не видел. Я понимаю формально: я получил бумагу - мы пошли. Ничего нет. Есть прогнозы. Есть мои личные переговоры. О том, как сделать так, чтобы ничего не пострадало. Пострадает в любом случае, но как минимизировать потери - это самое главное.

Пока есть единственная бумага - о создании комиссии для определения возможных вариантов переезда к той или иной дате. Мы просчитывали разные даты. Когда в январе была названа Пасха, и "Пасха, Пасха" кричали в Законодательном собрании, и "Пасха, Пасха" твердили вроде бы серьезные люди из петербургского Совета ректоров, как будто всех постигло какое-то заболевание, мы сразу сказали: это нереально.

- А что реально?

- Если делать вдумчиво, хорошо и с заботой, это - 188 дней. Так рассчитали наши специалисты.

- Назначат нового директора музея. Будет ли этот человек так же радеть за судьбу Исаакиевского собора, сотрудников музея и его экспонатов, или новым руководителем станет человек, абсолютно удобный власти?

- Сложный вопрос. Но назначать будет власть. Кандидатура обычно согласовывается на уровне губернатора. Кто займет мое место - я не хочу гадать. У меня не спрашивают, кого бы я предложил. А мне так подумать-подумать и предложить некого.

- Важный вопрос - туристы. Огромный поток. Если Исаакиевский собор перейдет в ведение РПЦ, что будет с ними?

- Не хочу ничего прогнозировать. Если я начну каркать по-черному, меня опять обвинят в том, что клевещу. Если скажу, что все останется идеально, так, как сейчас, то совру сам себе. Так же быть уже не может. Я не знаю, есть ли у РПЦ силы и как они собираются управлять Исаакием. Но без прямых контактов примерно с полутора сотней туристических агентств поток туристов не переварить. Будут открытые двери и свободный доступ - замечательно. Но совершенно безответственно и непрофессионально. Для того чтобы регулировать летние потоки в период пик, необходима очень тщательная и серьезная работа, и этим занимается даже не один специалист, а несколько, и еще дополнительно служба приема. Для того чтобы вести экскурсионную работу, должен работать экскурсионный отдел, потому что мы говорим о потоках, о которых мало кто задумывается и мало кто их себе представляет.

Когда некоторые кричат: "Миллионы людей вышли на Крестный ход", они хотя бы немножко отдают себе отчет в том, что 50 тысяч человек - максимальная вместимость Дворцовой площади? У нас очень многие люди говорят абы сказать. Они когда-нибудь видели, что такое полтора миллиона человек на улицах? Полтора миллиона - это максимум для города, когда есть Дворцовая площадь, стрелка Васильевского острова, Невский проспект. Поверьте мне, я был главой комитета по культуре Петербурга и считал людей буквально по головам.

Для того чтобы не потерять планку хотя бы в 2,5 млн посетителей в год с постоянно растущим потоком, их надо принимать по технологии, которая создавалась десятилетиями в этом музее. Неслучайно нас коллеги-музейщики не ругательно, но называют "трубой". Потоками в трубе надо уметь управлять. Это так просто не делается и с неба не падает. А если существует поток, нерегулируемый билетным посещением, то начинается броуновское движение. Это очень непросто. Я бы с радостью пустил всех просто так. Ах, какой бы я кайф ловил от этого! Но я не сумасшедший.

- Еще Исаакиевский собор - это памятник архитектуры. Церковь понимает, что она на себя взваливает? Сможет ли она его содержать, обслуживать должным образом, сохранять?

- Думать об этом должен прежде всего город. Он остается владельцем. И отвечать за здание все равно придется городу, а не безвозмездному пользователю. Видимо, церковь надеется на то, что Смольный будет проявлять и волю, и профессионализм и вести это дело, поскольку Исаакий - памятник. Значит, владелец и должен все решить.

- Чем вы будете заниматься дальше?

- Для начала - здоровьем. Я старый больной человек. На первом городском кладбище в Одессе есть такой камень, на котором написано имя, а с обратной стороны: "Ну что, сволочи из профкома, теперь вы поверили, что я действительно болел?"

Еще раньше я путешествовал по стране. Я знаю ее от Камчатки до Калининграда. Все изъезжено и исхожено. И Горная Шория, и Сибирь, и Сахалин - я обожаю эту страну! Она - безумно красивая! И если бы мне выпал шанс сорваться и еще раз поездить по России, можно поездом до Владивостока, это было бы для меня невероятным счастьем.

- Вы о вечном...

- Когда человек всю жизнь несвободен, ему всю жизнь хочется на свободу. Но многие говорят, что, выйдя на свободу, хочется обратно в клетку. Когда захочется обратно в клетку, я буду строить планы - какую клетку выбрать.

- Готовы еще раз к контракту с властью?

- Сегодня не хочу. Кто знает, что будет дальше. Все в жизни меняется. Когда в апреле идет снег - многого не хочется. А когда в мае выглянет солнышко - откроются новые горизонты...

Нина Петлянова,
"НОВАЯ ГАЗЕТА", 28 апреля 2017 г.

Пожалуйста, поддержите "Портал-Credo.Ru"!


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования