Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Мониторинг СМИАрхив публикаций ]
 Распечатать

"ПРАВОСЛАВИЕ И МИР": О пастырском выгорании и загнанных лошадях


Многие рассуждают о пастырском выгорании — есть ли такой феномен, или это всего лишь отговорка, выдуманная для оправдания собственного неадекватного поведения? Протоиерей Игорь Прекуп делится своей историей выгорания и исцеления от него.

Пастырское выгорание — модное словосочетание. Одних оно привлекает некой свежестью, других отталкивает мирским душком. Что это: выдумка лукавствующего рассудка или реальное явление церковной жизни?

Смею предположить, что второе, поскольку вряд ли иначе о проблеме пастырского выгорания упомянул бы Святейший Патриарх Кирилл на Архиерейском совещании еще год назад, охарактеризовав это явление как "состояние, когда священнослужитель теряет мотивацию к несению пастырского служения, состояние хронической усталости и апатии, сопровождающееся сомнениями в наличии пастырского призвания и правильности выбора священнослужения как профессии и образа жизни".

Проще всего наказать

Итак, феномен есть, его существование не только признано на высшем иерархическом уровне, но его рекомендовано принимать всерьез, и не только не отмахиваться как от блажи, или вменять в вину "выгоревшему", а напротив, отнестись к недугующему со всей чуткостью: "Здесь — особая ответственность епископа и епархиального духовника, — отмечает Святейший. — Проще простого будет наказать, запретить, отвернуться. Но не к этому призван архипастырь. Именно в такие моменты следует с особой остротой вспомнить литургическое приветствие „Христос посреди нас", обращенное к „собрату и сослужителю".

Патриарх не для красного словца затронул этот вопрос в собрании архипастырей. Ему известна и проблема пастырского выгорания, и общепринятая практика ее "препростого" решения, принцип которого гениально сформулирован в названии романа Хораса Маккоя "Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?". Ну, разве что, не пристреливают…

Да и что такого?.. Ведь "выгоревший" — это кто? Или, лучше сказать, не "кто", а "что"? Что является продуктом выгорания? — Зола. Он уподобляется золе. А с золой что делают? Правильно, выбрасывают на помойку. Ну, в лучшем случае — на удобрение почвы, наряду со скотскими экскрементами. И то, если продолжить образную ассоциацию, в агрономии золу с экскрементами не смешивают, а вот реалиях наших суровых будней — это запросто: мало выбросить, надо еще смешать "отходы пастырского горения" с нечистотами, чтобы не возникало сомнений в оправданности слива. И тоже понятно: ведь какая это "зола"? Нет такого понятия в Евангелии, а есть понятие "обуевшей соли".

Что Господь говорит? — "…Если… соль потеряет силу (аще же соль обуяет)… Она уже ни к чему негодна, как разве выбросить ее вон на попрание людям" (Мф. 5; 13). О как! Зола — та хоть в землю как удобрение годится, а Евангелие нам говорит не о золе, но о "соли обуевшей", которая "ни в землю, ни в навоз не годится; вон выбрасывают ее" (Лк. 14; 35). Так что, вот: нет никакой "золы", а есть "соль обуевшая", а о том, как с ней обращаться, в Евангелии сказано ясно: "вон выбрасывают", причем "на попрание людям", то есть, чтобы ноги об нее вытерли, и нечего тут о "золе", да о "выгорании" рассуждать…

Все, вроде как правильно, "от Писания глаголет": нет никакого "выгорания", а потому нечего церемониться с теми, кто позволил себе роскошь сорваться… Однако Святейший почему-то счел эту тему актуальной и достойной внимания своих собратьев. Тогда, может, и нам стоит к ней отнестись серьезней, сделать над собой неимоверное интеллектуальное усилие и порассуждать на тему явления, столь неприлично звучащего для "высокодуховномыслящего" уха?

Выгорание — удел "горящих"

Для начала обратим внимание на то, что выгорание предполагает горение. Нет, мы не собираемся усматривать причину выгорания в самом горении духа, причина в другом, но все же давайте определимся для начала с тем, что говорить о пастырском выгорании можно лишь в том случае, когда дело касается пастыря, преданного своему делу.

Если священник замечен в равнодушном и небрежном исполнении своих обязанностей, в раздражительности, если налицо признаки уныния и отчаяния, если он избегает богослужения и увлекается мирскими утехами — это еще не повод с уверенностью говорить о пастырском выгорании. Тут причина может быть в изначальном отсутствии истинных мотивов к несению пастырского служения, в каких-то корыстных интересах и ожиданиях, в ложных надеждах, да мало ли в чем еще! Если, например, для священника понятие служения тождественно понятию работы, а работа — средство зарабатывания денег, "выгорание" ему не грозит: он может впасть в уныние оттого, что "крокодил не ловится, не растет кокос", но это никакое не следствие выгорания, а естественная реакция на неудачу.

Выгорание — удел "горящих", "болеющих" за свое дело, удел стремящихся выложиться без остатка, честно, всецело, опасающихся невольно лукаво "сэкономить" часть богатства как Анания и Сапфира (Деян. 5; 1 — 2), то есть, какие-то силы, таланты, способности, время — что-то из "своего", из того, чем располагаешь… Это удел тех, кто боится оказаться "лукавым и ленивым рабом" (Мф. 25; 14 — 29); удел тех, кто всерьез принимает совет Христов желающим первенствовать — "быть всем рабом" (Мф. 20; 25 — 28) и слова пророка Иеремии о том, что "проклят, кто дело Господне делает небрежно" (Иерем. 48; 10).

Удел тех, кто, снимая обручальное кольцо перед рукоположением, всерьез решил, что теперь он повенчан с Церковью, и вся его жизнь, в том числе и семейная, отныне подчинены служению Богу и Его Церкви, тех, кто привык требовать в первую очередь с себя, а послушание вышестоящему лицу считает своим долгом перед Богом, и сколько бы на него ни навесили, тянет, несет, тащит, ибо "все возможно верующему" (Мк. 9; 23), а раз получается, значит, можешь, иначе — саможаление, малодушие, маловерие, потому что "нет слова „не могу" есть слово „не хочу"… и "прочие безумные глаголы".

Кстати, о безумии. Есть, конечно, у пастырского выгорания и другой аспект. Оно — удел тех, кто недостаточно трезво оценивает свои возможности. Как правило, не из-за недостатка ума, а из-за чрезмерной душевной горячности при недостаточно глубоком и прочном духовном фундаменте и не слишком крепком здоровье, зачастую из опасения не оправдать возлагаемых на него надежд, не говоря уже о том, что иной раз священник элементарно боится дать повод руководству считать его не соответствующим месту служения и оказаться жертвой "церковной целесообразности".

Да, несомненно, каждый взрослый человек, и священник в первую очередь, ответственен за свое физическое и психическое здоровье, за свой образ жизни, пренебрежение которыми ставит под угрозу не только его личное благосостояние, но и судьбу, как правило, целиком от него зависящих матушки со чадами.

Если священник, горя желанием служить Богу и пастве, все внимание сосредоточивает на жертвенном выкладывании себя, недостаточно внимания уделяя заботе о восстановлении своих духовных и физических сил, он рискует не заметить, как в нем начнут происходить изменения, и хорошо, если в какой-то момент он осознает, что попал в диавольскую ловушку (и это отнюдь не метафора), или хотя бы поймет, что "синдром пастырского выгорания" — это про него. Впрочем, если даже батюшка сумеет поставить себе этот диагноз и, во избежание осложнений, попросится за штат, не факт, что он будет услышан и понят.

Сам виноват

Кто виноват? Взрослый человек, опять же, пастырь, "научая инаго, себе ли не учиши?" (Рим. 2; 21) Что ж ты, "желая построить башню, не сел прежде и не вычислил издержек, имеешь ли, что нужно для совершения ее, дабы, когда положишь основание и не возможешь совершить, все видящие не стали смеяться над тобой, говоря: этот человек начал строить и не мог окончить" (Лк. 14; 28 — 30)? Или, может, не читал у прп. Иоанна Лествичника предостережение о том, как лукавый учит новоначальных преждевременно устремляться к высшим добродетелям, чтобы они "не получили их и в свое время"? Сам виноват…

Страшное словосочетание: "сам виноват". Ты — сам, ты — один, ты… — и нет никого с тобой, сам нарвался — сам расхлебывай. Сам — изоляция, карантин, "абонент недоступен"…

Хорошо, если рядом вовремя окажется человек, который разглядит тревожные симптомы и сумеет убедить страждущего, что надо позаботиться о себе. Помню, как давным-давно со мной рядом оказался такой человек.

Я в то время (это был 1987 г.) только начинал трудиться в Таллиннском Александро-Невском соборе. Нагрузка была вполне приличная: сначала читал часы, потом прислуживал в алтаре за Литургией, а после приступал к обязанностям смотрителя. И так каждый день до двух часов дня без выходных. Ну и, конечно, очень ревностно относился к своим послушаниям, переживал…

Как-то раз ко мне подошел один наш прихожанин, Борис Иванович, пожилой уже человек, очень благообразный, я на него обратил внимание в первый раз еще, когда только переступил порог собора: какая-то искренняя приветливость была в его улыбке, выделявшейся на депрессивном фоне бабулек (он и в самом деле был истинным подвижником благочестия). Так вот, подходит ко мне Борис Иванович и вручает сложенный вчетверо лист бумаги.

Дело давнее, поэтому текст в подробностях не вспомню, а оно того стоило, потому что написано было очень хорошо (Борис Иванович — педагог, в прошлом директор то ли школы, то ли детского дома). Суть сводилась к тому, что в таком напряжении мне долго не выдержать, а когда надорвусь, мою жертву никто не оценит, и никому я не буду нужен. Но он как-то лучше написал. Без сюсюкания, но мягко, не поучая, но давая дружеский совет. После этого я инициировал график дежурств алтарников, и отныне знал, когда моя череда, смотрительские обязанности иногда тоже кому-то передавал. Можно сказать, Борис Иванович меня тогда спас.

И никаких выходных

Спустя три года я был рукоположен во диакона, а еще через два с половиной — во священника. Проблема выгорания слегка коснулась меня уже в диаконский период (я был активным диаконом: выступал с проповедями по радио, руководил соборной воскресной школой, преподавал в двух общеобразовательных школах, продолжал учебу в ЛДС, затем поступил на, вскоре приказавший долго жить, заочный сектор ЛДА, при этом нес диаконскую череду в соборе). Проявлялось выгорание в сильном нервном напряжении и душевных смущениях. Три дня в Пюхтицах осенью 1992 года перед рукоположением во священника — и симптомы выгорания испарились.

Однако через три года история повторилась и на этот раз чуть было не обернулась для меня катастрофой. На первом приходе я прослужил всего несколько месяцев: с моим сколиозом еженедельные шестичасовые поездки в субботу и еще более продолжительные обратно в воскресенье оказались физически невозможными, а перебираться жить по месту служения духовник не благословил, лаконично сказав: "Вы не для этого прихода и этот приход не для вас". Поэтому, после очередного обострения радикулита, я попросился на новообразованный в Маарду (пригород Таллинна) приход, где храм только начинал строиться.

Непосредственно строительством занимался староста, я только старался, по возможности, держать процесс под контролем, что получалось, к сожалению, далеко не всегда. Все силы были отданы формированию прихода: открытие церковной лавки, куда я на своем горбу, постоянно рискуя быть высаженным таможенниками из поезда, привозил книги из Москвы и Санкт-Петербурга, требы по домам, общение на кухнях — все это мало-помалу собирало людей, неравнодушных к вере.

В первый же год при местной средней школе был открыт православный филиал, который официально числился как "церковно-приходские классы". Я был заведующим этой подструктурой, располагавшейся на автономной территории: руководил всей учебно-хозяйственной деятельностью, духовно окормлял учащихся, набирал педагогов и занимался их воцерковлением, преподавал Закон Божий, общался с родителями. Одновременно мне пришлось впрячься в интенсивную работу в связи с тем, что государство в августе 1993 г. зарегистрировало под нашим юридическим наименованием раскольническую структуру, цинично предложив нам регистрироваться или в ее составе, или как новообразованная зарубежная епархия РПЦ.

Мы жестоко разочаровали и глубоко огорчили госчиновников, сочтя неприемлемыми оба варианта, в результате чего наша Церковь по февраль 2002 г. пребывала в состоянии глубокого поражения в правах. Бессонные ночи, составление документов, написание статей, докладов и т. п. И никаких выходных. Разве что во время отпуска появлялись иногда несколько выходных кряду, но не более, потому что летом в школе — ремонт, подготовка к очередному учебному году, набор новых учеников и педагогов (кто "плавал" — меня поймет).

А в остальное время попытки устроить себе выходной на неделе — дохлый номер: все рассчитаешь, распределишь, и тут звонок: сорок дней у кого-то и надо бы панихиду послужить… День разорван. Ну, а одно дело, так сразу образуется другое, и всё, планы отдохнуть рухнули. А как откажешь?!

"Паралич воли"

В итоге сам не заметил, в какой момент начал внутренне расползаться по швам. Зимой 1995 г. я дошел до такого состояния, которое мой духовный отец назвал "параличом воли". Надеюсь, что никому не будет в соблазн: я не молился. Нет, в храме, конечно, молился. Я шел и исполнял свой долг, не напоказ, искренне, с благоговением к святыне, я даже молился на ходу в течение дня, но я никак не мог себя заставить читать правило.

Постепенно дошло до того, что уже не то, что правило, я перекреститься не мог перед сном, просто валился обессиленный и отключался. И дело было не в переутомлении (ну, перекреститься-то ни времени, ни сил особых не надо). Я отдавал себе отчет, что духовно болен. Однако из понимания своего духовного нездоровья отнюдь не следовали логичные выводы о необходимости принимать решительные меры по преодолению опасного состояния (вернее, следовали, но как-то уж очень "теоретически").

Напротив, месяцами у меня все прочнее складывалось чувство, что я ошибся, взяв на себя непосильный крест (это не только со священством было связано), что лучше признать свое поражение и пойти другим путем, "попроще". Дома уже давно установилась тягостная обстановка, в основном, из-за того, что я, приходя вечером, с порога начинал рявкать, видя какой-либо беспорядок, и т. п.

Какой я пастырь, какой отец, какой муж?.. Было невыносимо сознавать, что я недостойно прохожу поприще пастырского служения, что лишь оскверняю святыню сана, продолжая священнодействовать в таком состоянии. Помыслы о радикальном изменении жизни обретали все более устойчивые позиции в моей душе. Я догадывался (не то, чтобы ясно понимал, а именно догадывался), что помыслы эти — бесовские, понимая, что еще немного, и я уступлю им. В связи с этим я очень боялся наступления Великого поста, потому что по опыту знал: в этот период искушения обостряются; если пост еще не наступил, а меня уже так плющит и колбасит, что будет, когда он начнется?!!

И вот — Великий понедельник. Служба назначена. Шесть утра. Скоро за мной должен заехать староста (по будням я сам добирался до пригорода на экспрессе, а по выходным с транспортом была напряженка: полчаса пешком до трассы, интервал между автобусами тоже полчаса, а если сломается какой-нибудь, то и час на морозе да на ветру можно прождать, поэтому, когда у прихода появился автомобиль, я попросил старосту с утра заезжать за мной, благо, расстояние по прямой было всего 13 км). По идее, я давно уже должен был встать… И вот, принимаю решение: не встану и никуда не поеду. Все!.. И продолжаю лежать, преисполненный решимости "прекратить эту раздвоенную жизнь".

Тут вдруг предстают моему воображению лица. Мои прихожане. Те, кто мне доверяет, кто меня любит и нуждается во мне. "Они-то чем виноваты? Я же предаю их… Получается, они за меня заступались, опровергали клевету, а я их брошу? Они такого с моей стороны не заслужили". Усилие, рывок!.. В общем, к моменту, когда староста приехал, я уже встал и, пусть без особого энтузиазма, но собрался.

Исцеление

А дальше все было очень интересно. Чем хороши великопостные службы? Они очень… долгие. Даже, если в пределах разумного сокращать, утреня, часы, вечерня в совокупности длятся около пяти часов. И вот, стоишь ты у престола, стоишь, стоишь, и ведь не просто как истукан стоишь, не просто "вычитываешь" положенное — молишься… час, другой, третий, а благодать тебя облучает, отогревает, и словно пленка с тебя сползает, растворяется и лопается, шелушится, отходит, а из-под пленки раскрываются поры души: душа дышит…

Словом, где-то во второй половине службы я, вспоминая свои недавние мысли, состояние души, всю представлявшуюся мне стройную картину жизни, теперь ясно понимал, что это было диавольское наваждение, формировавшееся долго, последовательно и тонко.

Вечером — чтение Великого канона прп. Андрея Критского. Как бы успевшая чуть-чуть восстановиться за день "пленка" еще основательней сползла. Возвращаюсь домой. Сажусь за стол. Напротив матушка сидит и смотрит на меня с нескрываемым удивлением. На мой вопрос, что бы означал сей взгляд, она отвечает вопросом: "Что с тобой случилось?" — "А что?" — "Ты не ругаешься, ничего тебя не раздражает, не кричишь… что случилось?" Объяснил.

Вот так Господь исцелил меня от пастырского выгорания. Не скажу, что дальнейшее мое служение было беспроблемным, отнюдь. Жизненные ситуации, в том числе и непосредственно связанные с пастырством, бывали намного сложнее и порой трагичны, но говорить о пастырском выгорании уже не было оснований.

Однако я хорошо запомнил, что оно из себя представляет, и как "доходят до жизни такой", как священник в этом состоянии мыслит и чувствует. Насколько это страшно, полноценно осознаешь лишь потом, когда оно остается позади. Если остается.

Я рассказал свою историю (возможны другие варианты, этот не единственный, но достаточно показательный в качестве "информации к размышлению"), чтобы создать хотя бы приблизительное представление о том, насколько тяжело священнику, страдающему пастырским выгоранием, адекватно оценить ситуацию и выкарабкаться из этого состояния, и насколько остро он нуждается в понимании, чуткости и деликатной поддержке, а также в возможности полноценно участвовать в богослужебной жизни.

"Запрет — это ад"

Однако "пастырское выгорание" побуждает священника к таким действиям, которые могут сильно и, что немаловажно, обоснованно рассердить правящего архиерея. А это чревато запрещением в священнослужении. Какое уж тут "полноценное участие"?.. Но без хотя бы периодического сослужения болезненное состояние "выгоревшего" пастыря может только усугубиться.

Вообще, стоит отметить, что состояние запрещения в священнослужении достойно серьезного социально-психологического исследования. Специфика его в том, что, во-первых, это особое кризисное состояние как в духовном, так и в психологическом аспектах, не говоря уже о социальном и материальном, а во-вторых, в том, что оно по личному опыту знакомо очень ограниченному кругу лиц, и, как правило, совершенно незнакомо тем, кто налагает это взыскание — правящим архиереям. Лично мне неизвестно, чтобы кто-либо из архиереев Русской Православной Церкви побывал в запрете в период, предшествовавший архипастырскому служению.

Довольно сложно, согласитесь, адекватно применять ту меру дисциплинарного воздействия, которую не испытал на себе. А применять необходимо. Я не к тому, чтобы всех, кто "доброго дела желает" (1 Тим. 3; 1), проводить через искус запрещения в священнослужении (чистоты ради эксперимента не уведомляя, что это понарошку), но вот организовать вышеупомянутое исследование, а затем издать сборник наиболее показательных интервью священнослужителей, прошедших через запрет, видимо, стоит.

Ну, а пока ничего подобного не издано, позволю себе пару слов на тему данного феномена, специфика которого состоит в том, что его ощутимость обратно пропорциональна степени уклонения пастыря от истинного пути. Кто не любит богослужение, равнодушно исполняет пастырские обязанности, "наемнически" относится к прихожанам, кто служит "не ради Иисуса, а ради хлеба куса" — тот, оказавшись в запрете, опечалится разве что из-за лишения источника средств к существованию и социального статуса.

В отношении такого священнослужителя запрет — исключительно дисциплинарное, а не воспитательное воздействие, способ "власть употребить, дабы зло пресечь" и удалить соблазн из церковной среды.

Иное дело — когда клирик по немощи впал во что-то несовместимое со священнослужением. Тогда временный запрет может оказаться средством отрезвления (порой во всех смыслах) и переосмысления своей жизни, переоценки ценностей. И то надо смотреть индивидуально: не сломает ли его запрет окончательно? Может, уместней временно почислить за штат, предоставляя возможность сослужения, когда он, что называется, "в порядке"?

Не говоря уже о такой страшной (своей неотменяемостью) мере наказания, как лишение сана (в этом плане показателен пример одного из клириков Воронежской епархии, лишенного сана епархиальным судом: Общецерковный суд заменил данную меру дисциплинарного воздействия на временное запрещение в священнослужении, а затем досрочно отменил и это наказание, ввиду явных плодов покаяния).

И совсем особый случай, когда в запрете оказывается священник, любящий служить, для кого пастырство (и богослужебном аспекте, и в духовно-попечительском, и в учительном) — неотъемлемая часть, можно сказать, форма жизни. В этом случае последствия запрещения в священнослужении могут быть катастрофичными. Я достаточно хорошо знаю священника, который, получив указ о своем запрете, вскоре попал в психбольницу, откуда вышел уже с инвалидностью. "Отче, запрет — это ад!" — делился он страшным опытом. Запрет вскоре был снят. Инвалидность осталась.

Оказавшись в запрете, да еще с перспективой остаться в нем навсегда (а то и вовсе лишиться сана), свихнуться — легче легкого. В какой-то степени это похоже на то, как если бы скрипачу, который десятилетиями ни дня не проводил без музыки, связали за спиной руки и положили перед ним его скрипку… Инструмент — вот он, а играть на нем он не может даже наедине с собой! И самое страшное, что он понимает: так будет и завтра, и послезавтра, и через неделю, месяц, возможно, год, а может, и всегда…

Если ты годами служил, то на уровне условных рефлексов и моторной памяти в определенные моменты богослужения у тебя возникает импульс приложиться к престолу, протянуть руку за кадилом, открыть Царские врата, дать возглас… Ты приходишь в себя и спохватываешься, осекаешься, а по сердцу — как кнутом! И так по нескольку раз за службу. В результате возникает нездоровое состояние, которое в психологии называется фрустрацией, а психозащитные механизмы могут сработать так, что в запрещенном священнике заблокируется желание служить. Есть риск, что со временем он "перегорит", отвыкнет.

Это я еще опускаю разнообразные варианты неформального усугубления положения: опала — великое искусство, в умелых руках становящееся инструментом изощренной садистской манипуляции коллективным сознанием! Выстоять, не сойти с ума, не впасть в отчаяние, не охладеть окончательно к пастырскому служению — для этого надо быть весьма крепким духовно даже при любящих и понимающих близких людях. А если такой поддержки не хватает?.. А если поддержка есть, но священник "выгорел"?

Доброе — не в счет?

Слава Богу, что мне пришлось испытать на себе ужас запрета, когда проблема выгорания была далеко позади. И то, если не сломался, то лишь милостью Божией да благодаря поддержке добрых людей. Я не представляю, что со мной могло бы случиться, если бы тогда, в 1995 г., Господь не вывел меня из состояния пастырского выгорания, и я чего-нибудь начудил бы. Подвести меня формально-канонически под запрет за самовольное оставление вверенного прихода тогда было бы просто. И я бы погиб.

Понимая это, становится ужасно жалко тех пастырей, которые, вследствие каких-то своих действий, закономерно вытекающих из состояния "выгорания", оказываются сданными в утиль, будучи на длительный срок запрещены с священнослужении. Жалко и обидно.

Обидно, потому что горел же ради Бога и Церкви, ради дела Божиего. Ну, не рассчитал соотношение пламени с елеем в светильнике, и что теперь, пристрелить его за это как загнанную лошадь, чтобы не мучился?!!.. А то, что в период своего горения он много доброго сделал и долгое время достойно нес свой крест — это не в счет?

Да, безусловно, пастырь должен о себе думать, что он "раб неключимый, потому что сделал только то, что должен был сделать" (Лк. 17; 10), но это общий принцип, который каждый должен применять к себе и только к себе, и уж никак это не значит, что со стороны руководства к нему должно быть такое же отношение! Думаю, все же не стоит с одинаковыми мерками подходить ко всем нарушителям церковной дисциплины, независимо от их вклада в церковную жизнь. Или надорвался — отвечай за порчу особо ценного церковного имущества, коим являешься ты сам?..

Но можно ли точно рассчитать свои силы, когда, сколько ни делай, а все равно не сделанного и требующего неимоверных и безотлагательных усилий — необозримое пространство? А к тебе обращаются, просят… И чем больше делаешь, чем успешнее, тем больше обращаются: кроме храмовых богослужений, там послужить, с тем поговорить, туда сходить; утром запись на радио, после обеда надо сдать статью, к концу недели — доклад на конференцию; где предел, где тот момент, когда ты имеешь моральное право сказать: "Простите, я устал, мне надо отдохнуть, я ничем не могу вам помочь, обращайтесь к другому (это еще хорошо, если есть в населенном пункте этот „другой"), на все воля Божия!"?

Ага! Один раз позволишь себе отложить на денек причащение страждущего, думая, что он еще не при смерти, а он возьми да и умри к вечеру… После этого, во избежание повторения, будешь нестись на всех парах, как только позовут к тяжело больному. А позовут, по закону подлости, именно тогда, когда ты, наконец, решишь выспаться и денек побыть в покое. И вот так, пых-пых, да и выгорел весь, не заметил сам, как и когда!

И что теперь? Надорвался духовно человек, не тянет наряду со всеми, так его что, обязательно в запрет, чтобы другим неповадно было "шагать не в ногу"?! Наш Патриарх, как это следует из вышеприведенной цитаты, считает иначе. Только, вот, сколько времени должно пройти, чтобы его слова обрели плоть в качестве общепринятой практики?

Протоиерей Игорь Прекуп,

"ПРАВОСЛАВИЕ И МИР", 28 января 2013 г.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-18 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования