Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Мониторинг СМИАрхив публикаций ]
 Распечатать

"РЕЛИГИЯ В УКРАИНЕ": Об ответственности церквей во время украинского кризиса. Юрий Черноморец: "Украинские церкви переключились на внутреннюю конкуренцию, которая перед лицом общего врага бессмысленна и безобразна"


Церкви в украинском обществе претендуют на идейное лидерство. Не вмешиваясь в политику и стараясь избежать выполнения политических заказов, они пытаются воздействовать на гражданское общество, особенно на его интеллектуальную часть. При этом гражданскому обществу не навязываются конкретные программы действий, но предлагаются для обсуждения и возможного принятия некоторые идеи и принципы. Иначе говоря, в Украине церкви пытаются применять свою «мягкую силу», если воспользоваться языком политологии. 

То, что в Украине разразится острая фаза общественного кризиса – это церкви предчувствовали за несколько лет до начала событий. Последние надежды на то, что жизнь в оппозиции научила Виктора Януковича быть цивилизованным, развеялись за первый год его президентского правления. К концу 2011 года я впервые услышал предсказание от одного из ведущих церковных деятелей Украины, что нас ждет новый Майдан и к этому нужно идейно подготовиться. Озвученные тогда предложения были следующими:

1. Нужно не рассчитывать на собственную деятельность церквей, поскольку церкви должны остаться вне текущей политики и не должны брать на себя конкретную ответственность за новых лидеров, новые идеи, за новые формы организации протестующего общества и политикума.

2. Нецелесообразно также формировать отдельный сегмент христианского гражданского общества и тем более – христианскую партию для продвижения нужных церквям идей и принципов. Как было объяснено, в украинских условиях, скорее всего, любые отдельные гражданские и тем более политические инициативы будут скомпрометированы – или сами по себе, или недоброжелателями извне.

3. Можно и нужно обращаться к гражданскому обществу, особенно – к интеллектуальной элите Украины, в надежде на конструктивный отклик и возможную самоорганизацию всего общества.

Исходя из этих соображений, 1 декабря 2011 года три церкви – УГКЦ, УПЦ и УПЦ КП подписали в Киево-Могилянской академии общее обращение, посвященное 20-й годовщине референдума о независимости Украины. В этом обращении критиковался весь 20-летний путь развития Украины, который назывался добровольным блужданием по пустыне, поклонением идолам материального обогащения отдельных кланов, неумением возвыситься до общечеловеческих идеалов жизни, достойной свободного человека и свободного народа. Заметим, что в обращении, скорее всего, неосознанно использован основной образ католической теологии освобождения: переход от состояния рабства в Египте в состояние подлинной свободы в земле обетованной. Ориентация во время перехода обеспечивается признанием власти Бога над историей народа и человека, признанием основных духовных ценностей свободного состояния. Они нужны во время перехода через пустыню еще больше, чем Израилю были нужны столп огненный ночью и столп дыма днем. Авторы обращения сформулировали фактически особенную теологию освобождения, которая отличалась направленностью не на борьбу с социальным неравенством, а на борьбу с неофеодальным правовым состоянием, при котором права и свободы личности никак реально не обеспечивались. Примечательно, что советский период однозначно характеризуется как период рабства для народа и личности.

Искушениями на пути из состояния рабства в состояние свободы являются: (1) невозможность достижения такого правового состояния и общественной атмосферы, при которых свободы были бы реализуемы как нечто само собой разумеющееся; (2) погоня за материальными благами вообще, разделяющая народ по эгоистическим мотивам; (3) ностальгия по относительно сытому рабству в советском имперском Египте.

Итак, перед нами очень контекстуальная теология освобождения, особенно если вспомнить, что свободная Украина как новый Израиль и российская империя как Египет рабства, из которого нужно вырваться – это постоянный мотив украинской литературы, призывающей к социальному действию. Тарас Шевченко, Иван Франко, Леся Украинка использовали этот сюжет как само собой разумеющийся, и главной проблемой для них было непонимание между пророчески видящими свободное состояние национальными вождями и самой нацией, которая при всей любви к свободе очень быстро опускает руки и готова сдаться перед трудностями. Но главное даже не то, что эта теология освобождения созвучна контексту украинской культурной традиции. Главное, что это – либеральная теология освобождения. В ней нет ни грамма борьбы с капитализмом, но есть борьба за капиталистические свободы. Причем состояние свободы самодостаточно и даже не нуждается в обосновании традицией. Даже если бы украинский народ возник вчера, и он сам и его элита не были бы расположены к идеалам свободы, церкви все равно навязывали бы ровно такой же идеал. Свободное состояние общества и свобода личности нужны тут и сейчас, и они легитимизированы сами по себе, а не из традиции. Свобода, как и Царство Божие во время литургии, приходит из акта осуществления свободы, приходит из будущего, которое мы не отдаем рабству, но сохраняем в его свободности от рабства.

Требования к свободному состоянию, описанные в «Обращении» церквей от 1 декабря 2011 года, не только пронизаны либерализмом, но и минималистичны. Первое. Уважение к закону Божьему и человеческому, а следовательно – правовое государство. Второе. Уважение к достоинству каждого человека как образа Божия, а следовательно – права человека. Третье – общественная солидарность. Интересно, что во время самого кризиса будущее состояние начало проявляться с появления небывалой солидарности, уважения к достоинству другого, а вот правовое государство так до сих пор и не построено. Солидарность возможна снизу. Правовое государство может быть устанавливаемо новой властью сверху. Уважение к другому человеку и его правам для своего постоянства требует совместных усилий от самого общества и от государства.

Так вот, 1 декабря 2011 года церкви обратились к гражданскому обществу с этой идеей своей либеральной теологии освобождения, но сами от ее осмысления и от ее утверждения парадоксальным образом отстранились. В результате украинская интеллигенция образовала движение «1 декабря», принявшее «Хартию свободного человека». Христианские и богословские мотивы были выброшены так же, как и рассуждения о солидарности и необходимости правового государства. Осталась одна борьба за права человека. Вместо контекстуализации идеалов «Обращения» произошла подмена этих идеалов на беспомощный чистый либерализм в том его виде, в котором он еще в 1960-е, а то и в 1920-е годы умер на Западе. Грубо говоря, это был либерализм, который подвис в воздухе и не имел твердой почвы ни в традиции, ни в будущем. Так церкви первый раз поступили безответственно, бросили в общество идейное зерно и самоустранились. Они тут немного думали о себе как о Господе Боге, который волен разбрасывать зерна, а вся ответственность лежит на нас, на народе как почве, которая должна сама взрастить, еще и отчитаться потом перед церквями, сколько получилось плода, а если не получилось, то мы и виноваты. Стремление Церквей не быть виноватыми ни в чем – вот причина, почему украинская либеральная теология освобождения не развивалась, и, грубо говоря, к кризису так и не готовились.

Учтите, что это происходило с церквями, которые пережили опыт майдана 2004 года. Фактически на момент начала протестов единственное, что действовало, так это договоренность не воевать друг против друга во время событий, согласованно высказываться по схеме: УГКЦ наиболее радикально, УПЦ – за мир, УПЦ КП – как хочет, но где-то посредине между радикализмом УГКЦ и миротворчеством УПЦ. Ну и само собой Всеукраинский совет церквей и религиозных организаций в целом: против применения насилия, против нарушения прав человека, за разрешение кризиса путем общественного диалога.

Неудивительно, что при такой слабой позиции церквей в первые дни протеста они и не были нужны. Я приходил на майдан до избиения студентов «Беркутом». Встречал много священников и христиан, многие принципиально были в мирской одежде, никого из них не подпускали к микрофону. Майдан до избиения студентов вообще был очень деструктивно постмодернистичен, и Богу места на нем не находилось с точки зрения организаторов. Бог и Церкви – это было нечто, что может разделить, так же, как и партии. Потому майдан был чист от религиозности, так же как и от партийности.

Все изменилось после избиения студентов, в ту субботу, когда народ стал собираться на Михайловской площади. Ночью УПЦ КП приютила раненых протестующих в Михайловском монастыре. Но при этом даже ближе к обеду УПЦ КП не решалась ничего заявить о ситуации, которая явно стала новой. Был не только страх, что все закончилось, и мы уже в новой Беларуси или новом Узбекистане. В то утро вспоминался и Минск, и Андижан как прообразы того, что наступило. Было опасение, что если протесты после пролития крови продолжатся, то это приведет к разделению страны по сценариям, которые выгодны России. И вот утром мы имели только ночной подвиг Михайловского собора и утреннее заявление главы УГКЦ патриарха Святослава о недопустимости такого насилия против народа. Такая прискорбная была тишина. Это был момент, когда остро чувствовалось, что нужен не только голос церквей, но и нужна помощь от Бога. Это был опыт человеческого бессилия против государственной машины, и чтобы освободиться от неуверенности, страха, неверия в возможность перемен – нужен был Бог. К середине дня люди стали собираться на Михайловской площади тысячами – и стало ясно, что протесты возобновляются, и церквям все-таки есть за кого заступаться и перед Богом, и перед властью. Появилось обращение УПЦ КП, а вслед за ним обращение УПЦ. И появилась молитва со сцены Майдана.

Вот этот момент требует отдельного осмысления. Молитва со сцены имела важнейшее объединительное воздействие, и это сразу стало очевидным в первое воскресенье после избиения студентов. Во-первых, на майдане были и либералы, и националисты. Найти согласие на почве украинского патриотизма – этого было мало, потому что националисты только себя считали подлинными патриотами. Религия была нейтральной территорией, на которую не могли претендовать ни либералы, ни националисты как на свою. Религия – это была территория священников. И это была территория, которая объединяла всех, потому что даже неверующие считали эти молитвы полезными и уместными. Во-вторых, молитва позволяла церквям быть с народом, но опять-таки не брать ответственности за происходящее. И декабрь – это был месяц упущенных возможностей со стороны церквей. Церкви молились, боролись за сохранение мирного характера протеста, но ничего не предлагали народу ни в качестве ориентиров, ни в качестве дорожной карты. Церкви боялись переступить грань между душпастырской деятельностью и политической, а потому не взяли на себя ответственности за судьбу народа. Складывалась парадоксальная ситуация: церкви призывали к гражданской ответственности, но само руководство церквей такой ответственности боялось. Никто не хотел стать новым попом Гапоном, все боялись повести верующий народ по примеру Филиппин. Эти колебания между примером филиппинского кардинала и комплексом Гапона – самое трагичное. Давайте скажем честно, не только три лидера – либерал Яценюк, националист Тягнибок, реалист Кличко – не пошли во главе протестующих, но и церковные лидеры тоже. Тут были три искушения.

Первое искушение: желание сохранить чистоту религиозного, отделенность от светского, особенно – от текущей политики. Это очевидная ошибка. Во времена постмодерна все разграничения времен модерна уничтожаются, и прежде всего – разделение сакрального и профанного в том виде, в котором оно существовало в идеалах Просвещения. Границы размываются, и это было очевидным. Сакрализация майдана по типологии литургического собрания – это же бросалось в глаза. Демонизация власти. Эсхатологическое переживание происходящего. Но при этом и протестующие, и церкви сохраняли политический реализм. Богословы критиковали излишнюю сакрализацию майдана. Церкви старались подходить к существовавшей тогда власти с уважением, и сделали все возможное, чтобы общественный диалог состоялся и Янукович остался президентом. Эсхатологическое восприятие событий не означало санкции на любые действия, как это видим в дугинизме, согласно с которым при последней борьбе добра и зла оправданы любые методы священной войны. Я бы сказал, что при всем эсхатологизме церкви и верующие на майдане помнили, что они борются за реальные права и свободы, а потому и сейчас легитимны только те действия, которые не уничтожают и не унижают человеческого достоинства. Но мне лично кажется, что УГКЦ и УПЦ КП в декабре должны были возглавлять протест, идти к власти с крестными ходами, и в декабре же предлагать свой идеал преображенной Украины с конкретизацией трех принципов из обращения 1 декабря 2011 года. Это был упущенный шанс, и даже если бы церкви преодолели устаревшие представления о разделении сакрального и профанного, все же тяжело взять на себя ответственность за судьбу протестующего народа. А самоорганизация способна творить чудеса, но упирается в проблему лидерства. И при бессилии политического лидерства в декабре мы на самом деле имели и бессилие церковного лидерства. Тогда все побоялись полноты ответственности.

Кроме того, украинские церкви имеют негативный опыт смешения сакрального и политического на примере деятельности пастора Сандея Аделаджи и как огня боятся быть похожими на него. Как Жириновский в России суть заранее предложенная дискредитация обычного политического бытия, так в Украине Аделаджи есть заранее осуществленная дискредитация христианского политического действия. Думаю, если бы не негативный опыт Сандея, церкви бы решились не только молиться на майдане перед воскресными вече, но и пойти с мирным шествием в правительственный квартал. А может, и не решились бы. У наших церквей ярко выраженный дефицит продуктивного воображения вообще, и в политической сфере в частности. Церкви у нас хорошие, но строить будущее – свое и народа – не умеют.

Опять-таки, негативное воздействие имел опыт пророссийского «политического православия». УПЦ противопоставляла этому явлению во время упомянутых событий чистоту своего православия, пытаясь не выпустить джина политической активности сторонников русского мира. И это было оправдано. Но почему не вышли УПЦ КП и УГКЦ – не понимаю. Тем более, что 11 декабря, когда «Беркут» пытался «зачистить» Майдан, Синод УГКЦ уже был на сцене ночью, в самый пик кризиса. Терять особо было нечего. Но на активные действия церкви так и не решились.

В январе 2014 года на кризис пассивности на майдане наложился кризис недостаточного присутствия священников. Государство начало грозить санкциями УГКЦ вслух, другим церквям намеками. Церкви занялись доказательством своих миролюбивых намерений, чистоты душпастырской работы на майдане, протестом против государственных намерений начать гонения на церкви. И был упущен момент, когда на праздники от Рождества до Крещения обычные священники полностью заняты на приходах. Никто не организовал эффективной массовой смены из монахов, хотя это можно было сделать. Минимизация присутствия священников на майдане была одной из причин исчезновения духа христианского гандизма и начала силового противостояния на Грушевского. Опять-таки, когда протестующие стали забрасывать милицию булыжниками, прозвучал протест церквей. Но альтернативных форм как агрессивному нападению, так и пассивному стоянию на майдане церкви не предложили. Не было такой харизмы. К сожалению.

Стояние на нейтральной полосе на Грушевского сначала трех монахов из Десятинного монастыря, потом большего числа священников для меня непонятно, хотя я сам принимал в этом участие. Знаю, что началось оно с самовольного поступка монахов, и их поступок не был санкционирован их пророссийским настоятелем монастыря. Знаю, что протестующие просили стоять на нейтралке, потому что были обессилены, и верующие на нейтральной полосе фактически прикрывали революционеров. Но зачем было просить нас стоять там и одновременно через наши головы бросать «коктейли Молотова» в милицию – я не понимаю. Когда в восемь вечера первого дня стояния чуть не убили монаха, я разочаровался в этом иррациональном бреде, в который превратилось противостояние. Если бы туда на нейтральную полосу пришли сотни священников и монахов во главе с предстоятелями Церквей – это бы изменило историю. Но опять – никто не решился. Тут была и вина УПЦ, поскольку на нейтралку могли дать команду прийти не всем добровольно желающим, а выйти организованно, как церковь. Как горько шутили на нейтралке, у нас полно монахов, которые пожертвовали всю свою жизнь Богу, но при этом во время кризиса предпочли ее сохранить для себя. А там рядом с несколькими служителями стояли молоденькие парни и девушки. В общем, наши церкви тогда оказались неготовыми ни к общественному лидерству, ни к ответственному харизматическому действию.

Зато церкви сохранили виртуальную нейтральность и смогли в некоторой степени стать посредниками при переговорах власти и лидеров оппозиции. Тут церкви повели себя ответственно. И были не над схваткой, но искренне сочувствующими всем конфликтующим. Я бы сказал, это был нейтралитет с сопереживанием. В кабинетах и при переговорах наши церкви были в своей стихии, к этому политическому действию они привычные и тут они были успешны. Напомню, что в 1993 году попытка посредничества по время политического кризиса в России патриарха Алексея была неудачной. В феврале украинские церкви были удачны, и не их вина, что уже через несколько дней политический компромисс был отвергнут. Скажем прямо – прошлая власть явно опаздывала с самыми очевидными уступками оппозиции, вела себя брутально и вызывающе, обманывала все мировое сообщество, и это привело к печальным результатам.

Относительно сегодняшнего кризиса. Опять-таки нет адекватной проактивной позиции украинских церквей. Мы столкнулись с превращением идеологии русского мира в фашистскую идеологию. Пускай это больше похоже на итальянский фашизм, а не на немецкий, но наличие перерождения государственной идеологии в фашизм – факт. В этих условиях проповедуемый РПЦ нейтралитет, навязывание этого нейтралитета УПЦ – это нейтралитет по отношению к фашизму. Странно, но сегодня украинские церкви не отделяют имперского отношения России вообще, тоже не очень здорового, но понятного, от собственно сегодняшнего фашизма, совершенно непонятного и чудовищного. Украинские церкви не протестуют против этого фашизма, против использования христианства вообще и православия в частности в этой фашистской идеологии. Протестуют против агрессии вообще, но нет верного диагноза, что агрессор не только внешне схоже действует с фашизмом 30-40-х годов двадцатого века, но и внутренне стал уже фашиствующим субъектом мировой политики. Я бы сравнил империализм с пневмонией, а фашизм с раком. Мы не говорим России, что у нее уже не пневмония, а рак. Вместо этого мы говорим – когда выздоровеете, мы с вами примиримся. Об этом заявили украинские церкви 6 июня в Киеве, заверив, что надеются на примирение украинского и русского народа в будущем; недавно заявили о том же в Осло.

Примирение в будущем – это прекрасно. Но христианское свидетельство о преступной идеологии, по отношению к которой нельзя быть нейтральными – вот что сегодня необходимо. А этого нет. И от этого хуже не только Украине. Хуже России, потому что нет пророческого голоса, который бы указал на те глубины падения, в которых оказалась великая некогда страна. И мало того, что главное в диагнозе смешивается со второстепенным. Украинские церкви переключились на внутреннюю конкуренцию, затеяли борьбу, которая перед лицом такого общего врага как российский империализм – бессмыслена и безобразна. Эта борьба напоминает внутриукраинские политические разборки 1917-1921 годов, также ослабляет и дискредитирует украинство перед лицом катка нового Левиафана. Думаю, что как безответственность украинских политиков стала классическим местом в учебниках по истории, также и современные усилия «петлюровцев» против новых церковных «скоропадских» еще станут предметом и анализа, и национального стыда.

Итак, украинские церкви постоянно недорабатывают. Они боятся пересолить. И в результате постоянно недосаливают. Если проблема России в том, что РПЦ вместо соли христианства часто дает щелочь перегоревших идеологий, то проблема Украины – в том, что столь необходимая соль не дается обществу в достаточной мере. Это может стать причиной гибели и Украины, и украинских церквей, если их отношение к лидерству в обществе не поменяется, и они не будут более ответственны за этот народ и за эту страну.

Юрий Черноморец,
"РЕЛИГИЯ В УКРАИНЕ", 14 октября 2014 г.

Пожалуйста, поддержите "Портал-Credo.Ru"!

Денежным переводом:

Или с помощью "Яндекс-денег":


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-21 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования