Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
Мониторинг СМИАрхив публикаций ]
 Распечатать

"СНОБ": Кто против нас? Дмитрий Быков: у Церкви, для которой диалог с обществом сводится к официальным пасторским поездкам, одергиваниям и угрозам, нет будущего


 В сентябре этого года на сайте проекта "Сноб" появилась колонка "Толоконные лбы" – о том, каково современное состояние православия в России. Два месяца спустя наступило время подвести итоги разразившейся полемики и найти ответы на возникшие вопросы

Еще Гилберт Кит Честертон замечал: люди предпочитают говорить о футболе, хотя по-настоящему интересно только о Боге. Но о Боге почему-то нельзя – слишком много табу. Дотабуировались до того, что разговор о главном вообще считается неприличным.

1.

Тема оказалась горячей. Но, снявши голову, о прическе не пекутся: раз я разворошил некое гнездо колонкой "Толоконные лбы", то уходить от дальнейшей дискуссии было бы нечестно. У нас и так уже все новости, за отсутствием политики, иссяканием культуры и разъездом науки, переместились в пресловутый футбол. Странно, что при этом и Бог вдруг оказался табу – точней, он приватизирован. Думать и говорить о нем, оказывается, имеют право не все. Мне об этом напомнили в большинстве негативных (были и позитивные, и даже преобладали) отзывов на колонку. Не имеет права интеллигенция судить о Церкви! Один персонаж, на которого не стоило бы обращать внимания, будь он просто городским сумасшедшим (но он финансовый аналитик, хозяин венчурной компании – жрица, Постум, и общается с деньгами!), высказывается с похвальной юродивой прямотой: "Если ты "интеллигенция" светская, так по церковным делам всегда молчи – хотя бы из вежливости, чтобы не обидеть случайно. Особенно в России, особенно после уничтожения Церкви большевиками". Или еще откровеннее, в "Снобществе": "А критиковать Церковь – дело самой Церкви, и уж никого со стороны – особенно если это специалисты вроде г-на Быкова. Никакие попытки обновления Православия не нужны. Все, что ни делает Церковь, замечательно. У Православия не было никаких пороков". На случай если читателю придет охота иметь дело с этим защитником традиции – его фамилия Громковский, и для защиты своей деловой репутации он сделал, по-моему, все возможное.

Не уточняется, однако, кто является внешним по отношению к Церкви и потому не имеет права судить о ней. Для Бога мертвых нет, не то что внешних, – кто это умудрился выпасть из его юрисдикции? Кажется, внутренними – или своими, или воцерковленными – расплывчато называют тех, кто "живет церковной жизнью", то есть активно участвует в делах прихода? Регулярно исповедуется и причащается? Но в Евангелии об этом ничего не сказано, и само понятие внешних там отсутствует. Только ли священнослужители имеют право судить о положении дел в Церкви и о ее роли в обществе? Но тогда почему сами эти священнослужители берутся судить обо всем, от механизмов передачи власти до насилия над младшими? (Впрочем, в тандемном исполнении между этими темами в самом деле есть какое-то сходство.)

Здесь, собственно, и обнаруживается главное противоречие современной политики и риторики РПЦ – противоречие, которого ее наиболее агрессивные адепты, кажется, не сознают, иначе с чего бы так подставляться? Речь идет о странном сочетании агрессии с аутизмом, или, вернее, экспансии с эзотерикой: оба слова начинаются на "э" – э, сказали мы с Петром Иванычем! – но этим сходство исчерпывается. Когда речь идет о том, чтобы отстоять христианские добродетели, встать на защиту невинно оклеветанных или просто напомнить о "милости к падшим", Церковь предпочитает в государственные дела не вторгаться и всячески подчеркивает свою изолированность, смиренную самоустраненность от них. Когда происходит передача власти, Церковь считает своим долгом заявить устами Всеволода Чаплина [1] (chapelain Chaplin, sorry for pun), что никогда и нигде еще передача власти не совершалась с таким добротолюбием и мирностью. Давеча на культурном конгрессе в Баку, на дискуссии о месте традиции в постмодернистском мире, выступало много народу, в том числе приглашенный из Москвы православный священнослужитель. Угадайте, кто – единственный из выступающих! – сослался на чудесную, глубокую речь азербайджанского президента Ильхама Алиева. Откуда это начальстволюбие, это непременное, органическое чинопочитание?! Разумеется, Церковь не ответчица за одного начальстволюбивого попа, и даже за Всеволода Чаплина, но хоть кто-то из церковных публицистов или спикеров, ляпнувших очевидную глупость или бестактность, мог быть за это время если не наказан, то хоть деликатно осажен? Так ведь нет! – осаживают только тех, кто прославился в качестве яркого публициста и успешного катехизатора, за высказывания типа "Россия так и осталась языческой страной" (не хочу называть имен, чтобы не усугубить неприятности, причиненные этим людям).

На Украине церковные иерархи вступились за арестованную Юлию Тимошенко, выражали даже готовность взять ее на поруки; где в России голос хоть одного православного священника, который бы гласно, публично высказался о резонансном процессе и предложил смягчить участь обвиняемых? Не о Ходорковском речь, хотя поведение судей и обвинителей в этом процессе бесконечно далеко от христианских идеалов; но вот умер в тюрьме от сердечного приступа директор школы, арестованный до суда по недоказанному обвинению. Церковь молчит, ибо ее задача – стяжание Духа Святого и Царства Божия, а сама жизнь верующего предстает чередой постов, исполнения молитвенных правил, чтения святоотеческой литературы, регулярного участия в богослужениях, послушания, исповеди и причащения. Но почему тогда надо заботиться о православном дресс-коде, православных клубах или гвардии скинов, заточенных под наведение порядка? Это какое отношение имеет к аскезе и молитвенным практикам, объяснит ли мне кто-нибудь? И не надо ссылаться на мистическую природу Церкви – я спрашиваю не о таинствах, а о вещах вполне рациональных: почему активная борьба за церковную собственность и за "нравственную цензуру" в СМИ сопровождается таким горячим, принципиальным неучастием во всех реальных конфликтах, во всех действительно значимых общественных дискуссиях? Последняя попытка Церкви внести гармонию и мир в дела государства датируется октябрем 1993 года – и была крайне неудачной, потому что ничего не получилось; но значит ли это, что так теперь будет всегда? Что Церковь будет создавать фильмы вроде "Византийского урока" о. Тихона (Шевкунова), но громко, демонстративно молчать, когда речь идет о социальных несправедливостях, подавлении свобод, о прямой лжи, наконец?! Что это за удивительная способность совмещать неприятное с бесполезным – то есть воздерживаться от разговоров о насущном и поддерживать самое косное, консервативное, агрессивное? Почему Церковь так озабочена нравственной цензурой на телевидении – неужели ее устраивает в стране все, кроме телевидения?

2.

Разумеется, Церковь не монолитна – левое крыло, правое крыло, – но и тут дискуссия сведена к минимуму: традиции диспута у нас нет с тех самых пор, как нарком просвещения Луначарский дискутировал с митрополитом Введенским. Можно как угодно относиться к обновленчеству, ярким представителем которого был Введенский, или к богостроительству, которым грешил на Капри Луначарский, – но диспуты их, как любая дискуссия, были плодтворны и собирали полные залы. С тех пор традиция публичной полемики прервалась – возможно, дело в недостатке темперамента, а может, в том, что Церковь разочаровалась в самой возможности рациональной аргументации в прямом споре. Кто из современных российских теологов сможет убедительно спорить со светскими учеными – дарвинистами ли, социологами ли? Боюсь, сегодня такой диспут попросту невозможен – и это принципиальная установка, поскольку в Церкви – во всяком случае, в том ее крыле, которое ближе к сегодняшней церковной власти, – господствует такой дремучий антиинтеллектуализм, которого постеснялась бы и средневековая инквизиция. Мы, кажется, слишком дурно думаем об отцах иезуитах – слово это у нас ругательное, и поделом, поскольку иезуитства в нынешнем нарицательном значении там действительно хватало; однако орден Иисуса, при всех своих бесспорных грехах, за которые пришлось извиняться нескольким папам, занимался и просвещением, и наукой, и миссионерством. Да, конечно, и пресловутая accomodativa, то есть относительность морали, разрешение приспосабливать Слово Божие к текущим нуждам и обстоятельствам, – но тут же и великие примеры самодисциплины и самопожертвования. Все было – ненависти к уму и образованию не было. Тем изумительнее по своей наглядности антиинтеллигентская риторика современных православных публицистов. Сергей Худиев, отвечая все на ту же мою колонку, дописался до следующего: "Субкультура прогрессивной русской интеллигенции обладает определенными устойчивыми чертами, и в том, что ее представители говорят о Церкви, или государстве, или культуре, или чем-либо еще, проявляются определенные особенности, которые можно проследить еще с дореволюционной эпохи. Чтобы сделаться любезной в нашей интеллигентской субкультуре, Церковь должна принять ее ценности и установки – а этого она не сделает просто потому, что эти ценности и установки весьма дурны. Принципиальная безответственность, презрение к ближним, хлещущий из каждой строчки снобизм – неслучайно сетевое издание, в котором помещен текст Дмитрия Быкова, так и называется: "Сноб", – это вовсе не добродетели, к которым надо стремиться. Это пороки, от которых надо избавляться. Поэтому Церковь не может и не будет приспосабливаться к запросам ее интеллигентских критиков – как говорил герой советского фильма, "нет уж, лучше вы к нам". Наша интеллигенция нуждается в том же, что и все остальные: в покаянии, в пересмотре своего отношения к жизни, к себе, к Богу и ближним. В принятии своей ответственности перед Богом, ближними и, да, государством. Потому что ничто в обществе и в государстве никогда не улучшалось от того, что некоторая общественная группа долго и неуклонно делала презрительную мину".

Пардон, но неблагодарность никогда не относилась к числу христианских добродетелей. Следовало бы, мне кажется, помнить, что в пресловутые кроваво-большевистские времена веру хранил вовсе не народ-богоносец, вполне себе активно взрывавший храмы и осквернявший иконы (не надо говорить, что это делали одни евреи! не было столько евреев!). Эти ценности веры хранила та самая интеллигенция – частью дворянская, частью неофитская советская; именно эта интеллигенция, либералы-правозащитники (тогда, впрочем, либералы и консерваторы часто действовали сообща), больше всего сделала для защиты преследуемых священников, для памяти о новомучениках, для распространения христианства в безбожной стране. Но презрение к интеллигенции и, соответственно, апология нерассуждающей веры, темноты, простоты давно уже стали непременными чертами отечественной православной публицистики, да и церковного дискурса в целом. "Церковь не интересуется своей рукопожатностью", – добавляет Худиев. Хорошо Худиеву! А вот апостол Павел – несколько более авторитетный христианский автор – интересовался. В Первом послании к Тимофею он прямо пишет о том, какой должен быть епископ, и в числе прочего говорит: "Надлежит ему также иметь доброе свидетельство от внешних, чтобы не впасть в нарекание и сеть диавольскую" (1 Тим. 3, 7).

"Интеллигент приходит в Церковь не учиться, а учить", – припечатал Максим Соколов, обнаруживающий дидактику где угодно, только не в собственных назойливо-учительных суждениях; интеллигенция была союзницей Церкви до того самого времени, когда русское православие в очередной раз получило великий исторический шанс – и, Боже правый, как оно им распорядилось!

3.

Куприн любил цитировать притчу: около ворот Багдада сидит нищий, утверждающий, что если бы он стал халифом, то о-о-о, как бы он распорядился миром! Дошло до халифа. Нищего привели во дворец, усадили на трон и предложили:

– Действуй!

Он в ужасе оглядел окружающую роскошь, запахнул свое рубище и затянул единственное, что умел: "Жители Багдада, подайте кто сколько может!"

Это так и осталось единственным его свершением на троне, поскольку халиф, выслушав арию нищего, сказал:

– Повесить его на городских воротах.

Это весьма предсказуемый финал. Грех нищего не в том, что он захотел в халифы, а в том, что в этом качестве ему нечего было предложить.

Простите за аналогию, но после падения коммунистического режима у РПЦ было множество шансов упрочить свое влияние. Ни одним из них она не воспользовалась. Боюсь, дело тут было именно в интеллектуальной недостаточности, а не в скромности или установке на аскезу. И случилось это как раз тогда, когда от Церкви ожидали решительных шагов или хотя бы самых точных слов; когда ей дали все права и отменили все ограничения. Что мы услышали в это время? Может быть, Церкви удалось стать духовным ориентиром для миллионов, обратить их к Евангелию, донести до страны ту самую истину Христову, которая так долго была под запретом? Были и такие попытки, кто бы спорил, – но куда громче звучали благословения в адрес властей, требования вернуть храмы, а также претензии на нравственную цензуру и проклятия в адрес любого, хотя бы и самого доброжелательного критика. Я уж не говорю о контактах с представителями криминального бизнеса (они из суеверия, а не из веры выступали активными спонсорами церквей, видя в Господе некоего главпахана, верховного, прости, Господи, разводчика), я не говорю о поощрении самого пещерного национализма, о трагикомических освящениях офисов и "мерседесов" и т. д. Опыт католичества, опыт "Солидарности", героическая судьба Ежи Попелюшко (католический священник, был убит в 1984 году сотрудниками Службы безопасности МВД Польши. В 2010 году причислен к лику блаженных. – Прим. ред.) не только никого ничему не научили – напротив, враждебность православия к чужому опыту в это время обострилась как никогда. Внутренний кризис православия стал очевиден, но говорить о нем по-прежнему было немыслимо. Дело не в страхе перед государством – вряд ли кто-то из светских властей установил бы новую цензуру, требуя отзываться о православии исключительно восторженно. Дело в том самом зыбком болоте полуверы, о котором я пытался сказать в "Толоконных лбах". Это не почтение к Церкви, а языческий страх обидеть шамана. Вера в России так и осталась языческой, основанной на мифах и приметах. Церковь ругать нельзя, потому что "а вдруг? а все-таки?". Или ад, или невезение еще при жизни – мало ли что они там набормочут... Может, вслух или даже про себя никто этого не формулирует, но в основе всеобщего пиетета к религии лежит именно этот несформулированный страх. Говорить о Боге и его служителях не нужно, потому что может наказать; размышления о непостижимом – вещь заведомо бесполезная; к тому же формально всегда можно ответить за разжигание религиозной розни. Александр Щипков, маргинальный даже в ультраортодоксальных кругах, попытался найти признаки этого разжигания и в "Толоконных лбах": "Быков позволил себе антиправославные высказывания, находящиеся в явном противоречии как с нормами толерантности, так и с российским законодательством. Не критика церковной жизни, пусть даже необоснованная, не антиклерикализм и не полемика с православием вызывают у нас горькое чувство, а безответственные оскорбления в адрес всего православного сообщества. Речь ведь идет отнюдь не об идейном споре. Наши единоверцы подвергаются публичному оплевыванию даже не за чьи-то личные грехи, а все разом – как носители определенных взглядов – только за то, что стараются жить по Божьим заповедям и, подумать только, ходят в храм.

К сожалению, высказывания господина Быкова содержат все признаки оскорбления по религиозному признаку. Факт публикации этих ксенофобских высказываний на страницах известного издания, да еще с указанием на якобы имеющие место в обществе "антиправославные настроения", превращает их в акт возбуждения религиозной вражды, что формально попадает под действие статьи 282 УК РФ ("Возбуждение ненависти либо вражды, а также унижение достоинства человека либо группы лиц по признакам пола, расы, национальности, языка, происхождения, отношения к религии").

Вряд ли кому-то придет в голову требовать официального расследования. А вот к редакции "Сноба" вопросов гораздо больше".

Это уже прямая угроза. И захоти эти люди найти признаки оскорбления своих тонких чувств в любом тексте – найдут, при обвинительном уклоне российского правосудия это не составит труда. А ведь Щипков – при всей маргинальной радикальности своих воззрений – государственный человек, возглавляет портал "Религия и СМИ" и состоит в государственном совете по религиоведческой экспертизе, в мироновские времена был советником председателя Совета Федерации.

Что же, процитируем – нет, не Толстого, про него они всегда готовы повторить мантру насчет ошибок гения, а другого автора, чьи заслуги в избранной им области вполне сопоставимы с толстовскими. Да и диагнозы, вынесенные им православию, поставлены в то же позднетолстовское время.

"Не православные богословы, а свечегасы православия. Питаясь православием, они съели его и сходили на его опустелое место. Смотря на них, как они веруют в Бога, так и хочется уверовать в черта. Их спокойствие и философское самообладание есть не что иное, как окаменевшее и заделавшееся в монументальные рамки самообожание. Пахнет не только изо рта, но и из сердца".

"Они эксплуатировали все свои права и атрофировали все свои обязанности. Великая истина Христа разменялась на обрядовые мелочи или на художественные пустяки. Верует духовенство в Бога? Оно не понимает этого вопроса, потому что оно служит Богу.

Духовенство всегда учило паству не познавать и любить Бога, а только бояться чертей, которых оно же и расплодило со своими попадьями. Нивелировка русского рыхлого сердца этим жупельным страхом – единственное дело, удавшееся этому тунеядному сословию. Высшая иерархия из Византии, монашеская, насела черной бедой на русскую верующую совесть и доселе пугает ее своей чернотой".

"Русский простолюдин – православный – отбывает свою веру, как церковную повинность, наложенную на него для спасения чьей-то души, только не его собственной, которую спасать он не научился, да и не желает: "Как ни молись, а все чертям достанется". Это все его богословие. Евангелие стало полицейским уставом. Местные православные церкви, теперь существующие, суть сделочные полицейско-политические учреждения, цель которых успокоить наивно верующие совести одних и зажать крикливо протестующие рты других. Обе эти цели приводят к третьей, самой желанной для правящей церковной иерархии, – это полное равнодушие мыслящей и спокойной части общества к делам своей местной церкви: пусть мертвые хоронят своих мертвецов.

Русской Церкви как христианского установления нет и быть не может; есть только рясофорное отделение временно-постоянной государственной охраны".

Это Василий Ключевский, великий русский историк, специалист в том числе в области церковной истории. Дневниковые записи, наброски к лекциям. Все признаки разжигания: повезло, что умер сто лет назад, в мае 1911 года.

4.

В официальных документах, письмах, проповедях современной Русской православной церкви Христа и его учение упоминают реже, чем нашу богоспасаемую власть и столь же богоспасаемое воинство. И это гораздо опасней и серьезней, чем все финансовые злоупотребления отдельных иерархов, все, о чем с таким упоением говорит квазилиберальная общественность. Меня совершенно не занимает вопрос, сколько стоят часы Патриарха, – он имеет право на любые часы; мне неважно, участвует ли Церковь в бизнесе, – в сегодняшней России без участия в тех или иных сомнительных финансовых операциях выжить нельзя вообще, повязывать все население нечистыми делами как раз и есть одна из тайных практик власти, ее собственная эзотерика. Точно так же я отношусь к борьбе с привилегиями: быдлом надо быть, чтобы против них протестовать. Привилегии для меня – нечто вроде мигалки на скорой: не столько преимущество, сколько ответственность. Если элита работает – пусть она живет как элита; не то плохо, что у нее есть привилегии, а то, что они ничем не обеспечены. Собственно, без них и элиты не бывает – но тут у нас та же система ниппеля: все отвратительное берем, от всего позитивного с гениальным чутьем отказываемся. Привилегии есть – ответственности и прорыва нет.

На все это можно было бы не обращать внимания, не говорить об этом вообще – но суть проблемы в том, что без Христа из исторического круга никак не вырваться. Именно христианство дает начало истории, то есть сознательному деланию собственной судьбы. Атеисты будут возражать, и прекрасно – сказано же: "Откроюсь не искавшим Меня". Способность действовать против личной выгоды и природной циклической логики, жить в согласии с убеждениями, а не с общими правилами – вот едва ли не главное в христианстве, и не следует, на мой взгляд, все время подменять эту простую и ясную бытовую практику мистикой, разговорами о стяжании Духа Святого и о непрерывной молитве. Духа Святого никогда не стяжает тот, кто живет по-свински и среди свинства, сносимого равнодушно и бездумно; никакое презрение к миру не искупает равнодушия к творящимся на твоих глазах мерзостям. Духа Святого не стяжает суеверный трус и высокомерный отшельник, делающий все, как толстовский Сергий, ради людской славы. Государственник, апологет насилия, сторонник кесаря и подавно не имеет никакого морального права говорить о своем христианстве – он верит не в Христа, а в тех невеликих инквизиторов, которые давно уже стоят прочной стеной между Христом и Россией. Проблема официальной русской Церкви сегодня именно в том, что к власти она ближе, чем к Христу, что государственная традиция для нее дороже огненной Христовой истины, что живое богообщение она подменила патристикой, что никакое знание греческих и латинских текстов не заменит богословия, учитывающего современные реалии. Можно сколько угодно твердить в ответ на это: "Вы не знаете", "Вы внешние", "Вы когда в последний раз причащались и постились ли?" – но от главного вопроса никуда не деться. Соблюдение обрядов, молитва, пост, смирение – не замена мысли, и боюсь, что система обрядов и дисциплинарных мер давно уже служит не пробуждению, а усыплению духа: как же, пощусь, все в порядке! Без Церкви ни одна страна еще не выбралась из исторического тупика, без Христа нет истории, без духовного преображения нет Царства Божия. А способна ли русская Церковь в нынешнем своем состоянии сыграть эту роль в российской истории – роль, без которой страна так и останется навсегда в доисторическом болоте, – я не знаю, и никто сегодня не знает. Говорю сейчас не о сотнях священников, исполняющих свой долг ревностно и самоотверженно, – это было бы все равно что в ответ на любые разговоры о проблемах современной российской культуры восклицать: "А как же самоотверженные провинциальные библиотекарши!" Хорошо бы сделать что-нибудь, чтобы в жизни этих самых библиотекарш появилось не только отчаяние при мысли о своей бесполезной миссии, но и надежда, и смысл, и чувство общего дела.

Иногда мне кажется, что истинно верующий для этой Церкви опасней, чем равнодушный, машинально крестящийся, ценящий в Пасхе главным образом разговление: у верующего есть вопросы, и ответы вроде "смиряйся" или "сие есть тайна" его уже не удовлетворяют. Никакой помощью больным, никакой благотворительностью эти вопросы не снимаются. Можно отмахиваться от любых критиков Церкви – но невозможно отмахнуться от страны, которая без христианства обречена на язычество и на дурную бесконечность повторений, третьего не дано.

С нынешним православием, для которого диалог с обществом сводится к официальным пасторским поездкам, одергиваниям и угрозам, ее будущее проблематично.

5.

И Толстой, и Случевский, и Чехов ничего с этой косностью не сделали.

И когда видишь поток льющейся на тебя грязи, когда видишь торжествующее хамство, сознающее себя в расцвете сил, в полном праве и безнаказанности, – поневоле хочешь опустить руки. В самом деле, слова "Кому Церковь не мать, тому Бог не отец" – не из Евангелия, абсолютной истины за ними нет, есть лишь патент на истину. Иной раз хочется любить идею Церкви, не подходя к конкретной церкви, – как хочется иной раз любить Россию из какого-нибудь безопасного далека.

Но можем ли "мы" отдать "им" Россию?

Можем ли мы отдать им Христа?

Не наша ли первейшая обязанность – напоминать о религии отваги и свободы, творчества и самоотверженности, нестяжательства, риска и любви?

Если Бог за нас – кто против нас?

Дмитрий Быков

"СНОБ", 7 ноября 2011 г.

 


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-20 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования