Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Мониторинг СМИАрхив публикаций ]
 Распечатать

"НГ-РЕЛИГИИ": Полицейское православие Николая I. Неравный «брак» империи и Церкви сделал несчастной семью российских народов


Весь синодальный период государство подчиняло себе Православную Церковь. Но при Николае I, правившем с 1825 по 1855 год, примат государства подчеркивался особо. «Брак» государства и Церкви был неравный. Контроль над Церковью стал еще зримей. Усиление его вполне закономерно в контексте защиты самодержавия – главной цели николаевского царствования.

Кто в Церкви хозяин

Император желал лично вникать во все детали жизни своего огромного государства, в том числе в церковные вопросы. При всей своей занятости монарх лично знакомился с тем, как протопресвитер Василий Бажанов преподавал наследнику церковные дисциплины (Бажанов был законоучителем наследника). Но не только за своим домом надзирал император, практикующий ручное управление империей и Церковью.

В 1829 году Николай I приказал, чтобы о происшествиях в храмах доносили ему немедленно. Спустя несколько месяцев потребовал список «находящихся при должностях и прежде бывших под судом и следствием» священников. Император лично давал указания иерархам Церкви. Епископ Рижский Иринарх (Попов) услышал от него в 1841 году: «Немедленно отправиться в Псков… впредь до дальнейших распоряжений». А в 1845 году император сделал строжайший выговор епископу Могилевскому Анатолию (Мартыновскому) за то, как он организовал его встречу в Могилеве. Сейчас сложно установить, но, вероятно, архиерею запретили встречать монарха со свитой и в богослужебном облачении, потому что император не хотел тогда большого внимания к себе. Как бы то ни было, но епископ захотел выслужиться перед Николаем, но не вовремя.

Сами епископы подчинились таким порядкам. Именно к императору, а не в Синод обратился в 1846 году архиепископ Воронежский Антоний (Смирницкий) по чисто церковному вопросу – об открытии останков одного из православных, почитаемого в Церкви святым.

Распоряжения Николая отличались конкретностью. В 1837 году митрополит Киевский Филарет (Амфитеатров) признался: «Государь император в… рескрипте… на мое имя изволил весьма ясно начертать обязанности киевского митрополита». Амфитеатров не сомневался, что нужно «с благоговением исполнять высочайшую волю».

Предметом внимания монарха бывало и такое, что покажется нам мелочью. В 1842 году Амфитеатрову объявили «крайнее высочайшее неудовольствие» вследствие того, что церковь Киево-Печерской лавры расписали без разрешения столичного начальства. А в 1853 году, узнав, что богослужение в орловском кафедральном соборе было прервано по техническим причинам, монарх приказал «немедленно всё освидетельствовать» и донести ему.

Наследник престола, будущий император Александр II, тоже распоряжался наряду с отцом. При посещении Вятки в 1837 году, во время осмотра Трифонова монастыря, «заметив в святых вратах иконы древние, колоссального размера, он строго приказал убрать» их.

Курс на все большую абсолютизацию монархии не сразу был понят епископами. Лишь к концу николаевского царствования угасла фронда «синодалов» обер-прокурору – «оку государеву», стихла вражда между архиереями и секретарями духовных консисторий – государственными чиновниками.

Духовные городовые

Делами Церкви все чаще занимались главы Министерства внутренних дел. Рубежным стал 1832 год, когда в МВД открыли Департамент духовных дел и иностранных исповеданий. Показателен циркуляр министра Дмитрия Блудова за 1835 год о важности расследования Уголовной палатой дела о богохульстве крестьян Пермской губернии. В том же году Блудов занимался делом «Об устройстве иконостасов в греко-униатских церквах». А это уже чисто церковный вопрос. Что до министра Александра Строганова, то в 1841 году, вкупе с синодальным обер-прокурором Николаем Протасовым, он регулировал жизнь православного духовенства в Прибалтике.

Государство заявляло все новые претензии в церковной политике, во всей духовной сфере. Ужесточилась духовная цензура, как и вся прочая цензура. Многим сочинениям русских авторов и переводным работам теперь грозил запрет.

Корпус жандармов контролировал архиереев. Жандармы следили за сохранением «верноподданнических» чувств, имея право изучать через своих агентов круг общения архиереев, вникать в содержание их переписки. Усилился контроль и над клиром, ведь к этому находились поводы. Так, в 1834 году, проповедуя всеобщее равенство, казанский священник Александр Чернышев сложил с себя сан.

Бюрократизация государства, в чьи объятия попала Церковь, оборачивалась бюрократизацией церковного управления. Священников все чаще называют «чиновниками полиции и акцизными сборщиками». Священники доносили полиции об умонастроениях паствы. Полицию с Церковью объединяли и усилия в преследовании инакомыслящих. Так, в свое время руководство Вятской семинарии совместно с местной полицией вынудили будущего народника Александра Красовского отказаться от преподавания в семинарии.

На связях с полицией настаивали архиереи еще в предыдущие царствования, например епископ Костромской Павел (Зернов), установивший в 1781 году, чтобы все клирики в пределах Ярославского наместничества «требования полиции, что будет касательно до них, исполняли без противоречия». На том же настаивал и Синод. В 1745 году он велел духовенству оказывать всякую помощь сыщикам, ищущим «злодеев». А в 1828 году запретил утаивать от полиции «происшествия» в церквах, что хорошо поняли на местах. И не случайно Александр Герцен утверждал: «Поп у нас превращается более и более в духовного квартального…» А вот что заметил Герцен, находясь в вятской ссылке: «Исправник или становой отправляются с попом по деревням ревизовать, кто из вотяков говел, кто нет и почему нет. Их теснят, сажают в тюрьму, секут, заставляют платить требы… потом уезжают, оставляя все по-старому, чтоб иметь случай… снова поехать с розгами и крестом».

Как уже сказано, священников именовали также «акцизными сборщиками». Причиной было вымогательство ими денег с прихожан. Поп мог заявить прихожанину: плати такие-то деньги или не буду крестить младенца. И при господстве обрядоверия платили. Получался своеобразный духовный «акцизный сбор».

О духовном авторитете Церкви речь уже заходит редко. В таких обстоятельствах некоторые иерархи впадали в пессимизм. В 1852 году епископ Нижегородский Иеремия (Соловьев) признался: «Будущее страшно мне в настоящие беспомощные для церковного дела времена».

Стерпится – слюбится

Однако в материальном плане союз государства с Церковью оказался взаимовыгодным. Например, церковные финансы служили государству, строго регулирующему их использование. Все «свободные» церковные деньги было предписано размещать в государственных кредитных учреждениях. Еще в 1826 году Синод предписал епархиальным начальствам, «чтобы свечные доходы впредь отсылать в Государственный заемный банк». Но этого мало. Государство ограничило Церковь в использовании ее банковских вкладов, которые (как и проценты по ним) получали лишь по определенным правилам в ближайшем отделении казначейства. Причем на средства Церкви время от времени посягала казна ради преодоления бюджетного дефицита.

Растет число монастырей, достигнув к 1838 году 592, тогда как к концу кампании по сокращению числа монастырей, проводившейся при Екатерине II, их оставалось 406. Монахам возвращают землю, потерянную в ходе екатерининской секуляризации. Возвращают из казны. Отводом земли для монастырей, архиерейских домов и причтов занялось Министерство государственных имуществ. Результаты были налицо. Примечательно письмо минского иерарха об одном из белорусских монастырей: «Крестьян при нем – 800 душ, земли много, лесу также… настоятель может получать дохода более тысячи серебром». Тем временем страдавших от малоземелья государственных крестьян приходилось переселять в другие губернии.

Благосостояние церковных структур действительно росло. Вот что сообщал в 1831 году о богатствах Могилевского архиерейского дома митрополит Серафим (Глаголевский): «Имеет до 500 душ крестьян и получает годового дохода не менее 10 тыс. руб.». Но некоторым этого было мало. Тот же Глаголевский спустя пять лет уличал могилевского «архипастыря»: «Вы… изволите писать, что, кроме штатного жалованья не получаете ни единого ассария. А посему и одной, лепты не можете уделить бедным своим родственникам. Удивляюсь, почему так оскудели архиерейского дома доходы?» О том же жаловался архиепископ Смарагд (Крыжановский), лишь зашла речь о помощи духовной академии: «Везде требуются деньги, а об одном не думают: много ли имеют денег… даже… архиереи, получающие ничтожнейшее жалованье». Но «ничтожнейшему» тому жалованью были бы рады многие лица недуховного звания.

Не все, впрочем, уклонялись от социального служения. Примерно в то же время архиепископ Антоний (Смирницкий) щедро одаривал деньгами бедняков. Не случайно кончина его вызвала «сердечный вопль… вдов и сирот, лишившихся чадолюбивого отца».

Вниманием государства пользовались многие церковные структуры. В 1836 году архиепископ Иннокентий (Сельнокринов) писал о «больших суммах», вложенных правительством в духовные училище и семинарию в Кременчуге. А на постройку главного корпуса Харьковской семинарии в 1842 году дали из казны уже огромные для тех лет деньги – 141 532 руб.

Тем временем рос государственный долг России, приближаясь к критической величине, тормозилось строительство больниц и школ и т.д. Помощь Церкви шла в ущерб многим социальным программам. Интересы общества игнорировались.

Так или иначе, поддержка духовных школ принимала разные формы. Епископ Платон (Городецкий) восторгался, что для семинарии в Вильно «вышел прекрасный штат». Заботу о духовных учебных заведениях проявлял и сам император. В 1838 году вместе с синодальным обер-прокурором он посетил Санкт-Петербургскую духовную академию, обойдя почти все студенческие комнаты, столовую и академическую церковь. Прощание его с ректором было «ласковым и благоволительным». Оставшись наедине с ректором, обер-прокурор сказал про монарха: «Теперь ждите его почаще к себе, потому что он уже узнал дорогу к вам!»

Каждая встреча с императором обнадеживала духовных лиц. В 1853 году вышеупомянутый Крыжановский ликовал, что, идя в Петербурге по Невскому проспекту, встретил у Казанского собора Николая I, который, увидев в нем архиерея, «изволил сделать честь по военному обычаю – поднятием руки на каску». Монарх действительно имел привычку гулять по улицам столицы.

Особо «утешались» иерархи, приглашенные к царскому столу. Монарх не только приглашал к себе, но и бывал «на угощении» у первенствующего в Синоде архиерея. Внимание августейшего монарха вызывало в епископах тягу к славословию. «Венчанный (здесь о венчании на царство. – «НГР») свет наш», – витийствовал митрополит Филарет (Дроздов), обращаясь к Николаю I в 1832 году. Вспоминается языческий Рим с его обожествлением императоров.

Воодушевленные священнослужители обретали дерзновение перед властью. Иные государственные решения, выгодные Церкви, принимались с подачи духовенства. Были и предлоги: к примеру, борьба с расколом. В 1832 году запретили брать староверов на общественные должности – там, где проживали «новообрядцы» – о чем просил пермский епископ.

Безудержная нетерпимость

Как не раз бывало в истории, союз государства и Церкви приносил неприятности третьим лицам. С помощью светской власти Церковь давила соперников, а также тех, кто мыслил иначе. Николаевское государство с охотой поддерживало церковников: оно и само признавало лишь одну идеологию и плюрализм мнений не терпело.

Особенно ужесточилось отношение к староверам. Только с 1842 по 1846 год они потеряли около 250 молитвенных домов. В 1853 году министр внутренних дел получил задание повсеместно закрывать скиты старообрядцев. Государственной кампании не чуждалось и духовенство, давно противостоя староверам, очерняя их в проповедях. В 1839 году епископ Иринарх (Попов) писал: «Действия мои против раскольников не остались тщетными совершенно. Два из главных их наставников… назначены к заключению в монастырь…» – читай: в церковную тюрьму.

Церковь пользовалась полицейским аппаратом государства, подталкивая власть к его применению. Но не все были так активны, как Попов. Новгородский губернатор доложил о полном бессилии клира в противостоянии расколу. Некоторые не скрывали своей беспомощности. Иеремия (Соловьев) признался в 1854 году, что «огромное» дело о «раскольниках» он и не думает осуществить. Да и государство не всегда усердствовало. Тот же Иринарх (Попов) жаловался, что местное гражданское начальство «сильно защищает раскольников». Жизнь требовала новых подходов. Не случайно упомянутый Дроздов выступал за «мудрую осторожность» в совместной борьбе с расколом, ища пользы для официальной Церкви. Но время новых подходов пока не пришло. Напрасная борьба со старообрядчеством вызвала еще большую централизацию и бюрократизацию в государственно-церковном управлении.

С использованием полицейско-воинских команд часто решалась и униатская проблема. Если при Екатерине II предпочитали принцип добровольности, то при Николае I греко-католики столкнулись с бескомпромиссным принуждением к переходу в православие. Хотя не следует упрощать: ведь в 1828 году Греко-униатское ведомство получило самостоятельность, а монарх благоволил к его главе.

Тем не менее государство и Церковь теснили грекокатоликов, действуя единым фронтом. У дореволюционного историка профессора Михаила Кояловича находим: «Правительство не могло не желать ускорения униатского дела… В этом убеждении правительство было утверждено и православными архиереями», критиковавшими его, если медлило, как в случае со староверами. Вот что писал в 1836 году «соседу»-архиерею архиепископ Минский Никанор (Клементьевский): «Обращение (греко-католиков. – «НГР») идет у меня медленнее вашего. Кроме препятствий от униатского духовенства и помещиков встречаю еще затруднения по земской полиции. На словах содействуют, а на деле расстраивают. Да и главный начальник не так усердно смотрит на сие дело, а по нем прочие холодны». Данные о числе обращенных явно завышались. В докладной записке обер-прокурора Синода за 1837 год говорится, что обратили 46 594 человек. Это были поводы для радости Церкви – довольно скромные.

Епископы ратовали за скорейшее обращение греко-католиков в православие, не брезгуя насильственными средствами, ибо униаты проявляли «упорство», замеченное и епископом Евгением (Бажановым). Истым пропагандистом насилия слыл Смарагд (Крыжановский), сам прибегавший к неблаговидным мерам. Не случайно Бажанов не упустил, что после «успехов» в обращении грекокатоликов в Полоцкой губернии «разнеслись… какие-то неблагоприятные для тамошнего преосвященного (Крыжановского. – «НГР») слухи…» Так и обер-прокурор Николай Протасов, докладывая императору, назвал Крыжановского главным виновником конфликтов в Полоцке. Напрашивается вывод, что первым инициатором неблаговидных мер по отношению к греко-католикам чаще было духовенство, а не государственные чиновники.

Притесняли также римо-католиков. В 1845 году Платон (Городецкий) сообщил о закрытии в Литве десяти католических храмов, преобразованных в православные.

Более того, видна нетерпимость и ко всем, кто не принадлежал к христианству. Проехав по Могилевской губернии в 1832 году, Евгений (Бажанов) не преминул ругать «жидов» – содержателей прогонных лошадей. «Не хочу иметь с ними… дела», – заключил он. Рядовое духовенство также распоясалось, уповая на безнаказанность. В 1845 году епископ Минский Антоний (Зубко) сообщил о буйстве священника Иосафата Вишневского в еврейской школе. Однажды, как сказано в архивном документе, он учинил там такой шум, что евреи, молившиеся в смежной комнате, бежали из молельни от страха, понимая, что с «попом» лучше не связываться.

Евреи искали защиты. В 1850-е годы кишиневский купец Алтер Рабинович просил Синод принудить священника Антония Веселовского уплатить долг. Можно догадаться, чем чаще всего завершались подобные еврейско-иерейские тяжбы.

Государство и Церковь были «достойны» друг друга в нетерпимости. Как только в 1834 году в Варшаве напечатали критику на одно из сочинений митрополита Филарета (Дроздова), экземпляры сразу пошли по важным адресам: к синодальному обер-прокурору, министрам внутренних дел и народного просвещения. Инициаторами посылок могли быть как государственные чиновники, так и церковные функционеры.

Если подвести итог взаимоотношениям государства и Церкви при Николае I, то их теснейший союз в общем оказался неудачным. С известной условностью можно сказать: иные беды Церкви были радостью государства, иные радости – бедой для общества.

Валерий Вяткин,

"НГ-РЕЛИГИИ", 4 декабря 2013 г.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования