Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Мониторинг СМИАрхив публикаций ]
 Распечатать

"ПРАВОСЛАВИЕ И МИР": Протодиакон Андрей Кураев: Мои девяностые. Бывший референт Патриарха Алексия (Ридигера) вспоминает


У протодиакона Андрея Кураева не бывает простых историй. "Снежная королева" или "Гарри Поттер", Великий пост или Лев Толстой, догматы или каноны, благословение Патриархом призывников - в его рассказе обязательно возникнет: "На самом деле", "если обратиться к рукописи IV века", "так вот, дело в том, что" – и за обыденной линией повествования возникнет вдруг вертикальный контекст. И не один.

На кухне у отца протодиакона шумят семинаристы – что-то обсуждают, и так оживленно, что, кажется сорвется интервью – не будет слышно ни слова. Пробираемся мимо книжных стопок в дальнюю комнату.

Какие они были – 90-е – если смотреть вглубь?

- Отец Андрей, в 90-е годы вы стали референтом Святейшего Патриарха Алексия…

- Да, с сентября 90-го года. В июне его избрали, а с сентября я уже работал.

- И вы при знакомстве сказали ему, что не хотите писать….

- Да, это не мой талант. Мне легче говорить.

- В это же время состоялись ваши первые лекции….

- Первые регулярные лекции – это, наверное, МГУ, кафедра церковной журналистики. Был такой проект в 1991-ом году. Но я приношу мои искренние соболезнования моим тогдашним студентам, потому ни знаний, ни лекторского умения у меня тогда не было. Так что, по сути, я ставил эксперимент на этих бедных детях. Среди них и Александр Солдатов, и иеромонах Димитрий (Першин). Люди совершенно разных путей.

Это длилось где-то около года. Потом оказалось, что статус этой группы непонятен, и я ушел (и большинство ребят перевёл с собой) в Православный университет, который создавал отец Иоанн (Экономцев).

В то время с ними были связаны очень большие надежды?

- И они, в общем, оправдались. Помимо того же отца Димитрия (Першина) назову, из его однокурсников, скажем, Алексея Фокина – уже восшедшая звезда современной патристики. Или Алексей Ситников, который сейчас работает в аппарате правительства, занимаясь социологией религии, а уже скоро станет доктором философских наук.

- Мой настоятель протоиерей Николай Ситников. Мой ректор отец Иоанн (Экономцев) и мой Патриарх Алексий Второй.

Наши отношения не были идеальными. Но они умели терпеть эту не-идеальность.

Наверно, в современной церковной атмосфере я бы не смог делать того, что я делал в девяностые. Что ж, всему свое время.

С отцом Иоанном (Экономцевым) я познакомился в 1989-м. Он тогда еще был протоиереем Игорем и заместителем председателя отдела внешнецерковных сношений. Я же был студентом в Румынии и получилось, что о. Игорь стал моим непосредственным куратором. И вот в дни моих московских каникул ко мне поступило какое-то предложение для прессы. Я спросил о. Игоря, стоит ли откликаться… И в ответ услышал: "Не торопись. Твое время еще придет…"

Сегодня я очень благодарен за этот совет и о. Иоанну Экономцеву, и тогдашнему ректору Академии архиеп. Александру: они не давали мне броситься в суматоху слишком ранней "активности" (преподавательской или журналистской), и тем самым давали мне годы для накопления знаний и опыта церковной жизни, и для спокойной учебы…

А мой настоятель – отец Николай Ситников – позволял мне просто отдыхать душой на службе. С ним я был не "тем самым Кураевым". А самым обычным диаконом.

А в целом 90-е годы для церковной жизни были очень необычны.

Было время, когда Патриарху Алексию Второму было интересно осваивать совершенно новый стиль жизни и управления Церковью. И с ним было интересно. Было какое-то ощущение рассвета-в-16-лет. Ночь позади. Все открыто. Рассвет на Москва-реке, а я иду, шагаю по Москве.

Потом это ушло. Патриарх Алексий Второй был разным человеком в первом десятилетии своего понтификата, и во втором. Это неизбежно, потому что люди не только взрослеют, но и стареют.

Тогда же, в 90-е, все в новинку было не только для меня, но и в целом для страны, и для самой церкви. И даже для 60-летнего Патриарха это было в новинку. Совершенно новая культура отношений с людьми и обществом. Я просто видел, как для того же Патриарха Алексия было непросто понять, что он теперь – конечная инстанция принимаемых решений. Не Совет по делам религии, не какие-то уполномоченные в ЦК или КГБ, курирующие церковь, а именно он. И над ним нет цензора. Что то, что он скажет, и будет беспримесным голосом церкви.

С другой стороны, я видел, что ему было тяжело привыкнуть к тому, что его слова стали слышны далеко, и у них теперь долгое эхо.

Хороший церковный политик, архиерей советской эпохи – это человек, который умеет выйти из конкретной, сиюминутной ситуации. Вот трудный собеседник: католический кардинал, гражданский журналист, уполномоченный по делам религии, священник, которого надо уволить по каким-то обстоятельствам. И для епископа важно выйти из ситуации данной минуты с минимальными потерями и переживаниями. Это выход облегчало убеждение в том, что слова, сказанные в одном кабинете, в одной аудитории, не дойдут до другой.

Поэтому, гостя в Испании, можно было позволить себе говорить самые экуменические вещи в адрес замечательной католической культуры и духовной традиции, а, вернувшись к себе, куда-нибудь, в Красноярск, громить католиков. И было понятно, что испанцы никогда не узнают о том, что ты сказал в Красноярском кафедральном соборе, а красноярская паства не узнает, как глубоко ты целовался с кардиналом в Мадриде.

И вдруг пришла эпоха факсов, потом интернета, перекачивание информации из страны в страну. Это стало шоком, а порой и скандалом – например, пресловутая речь Патриарха перед раввинами США. Тогда главный вопрос в коридорах Патриархии звучал так: "Как об этом узнали в Москве? Кто передал речь сюда? Как посмели московские газеты опубликовать речь Патриарха в Америке без согласования с патриархией?".

- А в чём была скандальность?

- Если выносить этот текст на суд серьёзной богословской комиссии, то там не будет никакого криминала. Большая часть речи – это коллаж цитат из церковно-авторитетных людей былых времён. Главная ее черта – это добрая, не-конфронтационная интонация. Но сейчас, перечитывая ее, я могу сказать, что по меркам американской "политкорректности" даже эта речь все равно может быть охарактеризована как антисемитская. Ведь в ней христиане предстают как наследники того пророческого наследия, которое иудеи считают исключительно своим…

Проблема этой речи была и в том, что в ней слов "иудеи", "иудаизм" употреблялось без определений и уточнений. Если под этим словом понимать религию Моисея и пророков – то православный человек не увидит в высоких словах Патриарха об иудаизме ничего странного. Но можно ли считать ту религию, которая сама сейчас называет иудаизмом, тождественной религии пророков? Этот вопрос в речи Патриарха не ставился. По умолчанию можно было предположить, что это тождество проводится. Но в любом случае такое домысливание есть именно домысливание слушателя, а не кредо выступающего.

Было нетрудно предвидеть, что отождествление двух еврейских религий (религии пророков и пост-новозаветного иудаизма) вызовет несогласие у многих православных людей. Поэтому еще перед поездкой я просил Патриарха Алексия или поменять эту речь, или воздержаться от неё. Но тогда в патриархии сочли, что добрая реакция раввинов на такую речь гарантированна, а в России про нее никто не узнает, и поэтому про домашнюю реакцию можно и не думать… Не было еще понимания того, что для информации не существует океанов, и что сказанное в одном месте будет услышано в другом.

Повторюсь: тогда очень многое было внове. Это было время реализации кантовского морального императива, который в одной из формулировок гласит: "Действуй так, как если бы максима твоей воли стала бы правилом для всей вселенной". То есть история вселенной начинается с этой секунды, ничто не давит на тебя и не понуждает сделать именно такой выбор. Но именно то, что ты сделаешь сейчас – это будет архетипом. Такие архетипы создавались и для церковно-общественной жизни, и для государственной.

- Например?

- Сегодня стало традицией напутствие священника призывникам. Но началось все с почти случайного эпизода.

Одного из моих крестников призвали в армию. Служил он в танковой дивизии в Горьком (Нижнем Новгороде). В августе 91-го, незадолго до путча, обретенные мощи Серафима Саровского из Петербурга в переносили в Дивеево. Через Нижний Новгород.

Я никогда в Горьком до того не был. Единственное, что меня личностно связывало с этим городом – это Юрины письма из горьковской воинской части… Поэтому моей главной частной задачей на время пребывания в Горьком стало – найти крестника и как-то его поддержать.

Сложность была не в организации встречи, а в ее возможных последствиях для советского солдата.

Мой опыт показывал, что у советских комиссаров было точное чутьё на церковников. Даже если бы я пришел в мирской одежде, все равно замполиты напряглись бы. Кроме того, Юра предупредил меня, что до принятия им присяги его не выпустят из части (это правило было принято для профилактики побегов: если убежит не-присягнувший, то его нельзя будет привлечь к военно-судебной ответственности. А наше государство милосердно – уж если мочить, так мочить. Своих детей).

И тогда я вспомнил слова Честертона: "Где лучше всего спрятать сухой лист? В осеннем лесу". Я решил, что раз я не могу спрятать свою рясу, то пусть вокруг меня будет много ряс. И придумал следующую интригу.

Я убежал с патриаршего всенощного бдения и поехал в дивизию. На КПП меня остановили солдаты и офицер. Я говорю:

- Я к командиру дивизии.

- По какому вопросу?

- А вы что, не слышали, что Патриарх в городе?

- Слышали, и что такое?

- Это я командиру скажу.

Меня провели в штаб к командиру. А как к нам относиться, тогда ещё не было понятно. Мы не то сбежавшие зеки, не то новые члены политбюро. Поэтому я говорю максимально казенным голосом:

- Вы в курсе, что Патриарх в городе?

- Да, в курсе.

- А мы осведомлены, что завтра у вас новобранцы принимают присягу.

- И что?

- Патриарх, в рамках патриотического воспитания молодёжи, хотел бы благословить новобранцев.

- Это интересная идея. А как это сделать?

- Сейчас Патриарх в таком-то храме – поезжайте к нему, к концу всенощного бдения, и там это обсудите.

Пока они согласовывают это со штабом округа, я еду в собор и говорю Патриарху: "Ваше Святейшество! Тут местная танковая дивизия желает завтра видеть Вас на присяге. Нельзя ли подкорректировать программу, потому что такое событие будет впервые, об этом напишет пресса…". Патриарх соглашается. И когда приехали генералы, уже было непонятно, кто кого приглашает, а кто к кому напрашивается.

Патриарх приехал в воинскую часть, Юрка попросил благословения публично, потому что было понятно, что за крестик его уже не будут мочить. "Огонёк" опубликовал об этом репортаж… Либеральная пресса стала строить страшные теории заговоров о сговоре патриархии и красных генералов… А на самом деле вся причина была в том, что мне нужно было встретиться с крестником…

Самое смешное было потом. Патриарх уже уходил, и мне надо было бежать за ним. А что с Юркой делать? Ведь я ни словом не обмолвился с ним, потому что я был с генералами и полковниками – пообщаться с рядовым было невозможно. Тогда я ему говорю: "Ч то ж, пойдём со мной в город". Тут уже нарушаются все уставы – он же после присяги стоит с автоматом, который он должен был сдать под расписку. А я снимаю с его шеи автомат, отдаю его сослуживцу и говорю: "Отнесешь – сдашь". Рядом стоит дежурный генерал по штабу округа:

- Вот, товарищ генерал, надо, чтобы он ещё пообщался с Патриархом, он же его благословил. Но как с увольнительной быть?

- Не успеем оформить.

- Давайте ваш телефон, в случае, если задержите, я вам позвоню

- Да-да, вот мой телефон.

В общем, так и удалось вытащить Юрку оттуда. Погуляли, а поздно вечером он уже был в казарме. Юрка же после армии поступил в семинарию и стал иконописцем.

- А август 91-го? Где вы были?

- Подъем был ранний: надо готовиться к службе. Но в силу моей работы с прессой – и от новостей нельзя отставить. Поэтому уже при выходе из дома я включил телевизор и узнал о перевороте… Тут же звоню Патриарху в Переделкино и говорю: "Ваше Святейшество, тут у нас революция в стране". Сначала он не поверил. Включил радио, потом перезванивает: "Давайте встретимся по дороге".

По дороге из Переделкино в Кремль (где была назначена чуть ли не первая патриаршая служба за советское время) он подхватил меня, и кое-что мы успели обсудить в машине. Одним из итогов этого обсуждения стало решение Патриарха об изменении формы упоминания властей, чтобы не было впечатления, что мы желаем многая лета временному и не вполне законному правительству.

Позднее пресса писала о том, что первая критическая оценка ГКЧП была дана именно Патриархом – в форме его подчеркнутой не-молитвы.

- А каким было ваше восприятие этих событий?

- Я, безусловно, не был на стороне ГКЧП. Было чисто антропологическое отторжение этих восковых кукол, которые сидят на сером фоне и заявляют, что вернут нас в позавчера. Ощущение было тошнотворным.

- Для меня важнее та моя статья, что была опубликована еще накануне расстрела парламента.

У меня получились очень своеобразные отношения с "Российской газетой". Я был автором и в первом ее номере, и в последнем. Уточню: речь идет о "Российской газете", как газете парламента. Причем я написал её первый номер. Не статью в первый номер, а весь первый номер "Российской газеты".

- Как вас туда занесло?

- Так совпало, что их первый номер выходил как раз в те числа июня 91-го, которые пришлись на первую годовщину избрания Алексия Патриархом.

И я написал статью – большую, журнального объёма о том, что Патриарх Алексий успел сделать за год.

Статья называлась: "Патриарх Алексий Второй: пятый советский или пятнадцатый российский". На весь номер была только эта одна статья на нескольких полосах. Ни новостей, ни других текстов в этом выпуске просто не было (потом этот же текст ре-публиковал парижский "Вестник РХД": Пригорин А. Патриарх и политики // Вестник Русского Христианского движения ; № 162-163).

Я помню, как принёс рукопись этой статьи для того, чтобы Святейший её почитал до публикации. Статья была построена блоками. Скажем, "Отношения с государством", "Отношения с демократическим движением", "Отношения с республиканской властью", "Церковь и патриотические движения", и так далее. В каждом из блоков показывалось, как из месяца в месяц менялись акценты в интервью и статьях Святейшего, как одна и та же мысль появлялась в одном выступлении, развивалась и уточнялась в в другом, и так далее.

И вот, Патриарх листает заготовку статьи, потом отрывается от чтения и говорит: "Вы что, заранее это предвидели?".

- А что так удивило Святейшего?

- То, что какую-то мысль можно развивать на протяжении нескольких публикаций в разных изданиях. Для него это было новшеством. Что и понятно: у епископа советской поры не могло быть опыта работы с прессой.

- А почему первый номер так подробно повествовал о Патриархе?

- Отчасти это было связано с тем, что это была газета парламента. Парламент был политически пестрым. Газета же не хотела с первого же номера стать голосом какой-то фракции. Кроме того, им не хотелось с самого начала брать интонацию официоза.

Поэтому возможность сказать просто о Патриархе им понравилась.

А перед самым расстрелом парламента, в 93-м году в этом же издании была еще одна моя статья. Она вышла накануне парламентского расстрела, и, кажется, это был последний номер парламентской "РГ" (сегодня это уже орган правительства). Её название было: "Богородица не велит молиться" (Российская газета (23.09.93). Статья была резко-антиельцинской: "даже без официального распоряжения из Патриархии многие священники уже не молятся о властях и воинстве… Власть, о которой не молится Церковь, – России пользы не принесёт"…

- Отец Андрей, я помню, что одна из первых историй, связанных с вашим приходом в церковь о том, что вы встретились глазами с молодым человеком, выходившим из храма. Вас тогда поразил взор человека, который смотрит не на людей, а на Кого-то другого…

- Я до сих пор встречаю таких семинаристов и боюсь их.

- Боитесь?

- Бывают такие совершенные Божьи создания, которых постороннее вмешательство может только испортить. В таких душах я боюсь оставлять след, поэтому лучше обойти их стороной и пожелать им оставаться такими и впредь.

- А вообще вас ничем нельзя удивить….

- Неправда, это не так. Я знаю, что я очень многого не знаю.

С упомянутым Алёшей Фокиным у меня был памятный случай. Как-то на лекции в Православном университете по ходу дела заговорили про Аристотеля. Я говорю, что у Аристотеля этот термин имеет одно значение, а студенты настаивают, что другое.

Дело в том, что в программе философского факультета МГУ античная философия – это один семестр. Поскольку я считаю это возмутительным, то, став деканом в православном университете, я отвел четыре семестра на изучение античной философии. Причем преподаватели требовали чтение оригинала. И вот мои студенты говорят, что у Аристотеля это слово носит другой смысл. Я поначалу начал с ними спорить, но они, с текстами в руках, доказали, что я не прав. Я был вынужден признать свою ошибку; ребята же по моему лицу поняли, что мне это не очень приятно.

Тогда Алёша меня утешает: "Отец Андрей, не расстраивайтесь так, мы же все понимаем. Вам же негде было получить нормальное образование".

Это была минута моего счастья как декана. Потому что именно ради этого я и участвовал в создании Православного университета. Каждый писатель пишет книгу, которую хотел бы прочитать. Точно также я пробовал создать университет, в котором сам хотел бы учиться. В тот момент я понял, что что-то удалось.

- А люди, которые вам что-то дали в духовной жизни?

- Несомненно, были. И в студенческие годы, и в 90-е годы я старался быть ведомым. Я понимаю радость и свободу послушания. Я чувствую себя хорошо, когда встаю утром и четко понимаю, что я сегодня делаю. А если не я это определяю, то и совсем хорошо.

Я никогда не мыслил себя в числе людей, которые определяют историю церкви, протаптывают новые пути….

И поэтому всегда старался найти священников, к мнению которых надо прислушаться прежде чем высказать свое. В этом смысле я могу с горечью сказать, что за эти годы круг моих (иногда заочных) маяков поредел. Не только за счет кончины некоторых батюшек.

Когда человек входит в церковную жизнь, то поначалу ему кажется, что в Библии есть ответы на все вопросы. А потом оказывается, что это не так.

Также некоторое время неофиту кажется, что есть большая коллективная Библия – творения святых отцов – и там точно есть все ответы. Но и это не так. И не потому, что там чего-то не хватает, а потому, что Господь создал тебя и твою жизненную ситуацию не для того, чтобы ты был просто воспроизводителем какого-то ранее сказанного текста.

Но если с книгами все оказалось сложнее, то хочется хотя бы в жизни обрести какую-то совершенную жизненную воплощенность слова Божья. Найти бы человека (батюшку, архиерея, старца), который мог бы руководить тобой и разрешать все вопросы.

Но время идет, копится осадочек взаимных ошибок и недопониманий. В частности, ты понимаешь, что очень часто то, что скажет тебе твой замечательный духовный собеседник, во многом зависит от того, чем ты его загрузишь. Как ты подашь ему жизненную, богословскую и информационную ситуацию. Значит, надо признать, что часто мы получаем ответы, которые сами же и породили. А потом прикрываем их более святыми именами, чем наши собственные.

Ну, и, наконец, иногда приходится просто разочаровываться в былых авторитетах.

Я опять от разговора о старцах перейду к разговору о молодёжи. Однажды буквально в аэропорту меня застал звонок. Тогда только вышел первый том "Гарри Поттера" и пресса уже шумела. Баптисты возмутились, некоторые католики тоже. А наши православные, хоть и осуждали экуменизм, но баптистское отношение к этой сказке переняли всецело. Церковные газеты пестрели ярлыками "мальчик-колдун", "масонские происки" и так далее.

А я этой книги тогда еще не читал. Своего мнения поэтому у меня не было, а пересказывать чужие рецензии я как-то уже остерегался.

Но вот звонок из серьезного издания: "Что вы думаете о Гарри Поттере"? Я отвечаю: "Сейчас в киоске, в аэропорту, я куплю эту книгу и пока буду лететь, прочитаю, а через три дня вернусь и побеседую". "А нам срочно нужно". Ну, если срочно в номер, даю им телефон одного молодого человека, про которого я думал, что мы вполне единомысленны. Он, в некотором смысле, мой ученик.

Возвращаюсь в Москву, смотрю в новости, и выясняю, что уже идёт скандал, потому что тот замечательный человек, к которому я их переадресовал, тоже не читал книгу, но из его достаточно аккуратной речи журнал взял слова: "Я могу понять людей, которые сжигают эту книгу на церковном дворе". Французская пресса эту реплику перевела, и вот уже по всему миру пошло: "Русская ортодоксальная церковь призывает сжигать сказку Роулинг".

А я-то за время поездки прочитал эту сказку, и понял, что она хорошая. И еще после той истории я понял, что буду обречён на одиночество. Наверное, и на закате своих дней я ни на кого не смогу показать пальцем и сказать: "Вот мой наследник, моё перевоплощение".

беседовали В. Судариков и А. Данилова

"ПРАВОСЛАВИЕ И МИР", 5 декабря 2011 г.


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-19 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования