Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Мониторинг СМИАрхив публикаций ]
 Распечатать

"СНОБ": Путь Чаушеску. Как запрет абортов приводит к падению диктатур. К чему может привести предложение патриарха Кирилла вывести аборты из системы социального страхования


В 1966 году Николай Чаушеску под лозунгом «Плод принадлежит обществу» взял и вообще запретил аборты. Румынский диктатор если куда-то шел, то уж до конца: вместе с абортами запретил и контрацепцию, и сексуальное образование, а также ввел специальный налог на бездетность. Главной целью служили пресловутый суверенитет и строительство «сильной нации»: чем больше румын, тем они сильнее. Уже через год рождаемость в Румынии выросла вдвое, а еще 22 года спустя Чаушеску был свергнут и убит.

Это пример из популярной книги «Фрикономика». Ее авторы Стивен Ливетт и Стивен Дабнер видят прямую связь между исключительно жесткой политикой увеличения рождаемости, взятой на вооружение в бедной Румынии, и печальной участью, постигшей ее лидера — единственного восточноевропейского диктатора, которого народ растерзал на части: было бы меньше в стране нищих озверевших молодых людей, глядишь, и остался б жив.

В той же логике два экономиста из Гарварда объясняют чудесное падение уличной преступности в США к концу 90-х: оказывается, дело не в экономическом росте, не в менеджерских талантах Билла Клинтона и Рудольфа Джулиани, не в контроле над распространением оружия и пр., а в том, что 22 января 1973 года Верховный суд США вынес исторический вердикт в деле Роу против Вэйда — легализовал аборты, — и через двадцать лет в стране стало меньше бедных агрессивных подростков, которым нечем заняться, кроме как шляться по улицам и торговать крэком.

Теперь запретить аборты в России предложил патриарх Кирилл — правда, в более мягком виде: лишь те, что финансирует государство, оплачивая через систему обязательного медицинского страхования. Сегодня таких не просто большинство, а 90% от примерно 900 000 абортов в год. (Хотя ясно, что многие из тех, кто делали аборты бесплатно, начали бы платить.)

Но не надо быть выпускником Гарварда, чтобы предсказать повторение описанного выше эффекта: запрет бесплатных абортов ведет к увеличению рождаемости не среди богатых, и даже не среди бедных, а среди самых слабых и нуждающихся людей, тех, которые не найдут несколько тысяч рублей на операцию, и большинство рожденных от такого запрета детей в лучшем случае отправятся по детским домам (откуда их уже не передадут на воспитание иностранцам). С экономической точки зрения это мера по  прямому тиражированию бедности и повышению социальной нагрузки.

Это прекрасно понимают и в правительстве, уже отклонившем пару лет назад похожий законопроект питерского депутата Милонова на том основании, что он приведет «к увеличению количества детей, оставшихся без попечения родителей и находящихся на социальном обеспечении государства». На этот раз депутаты аплодировали патриарху — намекая таким образом, что, будь их воля, они бы его поддержали, — и даже пообещали рассмотреть закон о запрете бесплатных абортов в течение этой сессии, но есть сомнения, что и теперь проект будет доведен до конца. Слишком это сегодня дорого, во всех смыслах.

Патриарха вроде бы тоже можно понять: церковь и аборты — две вещи несовместные, не правда ли? А в самом по себе запрете государственного финансирования абортов нет ничего необычного. В США спонсирование абортов из федеральных фондов (кроме случаев изнасилования, инцеста или при угрозе жизни матери) ограничено специальной конституционной поправкой, и этой осенью даже случился скандал, когда республиканцы обвинили проведенную Обамой реформу медицинского страхования в том, что включающая аборты медицинская страховка в ряде штатов косвенным образом оплачивается из федеральных налогов.

Но, как это бывает с запретами, проблема часто зиждется не в них самих, а в окружающем их контексте, в трендах, которые они воплощают, в сигналах, которые они посылают, и в тех реальных мотивах и основаниях, которыми они движимы. Например, иметь смертную казнь и вводить смертную казнь — два принципиально разных сюжета, хотя результат формально один; вводить запрет на легкие наркотики и просто иметь его — две разных истории. Контекст важен и когда речь идет об абортах, потому что дискуссия о допустимости уничтожения эмбрионов одновременно разворачивается, если угодно, в двух противоположных направлениях.

Самая жесткая политика в отношении абортов — в бедной Латинской Америке с ее глубоким католицизмом. В Чили аборты запрещены целиком и полностью, как в Румынии 60-х, и за аборт можно получить пятилетний срок. Но два месяца назад вдруг запахло оттепелью: президент Чили Мишель Бачелет выступила с в некотором роде революционной идеей легализовать аборты при изнасилованиях, нежелательных беременностях и угрозе для жизни матери.

А только что — буквально за день до того, как патриарх выступал в Думе, — чилийским либералам пришла идеологическая поддержка откуда не ждали: «Чтобы быть хорошими католиками, мы должны плодиться, как кролики, думают некоторые, — сказал папа Франциск, — но это не так». Конечно, папа не одобрил аборты и даже не смягчил позицию церкви по контрацепции, однако и та словесная вольность, которую он себе позволил, облегчит для Бачелет проведение реформы через парламент.

Понятно, почему это происходит: мир движется вперед, и догмы из далекого прошлого перестают работать. Таков эффект прогресса и увеличения свобод: слишком велика становится ценность человеческой жизни — материнской, — чтобы жертвовать ею ради этих догм.

Это один тренд. Другой, обратный, наблюдается в более развитых и богатых обществах: с начала этого века в США и Европе представления о моральности абортов снова меняются, движение pro-life набирает силу, а законодательство становится в целом более жестким. Это связано главным образом с ростом качества ультразвуковых исследований, отмечают наблюдатели, которые дают теперь очень четкое изображение плода в утробе матери. Таков эффект технологического прогресса: свобода личности и свобода выбора снова упираются в представление о ценности человеческой жизни — теперь ребенка, — которая становится слишком зримой.

Недавняя дискуссия в храме Христа Спасителя с участием депутатов и широкой общественности о допустимости абортов отчетливо демонстрирует, о каком общем тренде идет речь в России — о движении назад, к тем самым догмам, к древним патриархальным ценностям, когда женщина знала свое место, рожала и не выпендривалась. Адепты самых жестких запретов жонглировали аргументами: и что женщина, умирающая при родах, получает мученический венец, и что изнасилование — это беда и горе, но ребенок в этом не виноват, и пр.

Лично у меня нет сомнений, что патриарх поддерживает эту логику, а его относительно мягкая позиция в Думе объясняется соображениями политической тактики. Иначе бы в Думе звучали и другие слова — например, похожие на те, что произносил папа: об ответственном деторождении, — но они не звучали. Социально и экономически, по уровню ВВП на душу населения, по уровню образования, в том числе сексуального, Россия ближе к Латинской Америке, чем к Европе и США, и продолжает плыть против течения, теперь и в чувствительной теме абортов. Не так настойчиво и быстро, как Николай Чаушеску, но очевидно, что в ту же сторону.

Михаил Фишман,
"СНОБ", 23 января 2015 г.

Пожалуйста, поддержите "Портал-Credo.Ru"!

Денежным переводом:

Или с помощью "Яндекс-денег":


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования