Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Мониторинг СМИАрхив публикаций ]
 Распечатать

"ГАЗЕТА": Бартабас: "Сначала Бог создал животных и только потом людей"


В Москву приехал всемирно известный конный театр "Зингаро". В музее-усадьбе "Коломенское" была представлена мировая премьера спектакля "Кони ветра". В постановке помимо лошадей и наездников участвуют тибетские монахи и гуси. Первым печатным изданием, которому руководитель театра Бартабас дал интервью по приезде в Москву, стала ГАЗЕТА. С Бартабасом встретился корреспондент ГАЗЕТЫ Артур Соломонов.

- Господин Бартабас, существует легенда, что в начале восьмидесятых вы появились на фестивале в Авиньоне с лошадью и крысой. Выступление состоялось, был грандиозный успех, и с этого начался театр 'Зингаро'. Правда ли это, и если да, то почему именно такой подбор 'актеров' и что это было за представление?

- Все было немного сложнее. До того как появился театр 'Зингаро', я работал в цирке. Там действительно были дрессированные крысы, но дрессировал их не я. Я появлялся с лошадью и с орлом. А начинал я с уличного театра. Я должен был не только хорошо сделать свою работу, но суметь остановить прохожих. И сделать так, чтобы мне заплатили за то, что я показываю. Нужно было, с одной стороны, работать без поблажек к себе, с другой - непременно придумывать нечто такое, что задержит прохожих.

- Под Парижем ваша труппа живет 'табором'. Вы существуете по законам коммуны?

- Я бы не стал употреблять таких слов, как 'табор' или 'коммуна'. Мы действительно живем вместе. Но я бы назвал это, скорее, деревня. Каждый живет в своем фургончике. В моей труппе сорок пять человек. У каждого - своя семья. Быт каждого организован совершенно отдельно. Я никогда не стремился, чтобы все это было пронизано единым духом: чтобы мы вместе ели, вместе что-то праздновали. Я хочу, чтобы каждый проживал свою жизнь, каждый брал за свою жизнь ответственность сам.

Я не могу быть ответственным за выбор каждого. Почему он здесь? Причины у каждого свои. Один - потому что обожает лошадей, другой - потому что любит театр. Каждый обдумывает пребывание здесь по-своему.

Объединяет нас одно - общая энергия и общая страсть. Вот это я бы хотел сохранить. Разумеется, что у каждого человека эта энергия преображается во что-то свое, личное. Но важно, чтобы вектор был один.

Я - не гуру. Я никогда не устраиваю общих собраний, когда я всем объявляю что-то или учу, что нужно делать так-то и не делать так-то. Думаю, это совершенно не нужно. Нужно ждать и создавать условия, чтобы индивидуальность каждого раскрылась. Каждый ищет себя в спектакле совершенно по-разному. Один предпочитает, чтобы я все время обращал на него внимание, следил за ним. Другой работает где-то в своем уголочке - и это хорошо. Это его манера, и нужно дать ему возможность получить то, что необходимо для его развития.

Моя труппа особая: люди и лошади. Я не могу распределить роли, сказать: 'Ты делаешь то, а ты - это'. Все происходит в процессе репетиций, который абсолютно непредсказуем.

Я вообще считаю, что вечный спор между театром эксперимента и театром популярным - ложный. Думаю, если постановщик хорошо сделал свою работу, это дойдет до всех. Каждый найдет в этом что-то для себя. Если публике скучно, если зритель, выходя из зала, строит всякие мины и выражает свое 'фи' - я должен винить себя.

- Когда у публики возникает некоторое отторжение вашего спектакля - как вы поступаете? Отказываетесь от него или начинаете что-то кардинально менять?

- С 'Зингаро' такого не случалось. Если бы это произошло, нашего театра уже бы не было. Ведь мы существуем только благодаря нашей публике. Разумеется, некоторые вещи я после первых показов меняю. Я очень внимательно отношусь к восприятию публики: что-то делаю короче, что-то длиннее, меняю какие-то фрагменты.

- После мировой премьеры 'Коней ветра' вы как-то будете менять спектакль исходя из реакции публики?

- Да, безусловно, какие-то сцены я сокращу. Сначала я задумывал 'Кони ветра' как двухчасовой спектакль. Он получился где-то час пятьдесят, но я буду сокращать еще. Думаю, он будет длиться час сорок пять. Что интересно, все мои спектакли, совершенно разные, в итоге приходили к той же самой длительности - час сорок пять.

Вообще, если говорить о зрителях, публика 'Зингаро' - совершенно особая. Она очень широкая. Здесь есть люди, которые говорят: 'Я вообще в театр не хожу. Единственный театр, куда меня тянет, - 'Зингаро'. Есть и завзятые театралы. Есть специалисты театра, есть интеллектуалы. Например, в спектакле 'Кони ветра' специалисты по буддизму найдут для себя нечто очень важное, смогут воспринять все послания. А те, кто никогда ничего не слышал о буддизме, тоже найдут для себя нечто любопытное, смогут сконструировать из того, что я показываю, свой сюжет, вычитать свои смыслы. По крайней мере, я надеюсь на это.

- Насколько при постановке 'Коней ветра' вы опирались на мистерии, которые разыгрывают тибетские монахи?

- Я очень много изучал все, что касается религии и культуры Тибета. Над этим проектом я думал по крайней мере в течение двух лет. А потом, когда я набрался впечатлений, я постарался все это забыть. И начать с пустоты.

Это был мой вызов. Я попытался возвратить театр к истокам - к ритуалу. От исполнителя и от зрителя мне необходимо добиться одного: они должны пережить религиозное, мистическое состояние.

- Не было для вас противоречия в том, что вы вводите религиозные элементы в светское представление?

- То, что монахи соглашаются участвовать в спектакле, уже говорит о том, что в этом случае границы между светским и религиозным действом размываются.

- Для тибетских монахов это - религиозная миссия. В чем она заключается?

- Безусловно, это религиозная миссия. Это же монахи! Далай-лама дал благословение на эти представления. Почему на уровне их высших властей и от самих монахов я получил согласие? Думаю, потому, что они поняли, что мой проект открывает возможность не только для религии, но и для тибетской культуры в целом (как вы знаете, Тибет находится в очень трудной политической ситуации) заявить о себе и таким образом себя сохранить.

Я всегда интересовался ритуалом. Меня очень притягивает Восток. В обращении к ритуалу мне хотелось идти все дальше и дальше. Что облегчало мою задачу? То, что на Востоке жизнь церковная и светская не так четко разделены. На Востоке ежедневная жизнь пронизана религией, а жизнь монахов резко не отделена от повседневности. Это все так смешано: на улице, в домах, в любом уголке, куда бы вы ни пришли. И это мне облегчало преодоление того противоречия, о котором вы говорите.

- Судя по тому, что вы говорите, и тому, что я видел, не случайно театр Гротовского был первым, кто пригласил вас на гастроли.

- Наверное, да. Помимо Гротовского я бы сделал еще одну ссылку: это Антонен Арто и его театр. Поиск, который ввел Арто, для того времени был утопическим. Но он тоже обращался к древним истокам театра, к ритуалу. И он тоже обращался к искусству и религиям Востока.

- Как вы относитесь к драматическому театру?

- Меня увлекает обычно, когда я не могу разобраться, как режиссер это сделал. Когда я не знаю, куда меня приведут. Мне кажется, роль режиссера стала чересчур велика. Бывает, что пишут на афише маленькими буквами имя Шекспира. И большими - имя режиссера. Порой мне это кажется извращением.

- Но вы же тоже вольно обращаетесь с материалом?

- Я начинаю с пустоты. И мне в театре интересен не замечательно поставленный классический текст, а ситуация, когда режиссеры полностью начинают с нуля. Мне нравятся и Пина Бауш, и Питер Брук - я имею в виду те его спектакли, которые не опираются на текст. Ведь сегодня и меньше читают, и меньше пишут. Появились новые формы - аудиовизуального воздействия. Поэтому новый, внесловесный театральный язык мне кажется чрезвычайно важным.

- Но, как бы свободно вы ни обращались с материалом, как бы ни доверяли интуиции, все равно - есть тема, которая ограничивает выбор средств? Например, ваш спектакль 'Кони ветра', на мой взгляд, о взаимоотношениях человека и времени. В самых разных аспектах.

- Да, он и об этом тоже. Еще я пытался размышлять о жизни после смерти, о переходах из жизни в смерть. Ведь к концу спектакля мое присутствие на сцене все менее ощутимо: сначала я очень 'здесь', потом все меньше и после - исчезновение. Я думал о реинкарнации.

Самое важное, что хотелось сказать, - то, что животные и люди, согласно буддизму, - существа одинаковые. Для нас, европейцев, животные - лишь способ себя прокормить и одеть. В буддизме мир людей и мир животных существуют на одном уровне. Человек может стать животным в следующей жизни.

- Вы в связи с этим не думали, кем были в прошлой жизни?

- Мировые религии, при всем моем уважении к ним, кажутся мне созданием человека. Это - способ спасения. Просто у буддизма он такой, и он мне близок.

Лошадь - или любое другое животное -не знает, что ее ждет. А человек знает, что умрет, и должен решать эту проблему. И как в буддизме нет разрыва между смертью и жизнью, так нет и разрыва между людьми и животными, и, я думаю, это связано.

Допустим, что некий Бог все создал. Но ведь сначала он создал животных, а потом - людей! Человек - это нувориш, или, если хотите, новый русский, который появился, когда все уже было готово. И поэтому у лошади (и у любого другого животного) больше преимуществ: она ближе к началу жизни.

Иногда, когда смотришь в глаза лошади и читаешь в них смирение, чувство того, что как все есть, так и быть должно, вся твоя суета, беготня кажется такой нелепой. В глазах лошади ты читаешь, что все это совсем не важно. Совсем.

Единственное, что мы можем сделать, - наладить связь между собой и животным. И попытаться сделать так, чтобы лошади и тебе стало лучше. Постоянный контакт с лошадьми очень важен для меня.

- В вашем театре многие лошади носят имена знаменитостей. Как вы даете им имена - по характеру, по внешнему сходству?

- Это очень по-разному бывает. Когда лошадь прибывает в труппу, она обычно уже имеет имя. Но мы, конечно, это имя отбрасываем и смотрим, как лошадь себя ведет. Иногда мы находим имя сразу, а иногда приходится ждать довольно долго, пока лошадь проявит себя. Для участия в спектакле 'Кони ветра' прибыли лошади из Аргентины. И, поскольку они прибыли вместе, их нужно было чем-то объединить. И мы решили их объединить именами греческих богов.

- Расскажите, пожалуйста, о Зингаро - вашем коне, в честь которого назван театр.

- Это память труппы, это жизнь труппы. Из двадцати лет существования труппы он пробыл в ней семнадцать лет. Мы взяли его, когда он был совсем молодым, а умер он в семнадцать лет. В отношениях с лошадью очень важно то время, которое ты провел вместе с лошадью. Что она тебе дала? Что ты дал ей?

То, что мы работаем с лошадьми, делает наш театр открытым для всех. Ведь лошадь - это не просто дрессированное животное, не просто элемент нашего спектакля, а нечто, что может отослать человека к дальним своим корням. Это нас приводит к осмыслению каких-то очень важных вещей в жизни. Поверьте - лошади в этом очень помогают.

26 мая 2003 г.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования