Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Мониторинг СМИАрхив публикаций ]
 Распечатать

"АХИЛЛА": «По архиепископской совести заявляю…» Фрагменты из монографии историка Павла Рогозного «Церковная революция 1917 года»


В связи со столетием отречения царя Николая II мы публикуем фрагменты из монографии историка Павла Рогозного «Церковная революция 1917 года» («Лики России», Санкт-Петербург, 2008). Эти исторические материалы наглядно показывают отношение церковной иерархии к смене власти во время Февральской революции. Научные ссылки мы убрали, желающие бо’льших подробностей могут найти их в самой книге Павла Рогозного.

***

Первая реакция высшего  духовенства на революцию: Послания и выступления архиереев перед паствой

К началу Февральской революции Российская Церковь находилась в тяжелом организационном и идеологическом кризисе. Недовольство синодальной системой разделяли люди противоположных политических взглядов. Свою оппозиционность по отношению к существующему порядку вещей, так или иначе, декларировали большинство церковных деятелей. Это и высшее иерархи, и представители духовной профессуры, и рядовые священно- и церковнослужители. Можно выделить три основные причины оппозиционного настроения церковного общества накануне революции. 

Первое — недовольство «антиканонической» системой управления Церкви. Отсюда и требование немедленного созыва Поместного Собора (следует отметить, что идею восстановления патриаршества разделяли не все представители церковного общества). 

Второе — так называемый «приходской вопрос», который затрагивал без преувеличения большинство духовенства в целом. Особенно острым был вопрос о материальном обеспечении причта. (В годы войны в некоторых епархиях отмечались случаи голодной смерти низших клириков). 

И последнее — вера в воздействие на церковную политику так называемых «темных сил», неопределенный образ которых персонифицировался в личности Григория Распутина. 

Вопрос о распутинском влиянии наиболее дискуссионный и сложный. Документально подтвердить влияние Распутина на церковную политику  чрезвычайно трудно. Хотя несомненно, что ряд высших иерархов, в том числе Петроградский и Московский митрополиты Питирим и Макарий, слывшие протеже Распутина, были назначены на свои кафедры с грубым нарушением церковного права. 

До убийства Распутина значительная часть и высшего, и низшего духовенства была убеждена во всесильном влиянии старца на церковные и государственные дела, и в связи с этим даже наиболее монархически настроенные архиереи крайне пессимистично смотрели на перспективы самодержавия и Церкви: «Страшно становится за Церковь. Хлыст руководит всем», — писал архиепископ Никон (Рождественский) архиепископу Арсению (Стадницкому).

Ему вторил известный монархист Антоний (Храповицкий): «…Если Бог это попустит (революцию. — П.Р.), то это будет карой за предпочтение хлыстовщине православию», — писал он в ноябре 1916 года епископу Андрею (Ухтомскому). 

Не будь революции настроение даже самых оппозиционных церковных деятелей не могло бы вылиться в формы какого-либо организованного протеста. Однако предреволюционные настроения духовенства наложили сильный отпечаток на последующее развитие событий. 

Реакция высшего православного духовенства, заседавшего в Синоде, на начало беспорядков в Петрограде известна из мемуаров товарища обер-прокурора Святейшего Синода князя И.Д. Жевахова. 

По его словам, Синод собрался на очередное заседание 26 февраля 1917 года в неполном составе. Отсутствовал обер-прокурор Н. П. Раев и некоторые иерархи. Жевахов писал, что перед началом заседания предложил первенствующему члену митрополиту Киевскому Владимиру выпустить воззвание к населению, которое «должно избегать общих мыслей, а касаться конкретных событий момента и являться грозным предупреждением Церкви, влекущим в случае ослушания церковную кару… Церковь не должна стоять в стороне от разыгрывающихся событий». По словам Жевахова, митрополит Владимир ответил, что «это всегда так… когда мы не нужны, нас не замечают: а в момент опасности к нам первым обращаются за помощью».  Настойчивые попытки уговорить иерархов не помогли, и воззвание не было выпущено. 

Это свидетельство Жевахова активно использовалось историками без критической проверки. 

Если же обратиться к протоколам Синода, то 26 февраля заседаний вообще вроде бы и не было, хотя до этого Синод работал регулярно. 

Так, 23 февраля, в день начала уличных беспорядков в Петрограде, высший орган церковной власти рассмотрел множество дел (в первую очередь, бракоразводных) и вступил в конфликт с Министерством внутренних дел, которое санкционировало показ фильмов патриотического содержания на первой и четвертой седмице Великого поста. 

Синод решил, что, даже «и не будучи сопровождаемы музыкой и другими какими-либо развлечениями», демонстрация фильмов все-таки будет иметь «характер общественных забав», поэтому решение МВД не только не согласуется с законом, «но и противоречит общему желанию… верующих русских людей». 

Судя по протоколам, Синод продолжал буднично работать, по крайней мере, до 25 февраля, после чего, согласно журналу, наступил перерыв. Последнее заседание в Протоколах датировано 27 февраля. 

Однако, если обратиться к сплошной нумерации постановлений и определений Синода, то последнее постановление от 25 февраля имеет порядковый номер 1192111 а следующее — от 27 февраля — 1203112. 

Не доверять свидетельству Жевахова нет особенных оснований. Информация об «историческом» заседании Синода проскользнула и в газеты. Так, «Всероссийский церковно-общественный вестник» писал, что 27 февраля (!) на просьбу обер-прокурора Раева (!) осудить беспорядки члены Синода якобы ответили, «что в высшей степени спорным является вопрос: откуда идет измена — сверху или снизу». 

Первое после революции заседание Синода состоялось 4 марта. 

Сохранился интересный рассказ об этом историческом заседании Синода архиепископа Арсения (Стадницкого): «4 марта, когда мы, члены Синода, пешком по грязи, старались проникнуть в здание Синода, охраняемое солдатами с ружьями… нас не хотели пускать. Явился обер-прокурор. И  когда из зала заседания было вынесено кресло, как символ цезарепапизма в церкви Русской, я не мог сдержать себя и обратился с приветствием, что церковь свободна. Я предложил сложить нам свои полномочия. Но нам не позволили». (Новгородские епархиальные ведомости. 1917. 1-15 июня.) 

Высший орган церковной власти принял «к сведению» факт отречения царя и выработал определение о «молебстве Богу об утишении страстей с возношением многолетия Богохранимой Державе Российской и благоверному Временному правительству». 

Только 9 марта было принято обращение к пастве по поводу переживаемых событий. Составленное в самых нейтральных выражениях, оно было опубликовано во всех епархиальных ведомостях. Таким образом, каких-либо враждебных действий или суждений со стороны высшего духовенства по отношению к революции заявлено не было. 

Современник событий, профессор Б.В. Титлинов, справедливо отмечал, что «церковная власть в первые дни революции обнаружила, видимо, готовность принять свершившийся переворот, кажется, не за «страх» лишь, а за «совесть»». 

 Это подтверждает и позиция епархиальных архиереев. 

Большинство из них в течение первой половины марта 1917 г. выпустили послания к своей пастве или выступили с проповедью, стараясь разъяснить смысл происходящих событий, а иногда предпринять попытку легитимировать приход к власти Временного правительства. 

Условно послания можно разделить на две основные группы: первая — восторженные приветствия новому строю и проклятия старому; вторая — простая констатация событий и призыв подчиниться новой власти. 

Большинство посланий и проповедей было опубликовано в местной епархиальной прессе, часть была выпущена в виде листовок. Некоторые выступления архиереев стали причиной конфликтов, как с центральными, так и с местными властями. 

Один из наиболее последовательных сторонников революции тверской архиерей Серафим (Чичагов) уже 3 марта направил личное письмо В.Н. Львову с восторженными приветствиями: «…Сердце мое горит желанием прибыть в Государственную Думу, чтобы обнять друзей русского народа и Русской Церкви — М.В. Родзянко, Вас и других борцов за честь и достоинство России». Серафим заявлял, что епископат «оскорблен засильем распутинцев» и желает «отмыться от всей грязи и нечисти». 

В своем же послании пастве Серафим писал: «Милостью Божьею народное восстание против старых порядков в государстве, приведшее Россию на край гибели… обошлось без многочисленных жертв, и Россия легко перешла к новому государственному строю». (Тверские епархиальные ведомости. 1917. 9-10 марта.) 

Еще большую активность проявил уфимский епископ Андрей (Ухтомский), по словам митрополита Евлогия, «прогремевший на всю Россию своим либерализмом». 

Интересно отметить, что епископа Андрея пытались привлечь к ответственности за «возбуждающие  враждебное отношение к правительству статьи» за несколько дней до начала революции, 19 февраля 1917 г.

В послании, озаглавленном «Нравственный смысл современных великих событий», владыка писал, что революция произошла потому, что старый режим был «беспринципный, грешный, безнравственный. Самодержавие… выродилось… в явное своевластие, превосходящее все вероятия». По мнению епископа Андрея, «власть давно отвернулась от Церкви, причем последняя подвергалась явному глумлению… Под видом заботы о Церкви на нее было возведено тайное и тем более опасное гонение». (Уфимские епархиальные ведомости. 1917. 1-15 марта.) 

Вызванный сразу после революции в Петроград обер-прокурором, епископ развернул бурную деятельность. Он, выступая с яркими проповедями, участвовал в заседаниях нового состава Синода, ездил на фронт, писал статьи для светской и для церковной прессы, встречался с А.Ф. Керенским. 

Правда, постепенно по мере «углубления революции» оптимизм Андрея улетучился. «Был у нас один Распутин до 1917 года, — писал епископ в июне 1917 года, — теперь мы переживаем целое народное бедствие — сплошное распутинство». 

Радостно приветствовал революцию и член IV Государственной Думы епископ Енисейский и Красноярский Никон (Безсонов). Известия о революции в Петрограде дошли до Красноярска 2 марта. «Взволнованный и обрадованный», как сообщала епархиальная пресса, Никон сразу отправил поздравительные телеграммы М.В. Родзянко, князю Г.Е. Львову, А.И. Гучкову и новому обер-прокурору Синода В.Н. Львову. На «чрезвычайном» заседании Красноярской городской думы епископ Никон был избран членом Комитета общественной безопасности от Красноярского областного военно-промышленного комитета. 

4 марта владыка выпустил воззвание к пастве: «Враги русского народа, некоторые представители старой власти исполнили меру своих беззаконий и переполнили чашу терпения Государственной Думы, народных избранников… Новая, только что народившаяся власть нуждается в нашем полном доверии, нашей всемерной поддержке… Отцы, братия и сестры! Вас зовет на помощь растерзанная, истомившаяся Мать… Бросим всякие корыстные и партийные расчеты… будем спокойно работать для Родины, для армии, для победы, для процветания и вечного мира во всем мире!» 

В тот же день Никон писал обер-прокурору Львову: «Я уже не утерпел, телеграфировал вам о моем личном отношении к «свершившемуся». Иначе поступить было нельзя. Сами довели себя до краха. Иродиада бесновалась (императрица Александра Федоровна — П.Р.), и наша дорогая Мать-Родина стояла на краю пропасти…» 

Через несколько дней владыка направил еще одно письмо Львову, со своей оценкой реакции высшего духовенства на революцию: «»Архиереишки» — простите за слово! — набрали в рот воды, запрятались по норкам… Грустно, очень тяжело!.. А работы будет масса, работы новой, хорошей. Я почти утерял было веру в нашу Русскую Церковь, а теперь оживаю». 

Гораздо сдержаннее в своем послании к пастве был волынский архиепископ Евлогий (Георгиевский): «Не время теперь спорить о самодержавии, ибо по русской пословице лежачего не бьют». Сожалел владыка, что «тяжко отказываться от идеи самодержавия», правда с оговоркой, что лишь в «той возвышенной форме, как оно отразилось в наших церковных песнопениях». По мнению Евлогия, эта «частная идея, к сожалению, не находила себе практического применения в нашей русской действительности… так как русский царь был окружен… тесным кольцом безответственных и темных влияний». Интересно, что в данном послании архиепископ ссылался не на Священное Писание, а, по его же словам, на «народные пословицы», например: «Голос народа — голос Божий», — обоснование более чем сомнительное в устах архиерея. 

Другие иерархи, как правило, вели себя осторожнее. Для богословской легитимизации новой власти использовались, как правило, классические ссылки на Послание апостола Павла (Рим. 13.1-5), а для политической использовались отсылки к манифесту вел. кн. Михаила с просьбой подчиниться Временному правительству. Иногда позиция епископа менялась в зависимости от политической конъюнктуры или от настроения общества. 

Один из авторитетнейших иерархов, тамбовский архиепископ Кирилл (Смирнов) выпустил в виде листовки послание с призывом хранить верность присяге императору Николаю II и оставаться в «полном послушании действующим его именем властям». Тамбовский исполнительный комитет доносил обер-прокурору, что по получении 28 февраля телеграммы от председателя Государственной Думы владыка выступил главным противником публикации последней: «Стуча кулаком по столу, кричал, что русская революция — водевиль и завтра исчезнет как дым». (На экземпляре листовки, присланной обер-прокурору «доброжелателями» епископа, чернилами стоит дата послания — 3 марта, хотя можно предположить, что она вышла раньше.) 

Но уже 4 марта Кирилл выпустил новое послание, где напоминал свой призыв ждать «решающего слова, Того, Которому вручена была Самим Господом власть. И вот сегодня дождались мы этого слова, дождались гораздо больше, чем ожидали». Не забыл архиепископ упомянуть и о старом строе, когда «мы жили под постоянным надзором приставленных к нам опекунов». Спустя некоторое время Кирилл писал уже о «заре новой жизни», а в своем слове от 7 марта, призывал паству к спокойствию, восклицая: «Но как быть спокойным… когда всякий нерв трепещет от восторга, когда от избытка чувств уста сами глаголют». 

Позиция Кирилла не осталась незамеченной, и владыке пришлось давать пространные объяснения обер-прокурору. «До сведения вашего официальным путем доведено, что я решительно выступил против Временного правительства и нового государственного строя», — писал Кирилл В.Н. Львову. «Напечатанное мною воззвание действительно имело место, но в ту пору, когда о Временном правительстве и новом государственном строе не было еще и речи». 

По словам архиепископа, вечером 1 марта он получил от губернатора приглашение «пожаловать сегодня… на экстренное совещание по особо важным вопросам». На совещании была зачитана телеграмма Родзянко об образовании при Государственной Думе Исполнительного комитета, а также его же телеграммы к царю и к командующим фронтами. «Все говорили только как верноподданные, и никто из нас присутствующих совершенно не обнаружил иного образа мышления». 

Было решено телеграммы Родзянко не публиковать. Однако уже во время этого совещания поступили телеграммы Совета рабочих и солдатских депутатов, «изложенные совершенно в иных выражениях, чем в обращении Родзянко». 

По просьбе губернатора архиепископ составил обращение к пастве с призывом к спокойствию, которое было готово утром 2 марта и помещено в газете «Тамбовский край». Обращение писалось, подчеркивал Кирилл, когда «ни Временного правительства, ни нового государственного строя еще не существовало». Об отречении императора и отказе великого князя Михаила принять престол стало известно только 4 марта, «причем Синод, к участию в делах которого вы были призваны, хранил глубокое молчание», — писал он обер-прокурору. После получения этих новостей владыка пригласил к себе на совещание местное духовенство для «выработки формулы церковного поминовения новой Предержащей Власти, о чем немедленно было сообщено по телеграфу всем благочиниям епархии». 

На вечернем богослужении Кирилл произнес слово «об отношении к свершившемуся перевороту», повторенное 7 марта перед торжественным молебном по случаю установления нового государственного строя. «Слово это, — писал владыка, — слышали почти все представители местного официального мира». В заключение Кирилл сообщал, что с «первого дня нового государственного строя ему приходится постоянно и телеграфно, и письменно, и устно давать разъяснения и указания по вопросам, связанным с переживаемым моментом». 

Объяснение Кирилла погасило конфликт. Впоследствии ситуация в Тамбовской епархии оставалась спокойной. Этот властный и в тоже время популярный в среде духовенства иерарх прочно держал в своих руках нити управления епархией. 

Оправдываться перед властями пришлось и архиепископу Таврическому и Симферопольскому Димитрию (Абашидзе). «Сегодня узнал, — телеграфировал владыка 8 марта председателю Государственной Думы М.В. Родзянко, — что бывший вице-губернатор князь Горчаков, желая закрепить за собою губернаторское место, донес правительству о нежелании мною огласить манифест и отменить поминовение бывшего императора, смею уверить, все это не соответствует действительности». 

 По словам Димитрия, известие об отречении и «существовании временного верховного правительства» он получил 4 марта в 12 часов и «беспрекословно принял решение повиноваться». Архиепископ сообщал также, что «лично просил губернатора прислать манифест для публикования, каковые и были разосланы по церквам». Была послана срочная телеграмма обер-прокурору Синода с запросом о формуле поминовения, а до этого им была выработана своя, которая и действовала до синодального определения. В тот же день, 4 марта, по словам архиепископа, он по телефону спросил у полицмейстера о чтении манифеста в соборе, последовал ответ — лучше подождать. 

«По архиепископской совести заявляю, — рапортовал в заключение Димитрий, — что я представляю всю важность настоящего момента и зависимость спасения отечества от безусловного, добросовестного повиновения новому верховному правительству. Я русский патриот и мною будут приняты все меры к проведению в жизнь всех распоряжений нового Верховного Правительства». 

Далее Димитрий туманно информировал, что «не может умолчать о печальном впечатлении от очередной проповеди архимандрита Андриана» и просил удалить его в другую епархию. 

Как сообщало местное церковное издание, на пастырском собрании 9 марта местное духовенство выступило с резким осуждением проповеди архимандрита Андриана, «которая произвела на население тяжелое впечатление и вызвала в обществе нарекание на все духовенство». 

Было принято заявление городскому Комитету, что «духовенство с молитвой встречает зарю новых дней Церкви и Отечества и не солидарно с Андрианом». Совершенно ясно, что проповедь архимандрита носила, как тогда говорили, «контрреволюционный» характер. В данном случае показательна реакция не столько духовенства, сколько самого архиепископа. 

Обращение Димитрия к местному духовенству и мирянам, датированное самим архиепископом 5 марта, довольно примечательно. 

Вначале владыка писал о «губительных непорядках, допущенных бывшим правительством… которое постоянно и искусно вводило всех нас в заблуждения… Ныне Промыслитель предоставил нас самих себе. Ныне Сам Царь Небесный занял Престол Русского Царства, дабы он Единый и Всевышний был верным помощником нашим в постигшей нас великой скорби, в бедствиях, нагнанных на нас руководителями государственной жизни нашей». 

Очевидно, в данном послании можно было усмотреть закамуфлированную монархическую пропаганду. Однако вскоре на имя министра внутренних дел и обер-прокурора Синода пришла телеграмма из Симферополя от губернского комиссара Харченко с сообщением, что после «личных переговоров с архиепископом все недоразумения устранены» и владыка «выразил полную готовность подчиниться новому  правительству…». 

4 марта Пермский епископ Андроник (Никольский) выпустил «призыв ко всем православным христианам», где говорил о «междуцарствии» как о Божьем испытании, посланном России. Призывая повиноваться Временному правительству, владыка просил прихожан «умолять Бога, да не оставит Он нас надолго без Царя, как детей без матери», а все случившиеся события называл «скорбным унижением», выражая надежду, что с Божьей помощью Россия получит «родного Царя». 

Вскоре в Синод пришла телеграмма от Пермского комитета общественной безопасности, в которой сообщалось, что в проповеди Андроник «сравнивал Николая II с пострадавшим Христом и взывал к пастве о жалости к нему, сам называется на арест, (но) арест не желателен, просим выслать вызов в Петроград». 

Обер-прокурор Синода Львов послал епископу телеграмму: «В виду полученных сведений, что Вы стали на защиту старого строя… прошу немедленно сообщить сведения по настоящему предмету». 

Андроник отвечал с достоинством (стиль его писаний диссонирует с подобострастными, по большей части, оправданиями архиереев-«монархистов»). Так, говоря о новой власти, он писал: «Временному правительству подчиняюсь… однако боюсь только Единого Бога». Сообщал епископ также, «что создаваемый разными комитетами и советами рабочих террор в противовес нашим призывам к миру… быстрым шагом ведет к погибельной анархии… Не боялся я прежде писать высшим властям и даже лично… говорить царю о неотложной борьбе со всякой неправдой, что в народе зреет опасная смута, не боюсь и Временного правительства». О ситуации в Перми Андроник писал, что от «анонимных советов и разных комитетов бегут и комиссары правительства… Уверяю вас, что не далеко время, когда все это вызовет страшное народное негодование до ужасной междоусобицы, которую и поджидают немцы». Очевидно, такой ответ не удовлетворил Львова, который направил запрос о деятельности владыки секретарю местной духовной Консистории. 

Секретарь Консистории П. Зеленов писал Львову, что 4 марта, после получения сведений об отречении императора, Андроником было сделано словесное распоряжение о возношении на богослужении имени великих князей, Михаила Александровича и Николая Николаевича. 7 марта было сделано распоряжение о поминовении новой власти. 

19 марта владыка приводил к присяге «граждан… с призывом к верной и нелицемерной службе Государству Российскому». Никакой компрометирующей информации на архиерея рапорт секретаря не содержал. 

Узнав про этот «секретный» запрос, Андроник писал обер-прокурору: «Я уже посылал вам объяснение моей „опасной» по нынешним временам деятельности… недоумеваю, на каком основании находите обвинять меня в возбуждении народа не только против Временного правительства, но и против духовных властей вообще». В письме содержалось пожелание читать его «призыв» от 4 марта «как он есть». 

Наверное, понимая, что обер-прокурор прочитает его «как есть», Андроник оборонялся чрезвычайно тонко, защищая юридически неуязвимую позицию. В «акте об отказе от престола вел. кн. Михаила, узаконяющим Временное правительство, сказано, что после Учредительного собрания у нас может быть и царское правление, как и всякое другое, смотря по тому, как выскажется Учредительное собрание… подчинялся я монархии, подчинюсь и республике… до того же времени ни один гражданин не лишен свободы высказываться о всяком образе правления для России, в противном случае излишним будет и Учредительное собрание, если кто-то уже бесповоротно вырешил вопрос об образе правления в России». 

После всего этого Андроника оставили в покое. Можно предположить, что здесь сказались не только вышеприведенные аргументы владыки, но и его положение в епархии, где он пользовался непререкаемым авторитетом как у мирян, так и среди духовенства. 

 Показательно, что епархиальный съезд в Перми полностью поддержал архиерея, который сумел в корне пресечь изгнание духовенства с приходов, принявшее в других епархиях характер стихийного бедствия. Конечно, нет смысла видеть в Андронике и защитника синодального строя. 

Можно уверенно констатировать, что все наиболее авторитетные иерархи Церкви в последние годы стояли в оппозиции «антиканоническому» строю. Просто Пермский епископ не испытывал оптимизма по поводу возможности новой власти в условиях нарастающего хаоса разрешить и внутрицерковные проблемы, даровав Церкви долгожданную свободу. 

6 марта в харьковской газете «Русская жизнь» была напечатана проповедь архиепископа Антония (Храповицкого) по поводу произошедших событий. «Меня спрашивают, почему я не отозвался… о том, кому теперь повиноваться в гражданской жизни, и почему перестали поминать на молитве царскую семью. Пусть не думают, что это молчание или то, что я сейчас скажу, внушено мне страхом. С 28 по 3 марта я ничего не говорил, потому что не знал, какова воля Государя, имя его по-прежнему возносилось на молитве». 

3 марта, по словам Антония, решено было поминать Михаила. После отречения новый «государь велел повиноваться Временному правительству, состав которого, возглавляемый кн. Львовым и г. Родзянко, вам известен из газет. С этого момента означенное правительство стало законным в глазах всех монархистов». 

Антоний призывал к «послушанию Комитету новых министров» и его главе князю Львову и Родзянко, «а равно и всем местным властям, которые были и будут утверждены упомянутым комитетом…». (Антоний, очевидно, подобно ряду современников, смешивал Временное правительство, возглавляемое Г.Е. Львовым, и Временный комитет Государственной Думы, возглавляемый М.В. Родзянко). 

Отмену молитв за царя архиепископ объяснял тем, что царя теперь нет, «оба царя от управления Россией отказались сами, а насильственно их невозможно именовать тем наименованием, которое они с себя сложили. Если бы царь наш не отказался от власти и хотя бы томился в темнице, то я бы увещал стоять за него и умирать за него… От вас зависит, если желаете, устроить снова царскую власть в России, но законным порядком, чрез разумные выборы…» 

Пересылая данное поучение в Синод, Антоний писал, что «препровождает его на благоусмотрение Синода… и покорнейше просит указать о том, правильно ли я поступил». Несмотря на то, что поучение архиепископа можно было интерпретировать как монархическую агитацию, от Антония не стали требовать, как от Андроника, каких-либо объяснений. 

Возможно, это объясняется тем, что уже через несколько дней Харьковский владыка стал проситься на покой. Конечно, Антоний не делал открытых заявлений против революции. Однако, чтобы разобраться в настоящей ситуации, он советовал читать пастве книгу протоиерея Т. Буткевича «Уроки Французской революции» издания 1907 года. 

В либеральных церковных кругах данное произведение рассматривалось как антиреволюционный памфлет, и намек Антония был понят. 

В целом позиция самого известного в России архиерея-монархиста была близка позиции епископа Андроника, хотя и была выражена более осторожно. 

Можно констатировать, что все епархиальные архиереи признали Временное правительство и принесли ему присягу. Конфликтные ситуации, возникшие после письменных и устных воззваний некоторых владык, произошли в первые дни революционных событий и объясняются малой осведомленностью преосвященных о ситуации в столице, а не «контрреволюционными намерениями». 

Те из архиереев, которые выступили было с монархическими воззваниями, быстро отмежевались от своей «ошибочной» позиции. Только два архиерея, Антоний и Андроник, печатно назвали себя монархистами, а последний еще и вступил по этому поводу в полемику с обер-прокурором. Но даже наиболее оппозиционно настроенный владыка Антоний свое, судя по всему, отрицательное отношение к перевороту выражал лишь в эзоповой форме, в рекомендации читать «контрреволюционную» литературу. 

Важной причиной обвинений епископата служил также вопрос о поминовении. Синодская формула о «Богохранимой державе и благоверном Временном правительстве», абсурдная по своей сути (как можно возглашать многолетие правительству временному?) явно запоздала. Поэтому архиереям и духовенству часто приходилось на свой страх вырабатывать свою форму возношений. Однако после официального доведения синодской формулы, случаи «неправильного» поминовения в среде епископата не известны. 

В определении архиереями своей позиции по отношению к революционным событиям важную роль играли три временных фактора. Первое — время получения первоначальных известий о начале беспорядков в столице; второе — информация об отречении государя и образовании нового правительства, третье — известие об официальной реакции Святейшего Синода. 

В соответствии с получением данной информации могла меняться, по крайней мере, публичная позиция епархиального архиерея. 

Получение официальной реакции высшего церковного органа, по сути, ставило точку на возможном до этого колебании части епископата и рядового духовенства. Только после этого любую нелояльную позицию, исходящую из среды духовенства можно называть в соответствии с терминологией того времени как «контрреволюционную». Но таких случаев в среде высшего духовенства не было. 

Рассмотренные выше конфликты по поводу первоначальной реакции высшего духовенства — все, которые удалось выявить. Энергия, с которой обер-прокурор пытался разобраться с такими ситуациями, позволяет с уверенностью предположить, что любая нелояльная позиция епископа не была бы оставлена без последствий.

Конечно, никакой реальной альтернативы у иерархов и, тем более, у Синода не было. Говоря о возможности какого-либо другого сценария событий, следует учитывать всю совокупность факторов, а не вырывать из контекста всей революции только позицию иерархов, заседавших в Синоде. 

Выступления владык против революции способны были принести неприятности только им самим, но не повлиять на ситуацию в епархии. Да и возможность удержаться у власти определялась не отношением архиерея к революции, а популярностью его в среде духовенства и прихожан. Это хорошо видно при более детальном рассмотрении ситуаций в различных епархиях Российской Церкви после Февральского переворота. 

Ошибочно целиком списывать подобное отношение к революции на малодушие высших иерархов, или на «сервилизм» Церкви в целом, как это делал Л.Д. Троцкий. Он иронизировал по поводу легкого перехода Церкви от «самодержавного» к «благоверному временному правительству». 

В гораздо более серьезной ситуации, при приходе к власти большевиков, ничего этого не наблюдалось. Большинство и иерархов, и священников были людьми большого мужества, их не сломали даже сталинские репрессии, когда вопрос вставал не о власти в стране, а о самой вере, лишь единицы из тысяч позволяли себе какой-либо компромисс. 

Несомненно, что основным был факт отречения Николая и отказ от престола Михаила Александровича и призыв последнего к поддержке новой власти. (Всегда трудно быть роялистом без короля.) В связи с этим интересно обращение киевского духовенства, подписанное — «епископы и священники г. Киева». В нем сообщалось, что «Николай II особым указом утвердил временное Правительство, возникшее по почину Государственной Думы и вместе с тем в манифесте, подписанном 2-го марта, признал за благо отречься от престола». Далее содержалась информация об отказе Михаила и призыв: «подчиняйтесь же временному Правительству, как законно поставленному». 

Явно прослеживается путаница: Николай, конечно, назначил председателем Совета министром князя Г.Е. Львова, но никакого Временного правительства не утверждал. 

Новая власть, следовательно, рассматривалась как вполне легитимная. В Государственной Думе многие видели «революционного вождя» и Временное правительство рассматривали как правительство Государственной Думы. Важно и то, что новая власть не рассматривалась духовенством как богоборческая. 

Сказалось и общее оппозиционное отношение высших иерархов к синодальному строю. Что бы ни писалось по поводу Распутина, но вера в его всесильное влияние в среде духовенства была чрезвычайно сильна. Конечно, многие выжидали, чем окончится «борьба вокруг престола». Этим и можно объяснить колебания и непоследовательность части архиереев в первые дни революции. 

И, наверное, самое важное: Февральская революция, в отличие от Октябрьской, по сути расколовшей общество, была кратким мигом консолидации фактически всего общества уже бывшей Российской империи. Ее приветствовали люди совершенно разной политической ориентации — от Ленина до Пуришкевича. 

Многим казалось, что она остановит хаос и беспорядок. Так, например, небезызвестный профессор Московского университета И.А. Ильин писал, что «русская революция 1917 года была с самого начала революцией во имя порядка. Старая власть отошла в прошлое под флагом «беспорядок во имя самодержавия, поражения и сепаратного мира… февральский переворот… есть порождение всенародной воли к порядку, т. е. к свободной организации народа и всенародного сознания, что демократический строй необходим для победы, а с победой связана судьба русской демократии».

Неизвестно, вспоминал ли впоследствии идеолог монархии о своих высказываниях после Февральской революции.

"АХИЛЛА", апрель 2017 г.

Пожалуйста, поддержите "Портал-Credo.Ru"!


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования